Катастрофа

С утра Легасов выглядел оживлённым. Но Бориса Григорьевича не обманешь - у ученого подрагивали руки, он все время в движении и все время облизывал губы. - Поедешь сегодня со мной на работу, - сказал Борис Григорьевич, оправляя накрахмаленные манжеты сорочки, - одного я тебя не оставлю. - Борис Григорьевич, мне бы в институт, - начал учёный. Но министр перебил его: - Нет. Знаю я, кто за вас там примется, и отдавать вас, Валерий Юрьевич, не намерен. Поедите со мной. Поработайте над одной статьей для меня. Валерий покорно кивнул. Небольшой перерыв выдался к вечеру, Щербина закрыл за секретаршей дверь и потянулся к Валерию. Руки Легасова на его плечах, какое же сладкое ощущение. - ГБ меня не отпустит, - прошептал Валерий в самое лицо министра. - Уже отпустило, - выдохнул Борис, целуя его. - Борис, Борис, - прошептал учёный - Борис ... - Я знаю. Я все знаю, - ответил Борис Григорьевич, - я никому не позволю тебя тронуть. Потихоньку. Не торопись. - Тебя снимут, - голос Валерия Юрьевича дрогнул. - Ну, беда, - рассмеялся Борис Григорьевич, - будем тогда вместе карасей удить. - Карасей? - учёный засмеялся. - Да, карасей. Знаешь, какие караси водятся у меня на даче... - Если карасей, то я за, - ответил учёный. - Почему ты мне ничего не сказал? - спросил Борис Григорьевич академика, когда они ехали домой. - Я не мог, - в глазах ученого такое виноватой выражение, - я не мог, Борис. - Вроде учёный, а что творишь, - сказал Борис Григорьевич, - если бы не врачи, ты поставил бы меня над крышкой твоего гроба. - Я не знал, - сказал учёный. - Чего ты не знал? - Борис Григорьевич обхватил его голову руками, - не знал после всего, что мы прошли вместе?- он обнял ученого за пояс. - Я не знал, что это для тебя, - сказал академик. - Ах, не знал, - Борис Григорьевич, - он не знал. И поправил на учёном пиджак. Антидепрессанты работали. Постепенно Валерий стал спокойнее. Прошли внезапные слезы и приступы отчаяния. Но тогда Валерий принялся рваться на свою работу, приходилось его осаживать. - Ты не можешь вернуться, - сказал ему Борис Григорьевич, - тебя просто убъют, - он заглянул в любимые глаза, чтобы еще немного полюбоваться их цветом, - дорогой, ты же понимаешь. Это бесполезно. Нам надо добиться доработки наших реакторов. Так что не мешай мне. - Тогда мне и жить незачем, - сказал ему академик. Они возвращались после заседания в Совете Министра. - Если я не могу заниматься наукой, я - не я, и не нужен больше, Борис... Министр схватил ученого за плечи и крепко встряхнул. У охраны лица как были каменными, так и остались. - Я все знаю, - сказал Борис Григорьевич, - это тяжело, очень тяжело, ты болен. Но надо бороться. Ни шагу назад. Ни одной мысли о поражении. Ты мне нужен, - он заглянул академику в глаза. Но в глазах Валерия было другое чувство. Это была обречённость. Тогда Борис обнял его, не интимно, а просто за спину, чтобы учёный мог опереться на его руку и почувствовать тепло. Рука Валерия мелко подрагивала под его рукой, он кивнул, но ничего не ответил. Бориса Щербину никогда в жизни ни о чем не надо было предупреждать дважды, и он не отпускал академика одного даже на десять минут без сопровождения, своего или кого-то из доверенных людей. И, как выяснилось, не зря. Борис Щербина только на пять минут отошёл поговорить с одним важным человеком, гебисты развели его людей по разные стороны, и Борис видел, как заместитель председателя всего несколько слов сказал Валерию, тот отшатнулся, как от удара. Борис Григорьевич немедленно пошел на разборки. - Что вы сказали академику, Виктор Вадимович? - спросил он, увидел на лице заместителя председателя ехидную ухмылочку, обернулся... Высокие красивые окна были раскрыты настежь в угоду теплой погоде. Валерий легко, как школьник, заскочил на подоконник полированного гранита и... Дальше Борис