Разбитое сердце

Сидя на подушках за низким столиком, Зюльфикяр паша завтракал в оглушающей тишине, когда мимо него, как будто его здесь совсем не было, прошла его супруга, Хюмашах султан, одетая привычно за последние месяцы в чёрное, и вышла из дворца. Паша тяжело вздохнул. Уже несколько месяцев продолжалось вот это их параллельное сосуществование во дворце. С тех пор как он сообщил Кесем султан, что Искандер — шехзаде, а она сразу же всё рассказала обо всём Повелителю, и он… Зюльфикяр считал, что поступил более чем справедливо, отпустил невиновного и казнил Сафие султан, которая это заслужила, но Хюмашах… Конечно, она любила свою мать, и он не ожидал от неё спокойствия. Но он надеялся, что со временем она сможет понять и принять случившееся, оценить милосердие, проявленное Повелителем, и у них снова будет всё хорошо. Но… Легче не становилось. Месяц за месяцем становилось как будто только хуже. Хюмашах сильно изменилась, как стала совсем другим человеком, не похожей на саму себя, и он не узнавал её. «Хюмашах султан горем убита», — сказал ему на похоронах Бюльбюль-ага. И это действительно было так, Хюмашах не снимала чёрное, перестала носить украшения, ни на что не реагировала и почти всё время проводила в личных покоях, где было постоянно темно, а шторы на окнах были опущены. И, находясь в Топкапы, особенно во дворцовом саду, он всё чаще и с горечью вспоминал их последний праздник здесь, когда они вместе с семьёй Повелителя собрались за одним столом, и Хюмашах была счастлива, солнечно, тепло улыбалась ему. Сейчас она мало ела, почти постоянно лежала в постели и плакала, выходя из покоев только для того, чтобы поехать на могилу к матери, куда, скорее всего, она ушла и сейчас. Или… Несколько раз проследив за ней, он видел, как она встречается с Искандером, который не уехал из Стамбула, не выполнил приказ султана. И он должен был сообщить об этом, но в этот раз у него почему-то не было на это ни сил, ни желания. Он просто тихо ушёл, замечая, как только в такие моменты, когда Хюмашах обнимала брата, в её потухшем взгляде появлялся пусть небольшой, но огонёк, снова возвращающий ей её прежний интерес к жизни. В остальное время она была печальной и молчаливой. Выглядела уставшей, словно даже и резко постарела лет на десять, и в её золотистых локонах стала проглядывать седина. Иногда он видел её за книгой, но часто она смотрела на неё каким-то застывшим, невидящим взглядом. И казалось, что её душа была где-то далеко, в прошлом… Несколько раз он пытался окликнуть её, но сначала его не слышали, а потом на него поднимались потухшие, грустные, моментами заплаканные глаза, в которых тут же при взгляде на него вспыхивал огонь, но не прежнее тепло, как укутанный которым, он ощущал себя живым. Его супруга захлопывала книгу и молча, резко уходила в свои покои. Она говорила только с приходящим иногда Бюльбюлем и редко отдавала распоряжения слугам. Никогда, категорически — не с ним. Они просто сосуществовали в одном дворце, как она и сказала ему, когда всё только случилось. Её голос, прежде ясный, мягкий, но с властными интонациями, теперь звучал тихо, снова с какой-то невероятной усталостью и никогда ранее не свойственной неуверенностью. Сейчас Зюльфикяр вынужден был признать, что тяжело, сложно переносил это. Он убеждал и убеждал себя, что Сафие султан заслужила свою участь, а он никак не мог поступить иначе, но что-то внутри него, словно его не слушало, видя настоящие, как из самой глубины её