Катастрофа

Все случилось так, как Борис Щербина и предсказывал. Легасову не дали Героя, в Курчатовском институте он стал невидимкой. Щербина знал, что академику приходится тяжело. И пользовался любой возможностью, чтобы увидеть его. Приезжал в институт, надеялся, что его появление удержит некоторых от открытой недоброжелательности по отношению к Легасову. Этот расчет частично оправдался. Состоялся у Бориса Григорьевича и разговор с генералом-майором КГБ Кругловым. Он застал Щербину в Совете Министров. - Борис Григорьевич, что это за дружба такая странная с Легасовым, - спросил тот, щуря внимательные свои глаза. - Вас не спросил, - буркнул в ответ Щербина, - я в курсе, что академик ... немножко ошибся. Это все? - А раз в курсе, почему бы вам не повлиять на вашего друга? Чтобы перестал вести себя столь вызывающе? - Круглов обошел министра, словно медведь добычу. - Академик нездоров, - буркнул Щербина, - отсюда его болезненная волнительность. Вы же знаете. - Все об этом знают, - пожал плечами Круглов, - раз нездоров, почему не лечится? - Я его уговорю, - пообещал Щербина. - Да, так было бы лучше, - заявил генерал-майор, - а ещё бы лучше вам получше выбирать друзей. - Что выросло, то выросло, - отрезал Щербина, - там со мной был он, не вы и не ваш председатель. Уж извините. - Извиняю, - заявил Круглов, - в конце концов, он герой Чернобыль, как и вы. - Вот и дайте герою спокойно лечиться, - сдвинул брови Щербина. - Так это если б он у вас лечился, - сказал Круглов, - а он у вас глупостями занимается. - Он исправится, - пообещал Щербина. Засим Круглов откланялся. А Щербина этим же вечером поехал навестить Легасова. Академик открыл ему дверь, и Борис Григорьевич поразился, насколько он похудел и осунулся всего за несколько дней. В глазах появился новый лихорадочный блеск. Борис захлопнул дверь. - Я... Я не ждал вас, Борис Григорьевич, - сказал Легасов. Щербина приобнял его за плечи с порога. - Ну, что? - спросил он, - что с тобой? - он поймал руки Легасова, и почувствовал, что они дрожжат. - Со мной все в порядке, - сказал ему учёный. - Ляжешь в больницу, - решительно сказал министр. Валерий склонил кудрявую голову. - Я закончу одно дело... - начал он. - Сейчас! - рявкнул Щербина, хватая его за плечи, - ты ляжешь в больницу и будешь обследоваться. Я лично тебя туда отвезу. Ты спишь как? Учёный развел руками. Этот жест получился у него, по личной шкале милоты Бориса Щербины от нуля до десяти, на десятку. - Ну, теоретически... - начал учёный. - Мне надо, чтобы ты спал практически, - заявил Щербина, - а после переедешь ко мне, на дачу. - Но у тебя... Нет дачи, - учёный наклонил голову, как делал тогда, когда чего-то не понимал. - Теперь есть, - поморщился Щербина. Воспоминания о том, как он написал в ЦК и попросил выделить ему такой ненужный и буржуйский элемент, как министерская дача, было ему неприятно. Никогда в жизни Борис Щербина не интересовался всякими там дачами. Не до того было. Но ради одного человека чего только не сделаешь. Щербина упал в кресло, сузил глаза, и тем самым принудил хозяина за собой ухаживать, наливать чаю и предлагать любимое министром клубничное варение... На самом деле министр боялся диабета и варенье ел только в присутствии одного академика, потому что так оно было раз в десять вкуснее. Или в сто. На самом деле, именно этот академик придумал угостить министра Шербину, ещё тогда, в Чернобыле, клубничным вареньем. А когда министр пришел в восторг, от варенья ли, или от академика, это было уже не суть важно, это стало традицией. Академик всегда теперь доставал баночку клубничного варенья и держал ее