Григорьевич не помнил. Были люди, что стояли ближе. Они должны были прийти на помощь раньше. Но ... Не пришли. То есть, буквально, никто не шелохнулся, все стояли и смотрели. Борис Григорьевич знал, что не успеет, он был слишком далеко. Но он каким-то образом успел, схватил Валерия поперек тела, почувствовал его вес на своих руках, инерция сильно качнула его к окну, а потом он понял, что успел перехватить Легасова у самого края и держит его. Он поудобнее ухватил академика второй рукой, потащил его на себя и стащил на пол. Валерий не сопротивлялся, он повис у него на руках, как тряпичная кукла. Красивые руки академика безвольно повисли, он начал заваливаться, ноги не держали его. Борис посмотрел только на его застывшее, бледное, отрешённое лицо и остановившиеся от ужаса глаза, чтобы убедится, что его Валерий жив и даже не в обмороке. Тут подбежала охрана, Борис Григорьевич с рук на руки передал им академика. - Что ворон считаете? Вас зачем сюда поставили? - спросил. И скомандовал: - В машину его. Академика взяли под руки и понесли в машину. Неожиданно Валерий встрепенулся, оттолкнул протянутые к нему руки, вскочил и рванулся куда-то бежать. Ему не дали, мягко, но настойчиво, удержали и потащили к машине. Борис Григорьевич посмотрел ему в лицо. Губы Валерия мелко подрагивали, в глазах стояли слезы. Но он не плакал. - Пойдем, дорогой, - сказал ему Борис Григорьевич, - пойдем. Тебе надо отдохнуть. В машине Борис Григорьевич дал ему сильнодействующее успокоительное (как приятно было коснуться его кожи). Он приказал водителю везти их на дачу. Валерий лежал безучастно, смотрел в одну точку. Его трясло, как в лихорадке. Борис Григорьевич уложил его поудобнее и именно тогда впервые подумал, что отстоять любимого человека, возможно, не удастся. Когда они приехали, Валерий спал, и не проснулся, когда его перенесли и уложили на кровать. Борис Щербина сел рядом. Он сидел и любовался Легасовым, каждой чертовской, самой позой, как он лежит, профилем его головы, руками на одеяле. Щербина пытался запомнить его облик, чтобы унести его в памяти, чтобы он был с ним, если ситуация не улучшится. Он пожал пальцы ученого и пробормотал: - Ничего, дорогой. Ничего, ты выберешься. Когда Валерий очнулся, Борис сразу увидел в его глазах отчаяние. Он обнял ученого, ни слова ни говоря, погладил по спине. - Борис, я не хочу жить, - сказал ему академик. - Ты поправишься, - ласково сказал ему министр, - выпей таблеточку, - он потянулся за водой, чтобы учёный мог запить эту самую таблеточку. - Отпусти меня, - прошептал Валерий, закрывая глаза рукой, - это такая мука. Прошу тебя, отпусти. Борис поставил на стол стакан с водой, заключил ученого в объятья, чтобы тот не свалился с дивана. Валерий отключился. Министр сидел и смотрел на него, а потом подумал, а почему бы и нет, ситуация ухудшается так стремительно, надо успевать пользоваться каждым моментом. Он уложил Валерия поудобнее, и принялся расстёгивать ремень его брюк. Валерий был в глубокой отключке, но почему-то это не сбивало возбуждение, а наоборот, усиливало. Борис старался не думать, что, по сути, это изнасилование. Валерий же согласился поехать с ним? Значит, дал согласие. Он постарался налить побольше смазки и двигаться внутри так осторожно, как только мог. Он оправдывал себя тем, что не известно, сколько времени ещё осталось. И, когда достиг оргазма, постарался выкинуть за задворки сознания недостойную мысль, что надо повторить, и лучше всего прямо сейчас. Он тщательно оправил одежду Валерия, и приказал отнести его в кабинет, на диван, чтобы не пропустить момент, когда тот придет в себя. И сидел работал, а как только академик очнулся, поднес ему таблетку. - Ну, выпей, дорогой. Валерий посмотрел на него, очевидно, все вспомнил, по щекам ученого потекли слезы. - Борис, прости, - прошептал