сердца, которым она раньше его любила, страдания Хюмашах, он испытывал угрызения совести, моментами особенно жгучие. Что-то он сделал неправильно. Его душа болела? Это было для него новым чувством, давно забытым, что он оставил в прошлом, чтобы не было больше никогда так больно. Он похоронил свою душу, а сейчас она ожила? Рядом с Хюмашах она ожила? И болит? И оно же, это чувство, ему подсказывало, что ничем он не поможет, а если подойдёт, как, ничего не понимая, сделал на похоронах, так сделает только хуже, больнее. Он может только смотреть и молчать. Любые слова утешения будут здесь бесполезны, нет, даже не так, они только сильнее заставят сердце Хюмашах кровоточить. — «Что случилось, уже не изменить», — думал паша. — Время залечит эту рану, боль Хюмашах утихнет… Только время, — тихо прошептал мужчина. — Я надеюсь… *** Хюмашах уже несколько часов неподвижно сидела на коленях перед свежей могилой матери, не отрывая взгляд от надгробия. Она продолжала плакать, нежно теребя рукой землю, словно поглаживая её. И воспоминания вихрем проносились у неё в голове ужасными образами прошлого… Она как наяву видела, как прижимает бездыханное тело матери к себе. И её прекрасные голубые глаза, в которых она всегда видела гордость собой, были потухшими и смотрели куда-то вдаль, словно сквозь неё. А дальше всё как в тумане. Омовение, похороны… Хюмашах сглотнула и скривилась от боли. Ей хотелось кричать, кричать! Чтобы этот кошмар закончился, и она проснулась. И всё это оказалось неправдой и страшным сном, и она снова могла обнять маму, просто обнять её, слушая тихие удары её сердца. Но она могла только безмолвно смотреть, слушая, как гроб с глухими ударами исчезает под слоем земли. И чувствовать, как сердце разрывается от невыносимой боли, огненная, она в груди становилась только сильнее. *** — Госпожа, — с поклоном обратился к Хюмашах подошедший Бюльбюль, когда она, сдерживая слёзы, стояла у окна, смотря на улицу. — Если бы я могла, я бы укрыла матушку от всех и увела её отсюда, но у меня нет сил, я даже не могу быть рядом с ней, потому что знаю, мама не хочет, чтобы я видела её сейчас! Я совершенно беспомощна и могу лишь стоять здесь и наблюдать, как вокруг моей матери, когда она так уязвима и стоит на коленях у дверей дворца, кружат все эти стервятники, ожидающие её падения! — Хюмашах скривилась от боли, прижав руку к сердцу. — За что мне этот ад, Бюльбюль? Что я сделала? Я была искренней, только искренней… — Мне очень жаль, госпожа, — с сочувствием произнёс верный слуга. — И… Простите, но Зюльфикяр паша просил передать, что хочет видеть вас. — Зачем? — Хюмашах с тревогой посмотрела на Бюльбюля и снова вернулась к окну. — Не знаю… — Я не оставлю матушку одну. — Паша сказал, это касается шехзаде Искандера. Вновь бросив взгляд на Бюльбюля, Хюмашах приложила руку к окну, ровно там, где была матушка, нежно обведя её силуэт, и тяжело вздохнула. — Хорошо. Оставайся с матушкой, Бюльбюль, не оставляй её. — Конечно, госпожа. Хюмашах сделала несколько шагов и остановилась, смахивая слёзы. — На улице становится прохладно… — Хюмашах сглотнула. — Я понял, госпожа, я схожу за пледом, не волнуйтесь. Хюмашах кивнула. Покои хранителя султанских покоев. — Зачем ты хотел видеть меня, Зюльфикяр? Что насчёт моего брата? Говори быстрее, матушка там одна! — Хюмашах… Повелитель помиловал Искандера. — Правда? — лицо Хюмашах на миг осветилась радостью. — Ты не обманываешь меня? Зюльфикяр… Паша отрицательно покачал