Катастрофа

Он вспомнил, как все начиналось. По правде говоря, он всегда недолюбливал этих неженок и белоручек учёных. Все у них бабка надвое сказала - то ли так, то ли этак, а на деле - поди разбери. Но этого ученого, академика из московского ядерного института никто к проклятому реактору не гнал. Он поехал сам, потому что случилась беда. И, казалось, он знал все, вообще все, о чем ни спроси. А чего не знал, мог построить расчеты и узнать. И Щербина привык видеть его - а ситуация была - хоть живьём в этот реактор прыгай, да и то не поможет. Напряжение зашкаливало, но для Бориса Григорьевича видеть Легасова было синонимом того, что ситуация не нормальная, нет - но она разрешится, выход будет найден. Щербина явил свой характер во всей красе - командовал учёным и бывал с ним груб. Но несмотря на это Легасов относился к нему с неизменным уважением. Щербина и не заметил, как привык к ученому. Они настолько сработались, что он стал замечать - установилась между ними особая связь, когда один озвучивает мысли другого. В любой ситуации, как бы она не была плоха, они были силой, которая потенцировала сама себя. И решение находилось, неизменно находилось. Щербина привык полагаться на интеллект и знания академика Легасова. Привык искать его глазами - и видел, академик так же ищет взглядом его. Они стали единым клином, и как частям целого, им было совершенно комфортно вместе. Они могли говорить, а могли молчать. А еще в любой компании они были словно наедине друг с другом. Они не сказали друг другу ни слова об этом, просто однажды вечером Борис взял академика за руку, и пожал. Валерий улыбнулся ему, уголками губ, как умел он один, и сжал его пальцы. Щербина стал следить, чтобы учёный не подвергал себя опасности, и выговаривал ему так, что учёному больше не хотелось. Он стал осторожнее, перестал лезть в самое пекло. Борис Щербина не знал, что происходит, что это за чувство. Но втайне ждал, когда останется с учёным наедине. Или они шли на позднюю прогулку, подкармливали чернобыльских собак. Щербина даже сомневался, возможно ли такое полное взаимопонимание. Но когда приходилось ненадолго уехать, Борис Григорьевич вспоминал глаза академика и его черты. Он скучал по нему, и сам не мог в это поверить. И, когда они остались наедине, он обнял Легасова, и, когда почувствовал его руки на своем поясе, понял, что не ошибся. Он поцеловал академика осторожно, чтобы у того было время отстраниться. Но Валерий Юрьевич не отстранился. У Щербины никогда не было отношений с мужчинами, он не знал, как это делается. Легасов, как всегда, знал больше, и показал ему. Борис Григорьевич прятал даже от себя то, как нравился ему процесс. Он думал, может все дело в том, что у него давно не было женщин. Но с Валерием ему было лучше, чем с любой женщиной. Ему доставляло истинное удовольствие ввалиться в их номер ночь-полночь, обнимать академика, распахивать на нем рубашку, а потом придаваться страсти на ближайшей горизонтальной поверхности. Особенно много видела кровать в комнате Валерия, но и диван, и стол, раз на то пошло. Он любил удивлять академика, делать для него приятные сюрпризы, даже если это 700 ящиков дроби, утюг или новенький автомобиль. И никто никогда не делал для него того, что делал его Валера. После долгого дня массаж спины его волшебными руками казался благословением. Они читали вместе книги, писали доклады и Щербине казалось, это лучше дни в его жизни, в опустевшей гостинице, с мужчиной, в навсегда отравленном городе. Щербина приезжал в больницу каждый день. Ему нравилось, как вспыхивают радостью глаза Валерия, когда он его видит. Они сидели на диване, министр обнимал ученого за спину, когда Валерий вдруг схватился за живот. - Что такое? - Борис заглянул ему в лицо, и твм явственно увидел боль. - Да ничего, ничего, - простонал Легасов, - вот, бок заболел. Сейчас пройдет. Он так и сидел, морщась от боли. - Так врача, - предложил Борис Григорьевич. - Да зачем его беспокоить, - заявил академик, - сейчас все пройдет. И постарался дышать менее глубока, очевидно, чтобы уменьшить боль. Борис покачал головой и пошел за врачом. Врач попросил академика лечь и обнажить живот. Валерий бросил взгляд на Бориса, не собирается ли тот выйти, но Борис явно не собирался. - Приподнимите пижаму, - попросил врач, -так больно? - он только слегка притронулся к животу Валерия. По лицу ученого прошло выражение боли, и Борис четко осознал подсознательное желание двинуть врачу в челюсть. - Немного больно, - ответил академик. Лицо его