Одно слово за раз. AU «Трилистник»

— Декабрь 1993 —

      В углу сияла ёлка, наряженная к Рождеству. Из своего кресла перед камином Орсон Вуд отрешённо наблюдал за переливами зачарованных огней на присыпанных снегом ветках. Красная вспышка — Экспеллиармус; жёлтая вспышка — Конфринго; синяя вспышка — Редукто; зелёная вспышка — Авада…       Руки задрожали, и стакан с огневиски выскользнул из пальцев, с глухим стуком упал на ковёр, расплёскивая содержимое. Орсон зажмурился и со всей силы сжал кулаки, гоня прочь наваждение. И пусть он одолел приступ быстро, полировавший метлу Оливер всё равно заметил.       — Пап, ты чего?       — Ничего, сынок, не обращай внимания… Вспомнилось кое-что.       — Война? — спросил Олли осторожно, но с интересом. Орсон практически ничего не рассказывал сыну о тех тёмных временах: слишком больно. До сих пор. И вряд ли когда-либо эти воспоминания перестанут ранить. — Пап?..       — Да, Олли, война, — тихо ответил Орсон и поднял взгляд на каминную полку. Там за рядом снимков счастливой семьи притаилась старая фотография в простой белой раме — самый дорогой сердцу Орсона кадр с их с Милли свадьбы.       Отложив метлу и тряпку, Олли поднялся, оправил джинсы и шагнул к камину. Тот уже не был слишком высок для него: за последние пару лет Олли вытянулся, возмужал, и теперь без проблем снял рамку. А в детстве так смешно прыгал в попытке дотянуться…       — Я бы хотел больше знать о них, — разглядывая лица на фото, негромко произнёс Оливер на границе с просьбой. — Я понимаю, тебе непросто говорить о них, о тёте Роксане, но мне стоит знать. Два года подряд Тот-Кого-Нельзя-Называть пытался вернуться, только Гарри каким-то чудом удавалось его остановить. А теперь Сириус Блэк, его ближайший сторонник, в бегах… Если это не близость новой войны, я не знаю, что тогда.       Чтобы оттянуть момент ответа, Орсон неторопливо наклонился и поднял с ковра стакан. Раненая нога отозвалась тупой неистребимой болью; по-хорошему, ему стоило воспользоваться чарами, но Орсон предпочитал делать хоть что-то сам. Мог он не так уж и много.       Он ничего не смог сделать, когда самые близкие люди умирали.       Из-за руки сына ему был виден лишь край фотографии — тот самый, в котором скромно пристроился Брайан. Их луч света, связующее звено их компании… Поттер погиб спустя считанные недели после того, как было сделано это фото. Маленькая группа кадетов-мракоборцев столкнулась с озверевшей бандой оборотней, — по чистой случайности, их не должно было быть там! Но они оказались — и все остались на месте. Не выжил никто.       После гибели Поттера Гринграсс утратил ориентир и смысл жизни. Он пошёл вразнос, и Отдел тайн забрал его. Никто, насколько знал Орсон, более никогда не видел Гринграсса и не слышал о нём. Орсон не пытался вызнавать: даже если он всё ещё жив, это уже не тот, не их Рафаэль, который ел сладости тоннами, неприятно шутил и расписывал мотоцикл Пруэтта защитными рунограммами.       Когда полыхнуло всерьёз, погибла Доркас, к тому времени старший мракоборец. Во время операции её отряд попал в засаду. Тот-Кого-Нельзя-Называть убил её лично.       Их бедовый Гидеон и Фабиан сражались дольше всех. Усилия Пруэттов всегда были направлены на защиту мирных людей: волшебников и маглов. Братья продали свои жизни за дорого: из пяти Пожирателей, загнавших их тогда в угол, в живых остался только неубиваемый ублюдок Долохов.       Последней ушла сестра. Ещё в начале войны Роксана бросила спортивную карьеру и устроилась в аптеку при госпитале имени святого Мунго. Через неделю после похорон братьев Пруэтт Рокси влила в себя смертельную дозу Напитка живой смерти. Она не оставила никакой записки, но Орсон знал: гибель Фабиана сломала Роксану. Его бодрая, весёлая сестрёнка потеряла веру в то, что весь этот ужас когда-то закончится. До Хеллоуина 1981-го оставалось меньше месяца.       Его пробрала холодная дрожь, стакан вновь выскользнул из пальцев — но на этот раз Олли его подхватил, поставил на каминную полку и виновато улыбнулся.       — Прости, я не хотел бередить.       — Но ты прав, мой мальчик. Ты прав, — вздохнул Орсон и жестом попросил дать ему рамку.       Удивлённо, словно не веря в происходящее, Олли приблизился и подал ему фото, а сам уселся на ковёр у ног отца. Молча уставился на него, затаив дыхание, — и эта осторожность, почти деликатность его по-гриффиндорски пробивного мальчика вызвала у Орсона улыбку.       Больше всего на свете Орсон гордился сыном. Он продолжал жить исключительно ради Олли.       — Этот снимок был сделан в семьдесят четвёртом, и это был последний хороший год, когда все мы были живы и счастливы. После наступил мрак… Однако до него были одиннадцать замечательных лет, и начну я, пожалуй, именно с них…