головой. — Он должен только уехать из Стамбула и никогда здесь не появляться. — Какая чудесная новость! — выдохнула госпожа. — Мне нужно обрадовать матушку! — И Хюмашах уже хотела уйти, но в этот момент, посмотрев на мужа, она нахмурилась. — Ты не смотришь мне в глаза… Почему, Зюльфикяр? Что ты скрываешь от меня? Моего брата… И в этот момент Хюмашах почувствовала такую резкую боль, что невольно, схватившись за грудь, упала на колени. Внутри всё словно жгло, пылало, боль была такой сильной, как кто-то пытался ей вырвать сердце. Все эти симптомы были похожи на сердечный приступ, но она знала, что это не он. Это… — Матушка! — Хюмашах тяжело, но резко поднялась и уже хотела выбежать из покоев, когда почувствовала, как муж схватил её за руку. — Что ты делаешь, Зюльфикяр? Отпусти меня! Там мама… Отпусти, мне нужно! Мужчина опустил глаза. — Нет, Хюмашах, тебе не нужно быть там, не нужно… — Тихо прошептал бывший янычар. Хюмашах растерянно смотрела на мужа, чувствуя, как её сердце вырывается из груди. — Что он с ней делает? — прошептала она дрогнувшим голосом. — Уводит снова в темницу… Но в следующий миг в её глазах отразилось ужасное понимание, и Зюльфикяр увидел, как в них разрастается гнев. — Отпусти меня! Отпусти меня сейчас же! Матушка! Мама! — Хюмашах отчаянно вырывалась, нанося удары в грудь и по лицу мужа. — Отпусти, — с уже почти потухшим взглядом обреченно прошептала Хюмашах. Зюльфикяр неосознанно слегка ослабил хватку, и этого хватило, наконец, Хюмашах вырвалась, бросившись бежать по коридорам к главным воротам дворца. — Аллах, пожалуйста, умоляю, защити её! Защити её… Защити её, — шептала она. — Дай мне силы успеть… Успеть, прошу, умоляю! Выбежав из ворот дворца, Хюмашах бросилась к матери и, увидев, что она находится на грани потери сознания, подхватила её на руки. — Матушка, что с вами?! Хюмашах осматривала мать, ища на ней раны, но не видела ничего, пока, продолжая держать Валиде, не почувствовала на своих руках что-то тёплое и липкое. Опустив взгляд, она увидела маленькую точку на груди матери и как рядом с сердцем распространяется кровяное пятно. — Мама! Мама! — голос Хюмашах был наполнен ужасом и дрожал. — Матушка… Мама… Держитесь, прошу! Держитесь!.. Кто-нибудь, кто-нибудь, помогите мне! Позовите лекаря! Позовите лекаря… — сжав плед, Хюмашах изо всех сил прижала его к большой ране на спине матери, стараясь остановить кровь. — Быстрее, Бюльбюль! — Хюмашах опустила Валиде на землю, продолжая изо всех сил давить теперь на грудь. — Остановить кровь, остановить кровь, — шептала она, — нужно остановить кровь. Всё будет хорошо, всё будет хорошо. Остановить кровь… Но лужа крови на земле стремительно разрасталась, а в голосе Хюмашах звучало уже нескрываемое отчаяние. — Матушка… Нет… Нет… — она смотрела, как голубые глаза матери с каждой секундой становятся всё более пустыми. — Не бросайте меня, не оставляйте меня! Мама! Мамочка! Где этот лекарь?! Бюльбюль! — кричала Хюмашах, чувствуя, как сердце останавливается. — Нет… Нет… Хюмашах знала, что всё кончено, она опоздала, но с остервенелым отчаянием продолжала надавливать на грудную клетку, надеясь заставить сердце вновь биться. Вдохнуть воздух в лёгкие и снова толчок, толчок, толчок! Не сдаваться, нельзя… Нельзя… Ведь это значит смириться, признать и поверить, что мамы больше нет, что она её потеряла, а она не могла, не хотела в это верить. И знала, что никогда себя не простит. Хюмашах билась и сражалась над Валиде очень долго, не