говорило совсем другое. - Подозреваю, аппендицит, - сказал врач, - надо оперировать, Валерий Юрьевич. Внутри Бориса зверь принялся прыгать на прутья клетки и глухо рычать. Наркоз, выход из наркоза, а вдруг что пойдет не так, и все это вне его компетенции и с его Валерой. Чуть позже явился профессор и ещё один врач, и теперь уже профессор стал трогать белый живот Валеры, не обращая никакого внимания на тонкое отражение боли на его интеллигентном лице. Профессор сказал, что диагноз не вызывает сомнений, и операция необходима. Прибежала медсестра, чтобы взять кровь. Она ушла, и тогда Борис сел рядом с Валерием. Тот протянул ему руку, и Борис пожал ее, и погладил каждый палец по очереди. На министра, который считал себя человеком не впечатлительным, накатила беспомощность. Про себя он думал, что, обладая должным выдержкой и терпением, можно сделать почти все. Например, погасить горящую скважину, столб огня высотой 300 метров и шириной 50 метров, когда под ногами почва плавится и превращается в стекло. Но сама мысль лезть в живот живому страдающему человеку вызывала у него ощущение, что это бред, извращённый способ убийства. - Борис, - услышал он голос Валерия, - все будет хорошо. - Да правда, что ли? - възелся на него Борис Григорьевич, - откуда такая уверенность, академик Легасов? - Типичная локализация, - начал перечислять учёный, - мало времени прошло с начала заболевания. Нет симптомов вовлечения брюшины - значит, процесс ограниченный. Незначительный болевой синдром... Щербина вытаращил на него глаза: - Ты ещё и доктор, что ли? - Нет, но если оценить основные критерии... Щербина осторожно! чтобы не причинить учёному боли, схватил его за голову. - Вот учёный. И этим все сказано. Ему хотелось поцеловать Валерия. Но КГБ всегда где-то поблизости. Перед предстоящей операцией, в тот момент, когда любимый человек держит его за руку тёплыми своими руками, он не мог позволить себе сделать самое главное. Да что за мир такой, Борису Щербине хотелось ругаться. Или плеваться ядом, как злой гадюке. Но вместо этого он гладил кудрявые волосы Валерия, и почти прошептал: - Я верю тебе, Валера, верю. Борис Щербина проводил своего друга на операцию. Он позволил себе, он держал Валерия за руку, пока того не увезли в операционную. Потому что если он не может позволить себе даже это, зачем эта жизнь вообще нужна? КГБ в курсе? Ну, допустим, КГБ давно в курсе. У всего есть своя цена. И он, Борис Щербина из-за дружбы с опальным академиком - будущий пенсионер союзного значения. Он знал об этом, и в первый раз в жизни совершенно не был против. Он сделает то, что ему позволят, а потом уйдет, тихо и незаметно. Его задача - позаботится о Легасове. Что-то подсказывало ему, это будет очень, очень не просто. Он не уехал на работу, пока шла операция. Если в КГБ решат избавиться от его Валерия, он ничем не сможет им помешать. Другое дело, необходимые договоренности были достигнуты. Ему согласны были вручить жизнь Легасова, а взамен требовалось хорошее поведение академика. Но заставить себя уехать Борис Григорьевич все равно не смог. Он не ходил от стены и к стене, он сидел и смотрел спокойно в окно. Он дождался окончания операции, услышал от врача слова: "состояние удовлетворительное", посмотрел на белое остановившееся лицо академика, которого перевозили в палату, поговорил с врачом, и только после того уехал. И про себя подумал - старею, теряю хватку. Раньше ничто не могло лишить самообладания Бориса Щербину. Борис Григорьевич хотел первым увидеть, как Валерий проснется, но эта почетная роль, конечно, досталась дежурной медсестре. А Борису пришлось удовольствоваться тем, что он приехал утром, чтобы пожать академику руку. - Тебе больно? - спросил. Валерий улыбнулся. - Нет, совсем, - ответил он. Но Борис видел, что он предпочитает не двигаться лишний раз, и зашёл обсудить с врачом обезболивание. Врач его заверил, что все уже делается, и недовольный всем, что делается, Борис Григорьевич отправился на работу. Он приехал вечером, и сразу увидел, что Валерий прячет от него глаза. - Ну-ка рассказывай, - потребовал он. - Ничего. Борис Григорьевич, все в порядке, - ответил Валерий, не глядя на него. - Ты мне зубы не заговаривай, - возмутился Щербина, - говори, что случилось. - Борис Григорьевич, действительно, все в порядке... - взмолился академик. Министр подошёл к нему, сел рядом и взял за руки. - Валера, - попросил он, - что случилось? - Меня не переизбрали в учёный совет, - Валерий попытался ещё и грустно улыбнулся. - Тебе это удивительно? - рявкнул Щербина. Вот не слушают одного министра некоторые академики, а потом расстраиваются. Академик упёр взгляд в пол. Борис прижал его голову к своей груди. - Выходи из больницы и делай только так, как я скажу, - заявил он Валерию, - ты меня понял? - Да, Борис, - покорно отозвался Валерий. Щербина поцеловал его в глаза. Ему не нравилась новая отрешенная покорность академика. Уходя, он зашёл к врачу и велел за ним приглядывать. - Если что-то случится с академиком - заявил он, - спрошу с вас. Он не был готов, что ему позвонят ночью и скажут, что действительно сто-то случилось. И когда услышал "...