дома. (А когда ему это не удавалось, доставал клубнику и варил варенье сам. Это был его большой секрет от одного министра) . А потом они сидели рядом на диване, Щербина рассеяно обнимал Легасова за плечи, и, прикрыв глаза, слушал все эпистолярные попытки академика достучаться до небес. Легасов рассуждал и рассуждал, перелистывал листы, и в конце концов умолк, уронив голову на спинку дивана. Академик уснул, пригревшись под боком у Щербины. Министр так бы и сидел три часа, любовался его волосами, каждой чертой его лица по-отдельности и всеми вместе, но Валерий через сорок минут проснулся. Домой Борис Григорьевич вернулся только в двенадцатом часу. На следующий день от лично отвёз Легасова в клинику, с рук на руки передал врачам. И не был готов к такому списку диагнозов, которые они озвучили в первый же день. Один радиационный панкреатит и анемия чего стоили. Борис Григорьевич закрыл дверь в кабинет врача на ключ. - Рассказывайте, - заявил, - он таким не был. Теперь у него остановившийся взгляд, он не спит, ходит от стены к стене и не может успокоиться даже на минуту. - Это депрессия, - сказал врач, - мы будем лечить его сильными препаратами, от которых он будет все время спать. - Это поможет? - рыкнул Щербина, - он станет прежним? Врач заверил его, что академик, несомненно, станет прежним. Щербина пошел в палату с цветами. В больничной одежде Валерий выглядел не милым, а ещё более больным, чем в гражданском. Борис Григорьевич вручил ему букет, академик с удивлением взял его в руки. - Это - мне? - удивился Валерий, рассматривая ослепительно-белые лепестки хризантем. Борис оглядел палату. - Ну, а кому? - спросил он, протягивая руку и пожимая пальцы академика, - чтобы выздоровел мне. Задача ясна, товарищ Легасов? - Да-да, конечно, - сказал ему с готовностью Валерий, и стал суетиться, чтобы поскорее поставить цветы в воду. Борис Григорьевич за эти две недели рассчитывал съездить в командировку в Европу. Ему нужен был резервный вариант, на случай, если все эти хвалебные врачи вздумают лажануться. Он неплохо съездил, сделал все, что хотел, и успел побродить по Вене, отчаянно скучая по Легасову. Он даже представлял его рядом с собой на этих ярких и светлых улицах, и так преуспел, что даже в какой-то момент начал искать его глазами. С самолёта ему пришлось ехать прямо по делам, но после - сразу в больницу. Щербина увидел, как просияли глаза Валерия, когда он его увидел, и на его сердце стало тепло, снова, как бывало только с ним, только с ним. Валерий выглядел лучше. Кожа приобрела более здоровый цвет, да и отдохнуть ему, судя по всему, удалось. Но он был сонным и заторможенным, (что выглядело забавно применительно к гению мысли), все время тер глаза, и, похоже, не мог проснуться по-настоящему. Борис обнял его, чтобы скорее почувствовать тепло его тела под своими руками. - Привез тебе венский шоколад, - сказал Борис. Валерий улыбнулся ему так, как улыбался только ему. Борис обнял его, и они вместе просидели до самого вечера. Борис Григорьевич делился новостями, академик больше отмалчивался, но зато придвинулся к министру так, чтобы касаться его боком и частью спины. Щербина обнял его за плечи, а очень хотелось за талию, но он боялся, что агенты КГБ где-то рядом. И если кто-то увидит, как он обнимает Валерия, тогда на них насядут уже по-настоящему. Легасов слушал хрипловатый голос Бориса, и впервые за много дней или недель чувствовал себя лучше. Голос этот лечил душу лучше, чем лекарства. - Ты не знаешь, как это началось? - спросил академик. На губах Бориса Григорьевича заиграла скупая, но довольная улыбка. - Знаю. В Чернобыле.