обращая внимания на собственную усталость и не замечая ничего вокруг, пока до неё вновь не донёсся тихий голос Бюльбюля, полный сочувствия. — Госпожа… Госпожа… Хватит… Хватит… Перестаньте, — ага сглотнул. — Мне жаль, но всё кончено… Хюмашах невидящим взглядом посмотрела на верного слугу, а затем снова вернулась к матери… Всё было кончено… Бесполезно… Матушка ни на что не реагировала, она лежала неподвижно, мертвенно-бледная, и смотрела застывшими глазами в небо. — Нет… Нет, матушка… Вы нужны мне… Вы… Рядом со мной… Рядом… — Хюмашах словно оцепенела, затем дрожащей рукой закрыла глаза Валиде, и на несколько минут воцарилась оглушающая тишина… Хюмашах сжала губы, запрещая себе кричать, и её безмолвные слёзы падали на платье, смешиваясь с кровью. Она была безутешна. Подняв Валиде, она крепко прижала её к себе, осторожно укачивая. И беззащитно, уткнувшись в грудь матери, зарыдала. Внутри всё разрывалось от боли. — Нет, нет… Этого просто не может быть! Не может быть! Простите… Простите меня, матушка… Я… — шептала Хюмашах сквозь надрывные всхлипы. — Это я… Я во всём виновата… Только я! Я должна была молчать… Я совершила ошибку… Я не должна была доверять ему, простите, простите меня! — простонала Хюмашах с обречённым отчаянием, словно чувствовала боль по всему телу. — Госпожа… — Уйдите отсюда! Все уйдите! Оставьте меня! — Раздался хриплый голос. — ПОШЛИ ВОН! — Хюмашах… Хюмашах вздрогнула, чувствуя, как в сердце разгорается пожар ненависти. — Убирайся отсюда! — прошептала она сквозь зубы. — НЕ СМЕЙ ПРИБЛИЖАТЬСЯ КО МНЕ! — Хюмашах, — раздался снова растерянный голос. — Что?! ЧТО! Что тебе ещё нужно от меня?! Что?! — обернулась Хюмашах, сквозь пелену слёз, застилавших ей глаза, смотря на своего мужа. Тот сглотнул, стараясь не смотреть на неё. — Я… Я должен выполнить приказ Повелителя… Мне приказали похоронить… Сафие Султан на дороге… — НЕТ! — бережно отпустив Валиде, Хюмашах вскочила, чуть не потеряв равновесие и изо всех сил сжав кулаки. — Этого не будет! Моя матушка — Валиде султан, её кровь пролили! — произнесла Хюмашах сквозь зубы. — И я не дам ещё выкинуть её у дороги! Мне всё равно, что приказывает твой Повелитель! Только через мой труп ты выполнишь этот приказ, Зюльфикяр! — Хюмашах пристально смотрела в глаза мужу. — Хюмашах… Не надо так… Приказ Повелителя… Ты не можешь ему противостоять. — Это мы ещё посмотрим… — ответила Хюмашах с непреклонной решимостью. — Ахмед может отказать матушке в чести, но я по-прежнему её дочь! — Хюмашах сглотнула. — Да, я не похороню её рядом с Мехмедом, как Валиде султан, но я… Провожу матушку в последний путь и… — Хюмашах закрыла глаза, чувствуя, как дрожит. — Бюльбюль. — Госпожа, — ага поклонился. — Помоги мне… Я… Я не смогу… — Хюмашах тяжело сглотнула. — Я буду рядом… Я не смогу всё организовать одна… — Конечно, госпожа, положитесь на меня. Я всё сделаю… Хюмашах кивнула. — Сделай… Всё, как необходимо… Я дам тебе любые средства. — Хюмашах… Огненный взгляд вновь посмотрел на Зюльфикяра. — А если таки потребуется, я возьму лопату лично и похороню матушку! Но моя мать не будет лежать у дороги, и никто из дворца к ней не приблизится! *** — Простите, матушка, я не смогла похоронить вас в Айя-Софии, рядом с отцом и Мехмедом. Но обещаю вам, я поговорю с Ахмедом, я всё сделаю… Я встану перед ним, перед Кёсем на колени, если потребуется… — Хюмашах сглотнула. — Я сделаю, как только смогу, сейчас у меня совсем нет сил. Мама… Матушка… Я скучаю… Мне так вас не