Катастрофа

Борис Щербина не видел академика Легасова с Вены. У него были подозрения, что у Валерия будут серьезные проблемы, и, когда он узнал, что не ошибся, то сразу приехал. Ему сразу не понравился яркий протестующий блеск в родных знакомых глазах. Борис Григорьевич хотел высказать ему, но, как только увидел его, сразу передумал. Как можно ругать этого человека, он не представлял. Все в нем было для него настолько мило. И отросшие за неполный месяц волосы, и руки, и то, как он забрал у Бориса Григорьевича пальто. - Ну, хорош, - заявил Щербина, раскрывая объятья. Он обнимал Легасова, вознаграждая себя за столько дней вынужденной разлуки. - Как здоровье-то? - спросил. Валерий улыбнулся немного смущённо, и начал говорить про то, что здоровье лучше ожидаемого. При этом он так смотрел на Щербину, словно бы тоже соскучился и теперь не мог насмотреться. - Ты бы позвонил, - сказал академик, - я бы подготовился. К чаю только... Он оглядел прихожую, но там к чаю ничего не нашлось. Кот Валерия гнул спину и тянул все четыре лапы в своем личном эквиваленте приветствия. Борис ещё раз обнял Валерия, задержал в объятьях. - Что врачи? - спросил он, помимо воли запуская пальцы в его волосы, пропуская между пальцев отросшие пряди. - Анемия небольшая, - заявил Валерий, как всегда, он был большим нелюбителем говорить о своих проблемах, - как ты? - Много лучше. Лекарство нашел вот, - он вынул баллончик, показал Легасова, тот взял и внимательно рассмотрел. - Вот почему у нас такого нет? - спросил. - Будет, дорогой, - сказал ему Борис Григорьевич. Академик повел его на кухню. Борис сел на треногую табуретку и требовательно заявил: - Героя тебе, теперь, конечно, не дадут. Не обижайся, тут ничего не попишешь. Легасов поднял на него глаза (он был занят моментальным накрываением стола). - Ты знаешь, я всегда работал не ради наград, - сказал он. - Речь идёт о настоящей опале, Валера, - сказал Щербина, - и в твоих интересах залечь на дно. По всей Европе ты на первых полосах газет. Все знают, ты схватил достаточно. Полечись немного, а потом садись за новую работу. На год, так. Преподавание можешь себе оставить. Потом, хорошо бы тебе сменить место дислокации. Подальше от Александрова, поближе ко мне. Не надоели ядерные реакции? Физикой газов нет желания заняться? Легасов чуть вазочку с клубничным варением из рук не выронил. - Борис, нам надо добиться переоборудования реакторов, - сказал он, - ты же знаешь... - Надо, - согласно сказал Щербина, - но не тебе. Ты отработался, мой дорогой. Легасов вздохнул глубоко, сделал округлый жест рукой, который Борис Григорьевич очень любил. - Я не могу просто бросить... - начал он, но Щербина перебил его. - Можешь. Прямо сейчас. Ты уже бросил, ты просто об этом не знаешь. Валера, - он встал, поставил табуретку рядом с его, положил руку на плечо академика, - ну, ты же не вчера родился. Ты все знаешь, ты это сто раз видел, - близость его лица, запах его туалетной воды, как всегда, дурили Борису Григорьевичу голову, - я не хочу, чтобы тебе было больно. Академик даже чуть-чуть прикрыл глаза от неожиданной ласки. Борис обнял его за плечи, положил теплую ладонь на шею и затылок академика. - Ты знаешь, как это бывает, - выдохнул Борис Григорьевич ему прямо в губы, - человек становится невидимкой. Тебя не слышат. А потом отказывают нервы. Валера, - позвал он, потянул ученого на себя, и усадил себе на руки, - Валерка, - шепнул ему в самое ухо, а потом погладил это ухо пальцами, для верности, - ну, не будь наивным, мое чернобльское солнце, дорогой, милый. Валерий обнял его, Борис пальцами водил по его лицу, лаская каждую чёрточку. Учёный склонил голову ему на плечо. Потом поднял ее и серьезно посмотрел на Бориса. - Пусть, - сказал он, - но я должен, Борис. Должен. - У тебя в этом деле теперь столько же полномочий, сколько у твоего кота, - заявил Борис Григорьевич, - прошу тебя, Валерка, ну, я знаю, ты у меня принципиальный. Но ты не поможешь, а навредишь своей инициативой. Оставь это дело мне. Не за год, потихоньку. Но все будет, Валерий. Не порти мне картину. Легасов гладил его короткие седые волосы на затылке. - Прости меня, Борис, - сказал он, и в голосе его прозвучала грусть, - я не отступлюсь. Не теперь. - Тогда ты умный дурак, - сказал Борис Григорьевич, и довольно грубо схватил его за бока, - Валерка. Радиация в голову ударила? Ты чего? Пропадешь. Причём, ни за что. - Я знаю, Борис, знаю, - академик поднял ладони кверху, как бы заранее сдаваясь, - но по-другому я не смогу. Не смогу. - Тебя будут трепать, как собаки кость, как пираньи добычу, у меня на глазах, - рявкнул Щербина, - ты сгоришь, как фитиль, весь до конца, а потом твой выбор, под поезд или на