он, задыхаясь от рыданий. Щербина обнял его, гладил его шелковистые волосы и боролся с желанием. Правда, подождать ему пришлось не долго. Он целовал Валерия в глаза, в нос, в скулы, гладил по животу, и уже скоро расстёгивал рубашку, чтобы добраться с поцелуями до его груди. Валерий слегка постанывал, и по тому министр сделал вывод, что все происходит по взаимному согласию, и не стал себя сдерживать. Они закончили одновременно, Борис Григорьевич лежал и любовался расслабленным лицом Валерия. Но когда потянулся обнять его, учёный уже снова спал. Вот ведь лекарства, про себя подумал Борис Григорьевич. Он возил академика с собой по работе, где только с ним ни побывал. Использовал всех своих помощников, чтобы следили за Валерием, пока Щербина занят, и вовремя давали ему лекарства. Академику нужен был отдых. Но Щербина боялся оставить его даже на несколько часов, чтобы гебисты снова до него не добрались. Не по распоряжению своего руководства - нет - Щербина сумел добиться, чтобы в верхах приняли решение оставить опальному академику жизнь - чисто по доброте душевной. Профессия ведь накладывает отпечаток на характер людей. Борис Григорьевич консультировался с профессурой, советской и европейской, чтобы понять, чем ещё можно помочь, но все в один голос дружно твердили, что все, что надо, уже сделано, остаётся ждать результата. Академик проспал неделю, потом только Борис Григорьевич решил приводить его в чувства. Тогда дело веселее пошло. Борис Щербина получил возможность любоваться своим академиком не только в состоянии "спящая красавица". Он приносил ему на подносе завтрак, обед и ужин, и неизменно ставил в вазочку цветок. Так Борис Щербина стал злостным попирателем всех клумб, где бы только они не находились. Эти моменты принадлежали только им двоим, Щербина запирал двери, чтобы иметь возможность поухаживать за своим академиком, принести еду, покормить с ложечки или просто рядом посидеть. В глазах ученого то и дело скользило либо крайнее, запредельное отчаяние, либо индуцированное таблетками непонимание, где он находится и что происходит, и тогда Борис был благодарен просто ещё за один день с ним. Он поставил себе зарок, чтобы академик не страдал, и поэтому отсутствие понимания, что происходит, видел в любимых глазах все чаще. Врачи приходили в ужас от его схемы лекарств, но для Бориса главное было отсутствие душевной боли у любимого человека. То, что Валерий часто не понимал ничего, его не пугало. Так только проще было давать ему лекарства и быть рядом. Все вещи Легасова КГБ опечатало. Так что Борис достал для него пару красивых светлых костюмов на свой вкус, и шпынял домашнюю прислугу, чтобы ни одной заглажки не было. Постепенно антидепрессанты снова взяли верх над болезнью. А может быть, поездка в ГДР, которую Щербина кое-как выторговал у главы КГБ, помогла. В Германии Щербина отвёз Легасова на самый модный местный курорт, и там смог уменьшить дозы транквилизаторов. В самый первый раз, когда Валерий пришел в себя, он поймал Бориса Григорьевича за руку и прошептал: - Борис. Прости. Прости меня. Щербина пожал его руку, но Валерий только пришел в отчаяние: - Ты никогда не простишь. Такое нельзя простить. Вместо ответа Борис наклонился и поцеловал его в губы. Валерий был безутешен: - Я не заслуживаю прощения. Какое я мерзкое существо... Борис обнял его, поцеловал в висок. - Существо ты мое, ты мое чернобльское солнце. Он сцепил руки на его талии, и стал баюкать на руках своего друга. Он брал Валерия под руку, и они гуляли по ярким затейливым улочкам, и успели посидеть во всех местных ресторанчиках (хотя Валерию и нельзя было алкоголь из-за его лекарств). Вид у Легасова в белом костюме был настолько модный и такой насквозь европейский, что ему даже официанты комплементы делали. Агентами КГБ были заселены все соседние столики, Борис