хватает, вашей улыбки, тёплых глаз, которыми вы гордитесь мной… Наших вечеров, обсуждений… — Хюмашах закрыла глаза. — Я невыносимо скучаю по всему, что связано с вами. Каждый миг хочу оглянуться и увидеть вас рядом. Рядом со мной! Но с тех пор как я потеряла вас, каждая секунда кажется мне вечностью, каждая минута — целым днём, бесконечным и пустым, бессмысленным днём. Я стала бояться, никогда не боялась, а сейчас боюсь, сама не знаю чего, наверное, всего… Жизни… Я каждый раз теперь я должна с этим бороться, бороться с собой. Только здесь мне спокойно, но очень больно… Потому что я… Я люблю вас, матушка, и этого всего не должно было произойти. Вы были здоровы… Вы были рядом со мной. Не могу дышать без вас, как что-то давит на меня. Я задыхаюсь, мамочка! Внезапно, почувствовав чужое присутствие, Хюмашах обернулась, подняв голову, посмотрела в сторону, но тут же вновь опустила усталый взгляд. — Что ты здесь делаешь? Зачем ты пришёл? Ты же знаешь, я не хочу видеть тебя, а тем более здесь, Зюльфикяр! — Знаю, прекрасно знаю, — паша тихо подошёл к Хюмашах. — Но ты не приходишь домой, даже не появляешься в Топкапы… — Пока в этом дворце есть султан Ахмед, я больше не переступлю его порог! И если он хочет, или если ты за этим пришёл, можете казнить меня прямо здесь! Паша дёрнулся как от удара. — Хюмашах… Не надо… Я пришёл сам, — совсем тихо произнёс мужчина. — А дом… Как видишь, я часто сюда прихожу. Отныне мой дом здесь, а пока я могу, и покои моей матери остаются покоями моей матери, я предпочитаю быть в Старом дворце, а не где-либо ещё! Зюльфикяр стоял, опустив голову. — Но… Ты здесь уже несколько часов. — Не надо… — Хюмашах усмехнулась. — После всей боли, что ты мне причинил, не надо изображать заботу обо мне и беспокойство! — Я… Защищал Повелителя… Я должен был так поступить… — Да, Повелителя, но не меня, правда, Зюльфикяр? Меня защищать не нужно, ты женился на мне просто для собственного удовольствия. — Хюмашах… — Ты использовал меня, моё доверие к тебе. Это факт. Ради своих целей ты поступил так со мной… Воспользовался моей искренностью. Для тебя это легко оказалось возможным, потому что вспоминаешь ты обо мне, как о своей жене, и заботишься, как сейчас, ты только тогда, когда лично тебе это удобно, тепло и ничего от тебя не требует, а иначе я для тебя просто не существую. Почему-то ты считаешь это нормальным. Забыть обо мне, когда что-то тебе не нравится, и вспомнить, когда всё хорошо. И я должна это понять, но я не понимаю, я считала тебя своей семьей, доверяла тебе, захотела поверить чуть ли не с первой нашей встречи, а я всегда забочусь о своей семье, спасаю ей жизнь, если ты не забыл… Зюльфикяр опустил глаза. — Для меня это нормально и правильно, я защищала тебя, отстаивала твоё присутствие рядом со мной в моей жизни, тогда как ты делаешь другое, тебе легко разрушить мою жизнь и оставить меня в одиночестве. Элементарно. И это твой выбор и твоя ответственность, больше ничья. Ты не выбрал меня, ты не мог, как ты говоришь, так почему сейчас, после всего, я должна выбрать тебя? И ты этого ожидаешь? Я тоже не могу. И ничего тебе не должна, как и ты мне! — Но Хюмашах! Твоя Валиде… — Не смей трогать мою мать! — Предостерегающим голосом произнесла Хюмашах. — Особенно здесь! — Она виновата… Она заслужила случившееся… Та ночь… Весь дворец был в крови! Ты ведь знаешь, что я говорю правду, но никогда её не признаешь! Но ты ведь не такая, как твоя мать… Хюмашах сжала губы в тонкую