академик Легасов пытался покончить с собой" он первую минуту молчал, не в силах осознать масштаб катастрофы. - Как он? - спросил. - Стабилен... - Мог наркоз так подействовать? - спросил Щербина. И про себя уже знал ответ. Наркоз не мог быть виноват в том, что его Валера не хочет жить. Врач пытался отговорить его видеть академика. - Он под действием сильных лекарств. Вы не сможете поговорить с ним... Но Щербине надо было видеть Валеру, коснуться его рук, почувствовать, что они теплые. Ему нужны были доказательства, что главное лихо рядом постояло и мимо прошло. Борис Григорьевич направился в палату, как танк. Ничего бы не смогло остановить его. Тем более юный замученный врач. Щербина похлопнул его по плечам. - Вы молодец, - сказал он. И пошел к Валере. Легасов был жив. Он был белый, как постельное белье на кровати, на которой он лежал, и какой-то почти прозрачный, но живой. Он спал. Вокруг глаз синие круги, чувственные губы скорбно сомкнуты. Борис Григорьевич положил ладонь на голову ученого, погладил шелковистые волосы. - Ну. Ну, ничего, дорогой. Добре, что жив. Мы ещё поборемся. Академик спал крепким лекарственным сном. Он не проснулся. Щербине хотелось задать ему такую трепку, чтобы месяц не мог сесть на одно место. И одновременно он понимал - после операции людей бить нельзя. В голове билось - он принял решение, он уже принял решение. Ярость кипела в душе Бориса. Этим решением Валерий Легасов отказался и от него, и от их отношений. Он едва не забрал у Щербины самое дорогое, что у него было. Себя. Но. И тут ярость Бориса Григорьевича исчезла, ушла, как вода сквозь пальцы. Как же его Валере было плохо, чтобы решиться на такое. Решиться на смерть. Борис Григорьевич вошёл в палату. Академик спрятал глаза. Он смотрел только на одеяло перед собой, больше никуда не смотрел. - Борис... - начал он. Борис Григорьевич подошёл к нему и обнял за плечи. Академик спрятал от него лицо. - Борис Григорьевич, - попросил академик, - эти таблетки... Средство от бессонницы. Я не спал. Я думал...что поможет... Он зарыдал, Борис Григорьевич прижал его голову к своему плечу. - Поедешь ко мне, - сказал, - ты поправишься, дорогой. - Я не поправлюсь! Это никто, никто уже не сумеет поправить! Это так тяжело! Так тяжело... - шептал Валерий, рыдая. Борис Григорьевич достал таблетки из кармана, вытащил одну. - Ну-ка, давай. Это поможет. И, несмотря на явное сопротивление академика, засунул эту таблетку ему в рот, налил воды в стакан. - Это средство от депрессии. Специально для тебя привез. Тебе станет легче. - Мне не станет, - сказал Валерий Юрьевич, всхлипывая, - мне никогда не станет, Борис. Это конец. Борис Юрьевич держал его в объятьях, гладил по голове, как маленького ребенка. - Станет, конечно, станет, дорогой. А сейчас я заберу тебя отсюда. Тебя нельзя больше оставлять одного. Прогуляйся со мной на работу. Палаты эти кого угодно до депрессии доведут. Валерий только кивнул в ответ. Он не мог успокоиться, Борис Григорьевич ещё долго гладил его по голове и спине. Врач, конечно, возражал, но пришлось ему подчиниться. У себя в кабинете, в соседней комнате, где он обычно работал, Щербина приказал поставить диван и стол. Академику было больно стоять, но он все равно принялся бессмысленно оглядывать библиотеку в шкафах. Борис подвёл его к дивану, усадил. Валерий положил голову на подушку и сразу уснул. Щербина сидел работал, и временами в качестве награды позволял себе посмотреть на него. Какой он красивый. Борис Григорьевич заметил это с самого первого взгляда. Не обошлось без гебистов, куда без них. Щербина услышал голоса в прихожей, вышел посмотреть, и увидел второго заместителя Глушко. - Борис Григорьевич, академик Легасов у вас? - Да. Он очень болен. Гебешик скосил взгляд. - Значит, болен? Почему не в больнице? - В больнице он уже был. Там ему не могут помочь. Я пригляжу за ним. Работать он не