A Rhapsody for You and Me

Он вернулся в свою комнату в жутко спокойном тумане. Он не позволял себе ни о чем думать и отгонял все мысли, сосредоточив внимание на том, что было перед ним. Как только Вильгельм добрался до своего общежития и услышал щелчок дверной ручки за собой, клубящаяся серая масса отпустила его, и он, пошатываясь, попятился назад, прислонившись к деревянной раме, задыхаясь. Его дыхание участилось, пульс заколотился в запястье и шее. Его грудь болит, как и несколько часов назад, только на этот раз нет Симона, который вернул бы его на землю. Симон. Симон с его сверкающими глазами, идеальной линией подбородка и, пожалуй, самой очаровательной улыбкой, которую он когда-либо видел. То, как мило его лицо морщится само по себе. Не говоря уже о самых мягких губах, которые он когда-либо... Но он не такой. Не такой, понимаете? Не такой... Он даже не может заставить себя подумать об этом слове. Это кажется слишком пугающим, слишком серьезным, чтобы столкнуться с этим прямо сейчас. В любом случае он не может. Короли не могут. По крайней мере, в этой стране - нет. Его мать и отец крепко держатся за традиции своих предков, не в последнюю очередь за то, чтобы принцы выросли, женились на хорошей девушке благородного происхождения, произвели на свет наследников и всю жизнь служили короне и стране. Но Симон... Симон заставляет его голову кружиться и в то же время успокаивает. Симон заставляет его губы растягиваться в улыбке почти по собственной воле. Симон вызывает у него желание сказать: "К черту монархию". Он никогда не любил свою жизнь. Он никогда не просил об этом, всегда чувствуя себя самозванцем в собственной семье. Симон, кажется, видит это, понимает без лишних объяснений. (Даже Эрик никогда не понимал истинной глубины его чувств - слава богу, что он законный наследник, а не Вильгельм). Потирая грудь так сильно, что ткань натирает кожу, он позволил себе подумать о том, как он притянул Симона к себе после того, как тот дважды поцеловал Вилле, а затем попытался уйти, когда Вилле сделал ужасную попытку объясниться. Он отчаянно обхватил бедра юноши, чтобы удержать его рядом. Симон так нежно прижимался к нему, аккуратно располагаясь между ног Вилле. И в конце концов, именно Вилле преодолел последний миллиметр расстояния между ними... и не отстранился. Молния электричества пронеслась по его венам от этого прикосновения. Он целовал не так много девушек, и сам акт поцелуя все еще казался ему немного непривычным. (Куда положить голову, чтобы не столкнуться носами? Как ты должен <i>дышать?</i>) Но в его нутре зародилась новая, странная уверенность, и он двигал губами со страстью, которая удивила его самого. Симон был меньше его. В какой-то момент он поднял руки и обхватил ими плечи Вилле, и эта часть не сильно отличалась от поцелуя с девушкой, правда. Острая плоскость его груди, угол бедер, коротко подстриженные кудри, уложенные вокруг головы... это совсем другое. И не менее приятное. Это было хорошо, это было... правильно. Как будто он даже не знал, чего ему не хватало, пока не появился Симон, взял его руку в свою и показал дорогу. Он не уверен в том, кем он стал. Кем бы он ни был, его определенно, точно, на сто процентов влечет к Симону, который, как он подозревает, может быть чем-то вроде солнечного луча в человеческом обличье за все то тепло и свет, которые Вилле чувствует, находясь рядом с ним. И он точно хочет поцеловать его снова, по крайней мере, это он точно знает. А еще ему бы очень хотелось запустить пальцы в эти чертовы кудри и помять один из них между подушечками пальцев. "Надо было сделать это сегодня вечером", - с сожалением подумал Вильгельм, падая на подушку и внезапно обессилевая. Он был немного занят тем, что Симон делал своими губами и языком, и тем, как стройные бедра мальчика ощущались под его ладонями... Он хотел бы еще много чего сделать с Симоном. Но он не может. Не может. Он же принц, ради всего святого. Это неоднократно с рождения вдалбливалось в него. Долг превыше всего. В последнее время у него было достаточно проблем и неприятностей. Он не может просто делать то, что хочет, когда хочет, только потому, что хочет этого. У него не может быть этого... что бы это ни было, с Симоном, как бы сильно он этого ни хотел, верно? Верно?..