линию, пытаясь сдержать гнев, смешанный с горечью, болью, поднявшийся в душе. И с огромным трудом ей это удалось. — А что заслужил ты, Зюльфикяр? — спросила Хюмашах тихо, но с угрозой в голосе. Она подняла глаза на мужа и усмехнулась. — Ответь сейчас на этот вопрос хотя бы себе. Зюльфикяр, поражённый, молчал. Хюмашах снова посмотрела на могилу. — Не такая, как мама… А знаешь, в детстве мне говорили, что мы неуловимо похожи, и я невероятно гордилась этим. Я хотела быть такой же сильной, любящей и самоотверженной, как она… — Хюмашах грустно улыбнулась. — Я ведь такая, правда? И не так мы уже и не похожи, но ты никогда не интересовался, какой я могу видеть матушку, и что эта картина может очень отличаться от твоей… — Она использовала тебя, причинила боль! Хюмашах нервно рассмеялась. — А вот здесь не тебе её судить! Ты поступил со мной не лучше, а даже хуже! Ты использовал меня осознанно, потому что тебе так было удобно, прекрасно зная, как мне будет больно! Матушка же совершила ошибку, но потом сделала всё, чтобы показать мне, как она сожалеет, и чтобы я ей снова доверяла! И с Искандером… Матушка никогда не хотела ему плохого… — Хюмашах сглотнула, смахнув выступившие слёзы. — Чтобы спасти его, защитить, она отдала свою жизнь, а что сделал ты, говоривший мне о любви как к сыну?! Сдал его Кёсем! Пусть даже она тебя обманула и использовала, как ты меня. Ты заслужил это! Но ты ничего не сделал для Искандера, хотя говорил мне о любви к нему, как и о любви ко мне, а тебе наивно верила, так ещё и после этого всего ты удержал меня, остановил, не пустил к матушке, как будто имеешь право на это! А я ведь могла успеть! Могла! Закрыть её собой… Если бы снова не ты! Хюмашах поднялась. Её потухший взгляд когда-то тёплых зелёно-карих глаз, опущенные плечи — всё говорило о том, что перед Зюльфикяром был человек, который смертельно устал. — Моя Валиде не была ангелом, конечно… — Хюмашах вновь смотрела на могилу. — Но и я не он… Как видишь, совершаю ошибки… Я до сих пор наивно верила в справедливость и лучшее, и здесь мы не похожи, я знаю это, но благодаря кому я сохранила эту веру? Матушка подарила мне чудесное детство, годы счастья, где я чувствовала себя самой любимой и счастливой дочерью на свете… А легко говорить о доброте и о доверии, быть такой, когда у тебя есть всё. Когда у тебя есть опора и защита, а это всё было у меня только благодаря матушке и тому, что она делала во дворце для защиты меня, моих братьев и сестёр. Из нашего дворца выносили девятнадцать гробов, а я беспомощно прижималась к ней, как прячась за ней от этой действительности. А моя мама, вопреки всему и всем, своей боли, спасла моего братика. Она сделала всё, что она могла. Сделала ровно столько, сколько она смогла. И у неё разве был выбор поступить по-другому? Беспомощно плакать, как я, она могла? Нет, матушка не могла себе этого позволить. Мой маленький братик нуждался в её силе, я нуждалась в ней. И она была рядом с нами, а я могла плакать благодаря ей. Она подарила мне этот выбор. Подарила мне наши чудесные вечера, свободу и дала мне все возможности просто быть и стать собой, её любимой доченькой, оберегая, не скидывая на меня всю ту грязь, подлость, кровь и мерзость, которые, очевидно, были вокруг меня. С которыми она сталкивалась каждый день, как с этими гробами и предательством моего старшего брата, а я была за ней, понимаешь, за ней. И могла быть такой, какая я. Просто плакать в объятьях любимой мамы, которой самой сейчас