может. - Ну, это даже хорошо. Он достаточно уже... Поработал. - Станет ему лучше - будет мне помогать, - сказал Борис Григорьевич, - нужен новый человек на его место. - Все так серьезно? - спросил Глушко. - Да, - отрезал Борис Григорьевич, - ему нужен отдых. - Так даже лучше для него, - сказал Глушко и ушел. Борис Григорьевич закрыл за собой дверь посмотрел на спящего. Его лицо под роговыми очками было спокойно. Валерий Юрьевич проспал 8 часов. - Доброе утро, спящая красавица, - сказал ему Борис Григорьевич. Академик протер глаза. - Сколько я спал? - спросил он. Борис Григорьевич сказал. - Я же не мог уснуть, - пробормотал академик. - А теперь можешь, - Борис Григорьевич достал таблетку из блистера, - давай, ещё одну. Поедешь со мной ко мне теперь. Валерий Юрьевич поднял на него глаза. - Со мной уже все, - произнес он, - был, да весь вышел. - Ну так прямо сам и вышел, - Борис Григорьевич сел рядом, положил руку учёному на спину. Он обнял ученого за спину, а у самого растаяло сердце, как и всегда. - Тут ничего не поделаешь, Валерий. Поработай пока со мной, там посмотрим. Напиши книгу пока. - Я напишу! - Валерий Юрьевич вскочил с дивана. - Ну, резвый какой, - Борис Григорьевич встал следом. Учёного не держали ноги. Борис Григорьевич не отпускал его одного даже в туалет. Спал в одной комнате, кормил с ложечки и подсовывал работу. Когда академик брался за доклады и цифры, он забывал обо всем. Но делать все равно ничего не мог, не получалось сосредоточиться, он валился с ног, засыпал прямо за столом. Борис Григорьевич укладывал его на диван, и оставался рядом. - Борис... Борис... - звал академик во сне. - Я здесь, - откликался Борис Григорьевич, - я не уйду. Борис Григорьевич принес еду из буфета, решительно взял ложку. - Давай. За советскую ядерную промышленность. - Борис, неужели ты... - учёный посмотрел на Бориса Григорьевича недоуменно. - Садись, давай. Ложку за нефтеперерабатывающий комплекс, корзину им в ... Ну, в общем, в... Валерий Юрьевич даже улыбнулся. Борис Григорьевич скормил ему все до крошки, повернулся к рабочему столу за чем-то, а когда повернулся обратно, Валерий лежал на диване, уронив голову назад. Борис успел испугаться за него, наклонился над учёным, прислушиваясь к дыханию, но учёный просто спал. Он много спал в течение следующей недели. Борис Григорьевич таскал его за собой, словно они были неразделимы, кормил с ложечки и давал таблетки. Он поселил его в своей квартире, но не в гостевой комнате, а в своей, приказал поставить рядом ещё одну кровать. Борис Григорьевич говорил всем, что опасается, что академик покончит с собой. Гебисты сочувственно кивали головами и исчезали. Когда Валерий просыпался, министр тащил его с собою на вечернюю прогулку в парк. Они любовались на пруды, залитые солнцем, любовались на уток. В один такой раз Валерий Юрьевич стал тревожно оглядываться по сторонам. Борис Григорьевич взял его под руку. - Это не новость, - сказал он, - они всегда поблизости. Это неважно. Пускай эти господа просто тратят свое время. Но Валерий был встревожен. Он дышал тяжело, словно ему не хватало воздуха, и побледнел. - Ладно, давай домой, - сказал ему министр и ускорил шаг. - Они не оставят меня в покое, - прошептал Валерий Юрьевич. - Нет, не оставят, - согласился с ним Борис Григорьевич, - потому они должны видеть - ты болен. Значит, больше не опасен для них. - Как я буду работать? - одними губами прошептал Валерий Юрьевич. - Работать ты будешь, когда поправишься, дорогой, - ответил ему министр. И поддержал под локоть ученого, вздумавшего оступиться. В городской квартире министра Валерий закрыл все шторы. Его ощутимо трясло, он никак не мог успокоиться. Учёный бегал от кухни через гостиную и кабинет к прихожей. Борис Григорьевич поймал его возле гардероба. - Пойдем-ка поработаем, - сказал он, - мне помощь с одним приказом нужна. Но работать Валерий не мог. Он тяжело дышал, поминутно оглядывался, вскакивал куда-то бежать, и снова садился, на высоком красивом лбу его выступили крупные капли пота. Он обхватил голову руками. - Я не могу, - сказал, - прости меня, Борис, я не могу. Борис Григорьевич достал из кармана таблетки. - Это фенозепам, - сказал он, - сейчас выпьешь, и полегчает. Учёный послушно принял из его рук таблетку, сел, и уронил голову напрямо за столом. - А ну-ка, - Борис Григорьевич взял его на руки и отнес на диван. Уложил, принес подушку из спальни под голову. Он только что понял, как сильно болен его Валера. И как тяжело будет отстоять его у болезни.