привык на глазах не прикасаться к Легасову, даже зажигалку не подносить. Он наверстывал, когда они оставались одни, медленно раздевал Валерия, и ласкал его медленно и нежно, на широкой кровати, на шелковых простынях. А потом помогал собраться на завтрак, повязать шелковый платок вместо галстука, и они шли пить утренний кофе. Вместе читали местные газеты, Валерий переводил, а Щербина немилосердно ворчал и смешил его. Они изучили все статьи про Чернобыль и Валерий начал писать свою. Конечно, Щербина думал о работе для своего академика. Но вернуть его в Курчатовский институт значило бросить в яму с гадюками. - Тебе стоит вернуться в МИФИ, - сказал Щербина Валерию. Они сидели за плетёным столиком в одном кафе, рассеянный взгляд Валерия скользил по витринам на той стороне улицы. - Но что я там буду делать? - спросил Легасов. - О, там есть для тебя подходящая затея, - хохотнул Щербина, предвидя удовольствие академика от этой новости, - речь идёт о том, чтобы нагреть твои благородные газы. Немножко. На пару миллионов градусов. Валерий перевел на него взгляд. - В МИФИ нет такой установки, - сказал. По нему сразу видно было, что он заинтригован. - Тогда тебе предстоит ее собрать, - заявил Щербина, - как ты умеешь. На коленке и не задорого. Легасов улыбнулся ему счастливо, совсем как раньше. - И это может случится? Ты не шутишь? - Это уже случилось, - небрежно сказал ему Щербина, - я же говорил, подальше от Александрова, поближе ко мне. - Но... - Легасов явно был поражен, - как тебе удалось этого добиться? - Как всегда, - кивнул Щербина, - подкупом и жантажом, дорогой. Легасов оглянулся по стронам. Но агенты КГБ попрятались куда-то, не было видно ни одного. Валерий взялся за дело с такой энергией, как тогда, в Чернобыле. Но у него отобрали уровень допуска. Ему приходилось пользоваться тем, что добыл для него Щербина, и некоторых книг получить таки не удалось. Но Валерий был счастлив. А вместе с ним был счастлив и Борис Григорьевич. В доме Щербины они спали вместе, на одной кровати. Министр ещё повадился обнимать ученого за талию по ночам. Ему важно было и во сне ощущать это - любимый человек никуда не денется, не исчезнет. Наверное, министерская дача - не такое уж и злое явление. На столе белая, в пол, кисейная скатерть, на Валерии такая же белоснежная рубашка навыпуск, как же ему идёт, кажется, можно просто больше никогда не заправлять рубашки. На каждом дереве по агенту КГБ, целоваться нельзя, а только это сейчас так необходимо. Но есть же ещё домик под милой маленькой двускатной крышей. Борис не может дождаться, пока можно будет его обнять, почувствовать его тело под своими руками. - Не мешали ли тебе спать эти, птицы? - спросил министр. Валерий улыбается. - Я пришел к выводу, что это совы. - Ах, совы... - Борис Щербина кивает головой и все таки обнимает этого академика, вроде как по-дружески. Сейчас с деревьев посыплются возмущенные агенты КГБ? Все равно, как же он рад, когда Валерий приходит к выводам, даже если это касается сов. На самом деле, это какой-то совиный батальон, но пусть себе ухают всю ночь, им с Валерием все равно не до сна. Шторы Борис приказал повесить такие, что их не надо задвигать, все равно через окна ничего не видно. Иногда даже на него накатывала ревность - ну откуда Валерий столько знает об этом и умеет, значит ли это, что там достало практики? Хотя, на режимных строго секретных заводах, где он работал, только этим и заниматься. КГБ выглядывает из каждой цели, мигом запалили бы, ну, и все. Но Борис все равно под микроскопом изучил его дело на предмет особо близких друзей, и, самое главное, эти друзья сразу нашлись, и в таких количествах ... Ревнивое сознание Бориса Щербины рисовало там оргии на совершенно секретном объекте, хорошо что КГБ мысли читать не умеет. Борис Щербина оглядел сад. Ведь не умеет же?