было так больно, но она была рядом со мной. Я скажу это снова и снова, чтобы ты понял. Да, матушка не всегда была права, я знаю, когда она переходила грань, но она столько прошла, ей сколько требовалось сил, чтобы я и мои сестрёнки, братья чувствовали себя в безопасности, чтобы у нас был тыл и этот выбор, которого никогда не было у неё, в нашей реальности так она должна была стать безжалостной Сафие султан, но во всём этом она ещё смогла стать счастливой, и раз она могла мной гордиться, а ты даже полюбил меня, если не забыл, значит, она и сделала многое правильно. Защищалась и защищала меня, нас. Она была права, когда предупреждала меня о тебе, но оставила мне выбор. Ты — мой тот самый выбор, какой мне быть, как жить, и моя ошибка… — Хюмашах… — потеряно произнёс Зюльфикяр. Хюмашах вздохнула. — Всё это у меня есть и было только благодаря матушке. И поэтому я всегда буду уважительной, благодарной и любящей дочерью, и не ты, никто и ничто не вырвут это из меня и не обесценят! Это невозможно! Зюльфикяр не знал, что сказать. Он продолжал быть потерянным и только, наконец, видел, даже чувствовал, что Хюмашах было больно, безумно больно. Хюмашах подняла от могилы заплаканные глаза и решительно посмотрела на мужа. — Так что ты заслужил, Зюльфикяр? Ты ответил на этот вопрос? Или ты способен думать только о моей маме… Но при этом, не знаю за что, мстить мне. — Хюмашах… — выдохнул снова бывший янычар, каждое слово словно било его. — Наверное, за любовь к маме… — Хюмашах покачала головой, опустив взгляд снова к могиле. — Да, страшная вина… А у тебя мамы что никогда не было? Что ты не знаешь, не понимаешь, осуждаешь меня?! Воцарилось молчание. Зюльфикяра охватило тяжёлое предчувствие. — Риторические вопросы. Не отвечай. А ты… Всю оставшуюся жизнь прожить в одиночестве… Без семьи, без меня и Искандера… — Хюмашах снова смотрела на мужа. — Твои поступки привели тебя к этому. Конечно, твой Повелитель не даст мне развод, ведь ты для него герой, а я для вас преступница. Не должна и не имею права чувствовать ничего хорошего и вообще ничего к предательнице вашими глазами, поэтому нас будет объединять ещё дворец, мы будем в нём существовать, но для меня это ничего не меняет, я не могу и не буду жить и ложиться в одну постель с человеком, на руках которого кровь моей матери, чтобы ты меня в ней ещё испачкал… Я и так чувствую её и её тяжесть на своих руках с того самого дня… Я развожусь с тобой. Зюльфикяр болезненно дёрнулся. — Я развожусь с тобой. Я развожусь с тобой! — Хюмашах… — Хюмашах султан! — холодно отрезала она. — Ты не можешь по-прежнему обращаться ко мне без титула. Я — госпожа. Я — дочь Сафие султан! И отныне между нами нет ничего и быть не может. Всё было, наше счастье, и закончилось, Зюльфикяр. Ты всё разрушил для меня и всё обесценил. Я больше тебе не верю. И никогда не захочу снова поверить! — Ты сейчас злишься, но, возможно, твоя боль утихнет со временем… Я… — Боль? Ты думаешь, это просто боль? — Хюмашах вновь нервно рассмеялась. — Меня разрывает изнутри, словно миллионом острых игл. Это почти физическая боль, я каждый раз пытаюсь её хотя бы немного унять и постоянно чувствую себя уставшей, обессиленной. Я постоянно и мучительно уставшая. И я не могу отдыхать. Я не пью снотворное, никогда не пила, но без него я не могу спать, каждый раз, когда я пытаюсь заснуть, потому что больше не могу, я вижу это снова и снова. Как прижимаю безжизненное тело матушки к себе… Кровь… И её пустой