балкон, Валерий, пожалей меня, любимый, родной, не заставляй меня смотреть на это. - Я знаю, - сказал академик тихо, - прости меня, Борис. Верно, тебе лучше уйти, лучше забыть про меня. У меня правда не получится прекратить это, или я буду уже не я. Немного осталось, любимый, но это время я хочу прожить как человек, а не как... Он смолчал. Щербина схватил его на руки, отнес на диван, бросил его туда, сам лег сверху, стащил уютную вязаную кофту и принялся покрывать шею поцелуями. Легасов смеялся, и отстранял его руками, но больше для проформы. Министр распахнул на нем рубашку, оборвав несколько пуговиц, и принялся гладить голую грудь, покрытую редкими золотистыми волосками. - Борис, Борис, душа моя, с цепи ты сорвался? - уговаривал его Валерий, - что? Что ты делаешь? - Если всем можно пользоваться тобой, то мне - тоже, - рыкнул Щербина, - не может же быть такого, что им можно, а мне - нельзя. Он целовал любимый подбородок и межбровье, шею и ямочку между ключиц. Валерий обнимал его, гладил тонкими пальцами его спину, шею, голову, и вообще, куда мог дотянуться. Борис Григорьевич улёгся на него сверху, и Валерий почувствовал его возбуждение. - Я люблю тебя, - сказал ему министр, - я не дал бы никому бросить единый косой взгляд на тебя, не то что тебя в обиду. Что с тобой, Валера, это же не ты. Опомнись. - Все кончено, Борис Григорьевич, - Легасов отвернулся от него, - не знаю, простишь, нет. Но я по-другому не могу. - Это все радиация, - проворчал Борис Григорьевич, - все чертова зараза. Ты никогда бы не сдался, Валера. Валера, слышишь меня, не сдавайся. Не теперь. Не после того, что мы пережили вместе. Мы сможем многое построить, изменить. Но вместе. Не в одиночестве. В одиночестве ты погибнешь. - Сделай это, - попросил его академик, - сделай это со мной, а потом уходи. Борис Григорьевич обхватил ладонями его щеки. - Ты подумал, я пришел за этим? - спросил он, - Валерий, мое предложение для тебя в силе. Я помогу. Не ломай дрова, - он отпустил лицо ученого, для того, чтобы схватить его за талию, и притянуть его тело близко к своему. Валерий вздохнул. И Борис не выдержал - он принялся раздевать ученого, лаская его, и шепча "мой, мой". Достал презерватив и смазку - н-да, вот оно, скромное обаяние буржуазии. А хорошо, что КГБ не в курсе, что у него в портфеле. Быстро вошёл в тело своего любовника, двигался быстро и резко, как зверь, дорвавшийся до добычи. Но его любовник, казалось, был не против такого обращения. Он подавался навстречу Борису в ответ на каждое его движение. Им удалось достичь кульминации одновременно - Борис прижал своего любовника к дивану, и ощутил, как с его губ слетел стон, а тело конфульсивно дернулось под его весом. - Так бы давно, - сказал ему Борис. - Надо будет... Повторить, - слабым голосом сказал ему учёный и откинулся назад. - Я не хочу, чтобы ты что-то делал, не посоветовавшись со мной, - процедил Борис Григорьевич, оправляя одежду, - я имею ввиду, кроме своих непосредственных обязанностей. Валерий ничего не ответил ему, только поймал руку министра в свою и поцеловал. Борис Григорьевич помог ему застегнуть рубашку, на которой не хватало пуговиц, а потом сел рядом, обнял за теплый бок, и промурлыкал: - Ну, и каков план? И пока академик говорил, серебрянные волосы министра топорщились все больше и больше, потому что в планах Легасова были в основном официальные письма во все властные структуры социалистической Родины. Борис Григорьевич вздохнул. - Тебя упекут в психушку, дорогой, а я отправлюсь туда вместе с тобой. Вот будет наше уютное семейное гнездышко в одной войлочной палате. Одумайся. - Это значит предать всех этих людей, всех и каждого, - сказал академик, - всех, тех, кто умер на наших глазах, тех, кто ещё живы, и тех, кто не родится на отравленной земле. - Нет, предать их - это твой самоубийственный протест, который ни к чему не приведет, - спорил Борис Григорьевич, - послушай меня. Давай затаимся. Они поймут, что ты не опасен, будешь работать со мной. Переделаем все реакторы и новые построим. - Я не смогу работать, - возразил Легасов, - если я не нужен науке, я вообще не нужен. - Ты сможешь, - возразил Борис Григорьевич, - кому вообще нужны эти ядерные реакторы? Займешься сверхнагретыми газами, ты об этом мечтал... - Мечтал, - вздохнул Легасов, - до всего этого. А теперь - не смогу. Чернобль не отпустит. - Он отпустит, потому что я так сказал! - рявкнул Щербина, - ещё какой-то Чернобль будет мне указывать! И ты тоже, будешь делать то, что я скажу, ты понял меня, Валерий? И, хотя академик покивал головой (рассеянный жест, который Борис Григорьевич всегда за ним очень любил), дальнейшие события показали, он не был согласен ни на йоту.