взгляд, заставляющий моё сердце обливаться кровью… Такой раны мне ещё никто не наносил, я спасла тебе жизнь, не прошла мимо, благодарила Аллаха, что успела, а ты легко и просто взял и вырвал у меня сердце… Разве можно жить без сердца? — Хюмашах покачала головой. — Я не знаю, как жить в мире, где нет матушки, и я больше не чувствую её за своей спиной… Мир стал чужим. Жестоким, как никогда. Безжалостным и холодным… *** Вздрогнув, Хюмашах проснулась и открыла глаза. Осмотрелась, она сейчас в Старом дворце. Сердце сжалось от боли, но ей удалось немного поспать, ненадолго забыться во сне. Сев на постель, госпожа взглянула на свои руки. Крови нет, нет… Она почувствовала, как дрожит, и поняла, что хочет пить. Осторожно встав с кровати, Хюмашах подошла к столику, на котором стоял графин с водой. Потянувшись к нему, она замерла. Лунный свет, проникавший в спальню, осветил её, словно ударив. Она не в чёрном, не в чёрном, и в своих покоях, не у мамы, в своих, которые всегда занимала, когда оставалась в Старом дворце… У неё перехватило дыхание, и, забыв обо всём, она бросилась в покои матери. Открыла их и, прибежав к спальне, остановилась, тяжело дыша. Ей было страшно, до ужаса страшно потерять эту вновь обретенную надежду, от которой сердце сейчас было готово как выскочить из груди. Хюмашах выдохнула. Но она должна войти, должна. Глубоко вздохнув, Хюмашах дрожащей рукой толкнула дверь, входя в спальню матери. — Матушка… Матушка… Матушка… — проносилось у неё в голове, и Хюмашах не могла поверить своим глазам, смотря на постель, где мирно спала её Валиде. Опустившись на колени перед кроватью, она осторожно дотронулась до тёплой руки матери, ощущая на щеках слёзы. Улыбаясь, она перевела взгляд на лицо, волосы, грудь Валиде, которая медленно поднималась и опускалась. Не в силах больше сдержать свои чувства, дочь прижалась к руке матери, сжала её и поцеловала изо всех сил. — Хюмашах? — Сафие открыла глаза, удивленно и встревоженно смотря на дочь. — Что случилось? Что с тобой? Почему ты плачешь? — Матушка… Матушка… — с трудом выдохнула Хюмашах. — Можно я останусь сейчас с вами? — Конечно. — Сафие приподнялась, почувствовала, как дочь крепко прижалась к ней, и усилила свои объятья, ощущая, как Хюмашах дрожит. — Тише, моя прекрасная доченька, тише, всё хорошо, я рядом с тобой. Тихий и такой родной голос успокаивал, как и биение материнского сердца. В голове Хюмашах начали всплывать воспоминания. Она осталась в Старом дворце после встречи с Искандером… Он жив и вернулся, и с матушкой всё в порядке… Она не теряла её. Это был сон… Страшный сон… Все её близкие живы… Живы! — Тебе приснилось что-то очень плохое, доченька? Хюмашах, ты слышишь меня? — Не сейчас… Матушка… Пожалуйста… Не сейчас. Мне нужно поверить… Только не оставляйте меня, мама… Я прошу вас, не оставляйте меня. — Шш… — Сафие поцеловала дочь в макушку и обняла её ещё крепче. — Я здесь, рядом с тобой. Всё хорошо, моё сокровище, моя красавица, всё хорошо. Хюмашах ещё какое-то время всхлипывала, но в объятьях матери ей с каждой минутой становилось легче и спокойнее. Она чувствовала себя в безопасности, как в детстве, и думала, что этот сон… Он был словно реальность, она всё так остро чувствовала, но он ведь не повторится… Он никогда не повторится… — Всё хорошо, — тихо, тихо прошептала Хюмашах. — Всё уже прошло… Вы здесь. Рядом. Рядом. Вы рядом со мной! — Моя прекрасная доченька, шш, я здесь. Здесь. Хюмашах ещё сильнее обняла Валиде и закрыла глаза…