goldwing

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы бросить все и уехать жить куда-то далеко? К морю, например. — Да. — И почему не уехал? — Не знаю. Чувствовал себя обязанным кому-то, наверное. Не могу сказать, что сейчас что-то изменилось. Ёнджун поворачивает голову, прикрывая ладонью лицо от попадающих в глаза весенних солнечных лучей, и смотрит на субинову черно-синюю макушку. Он хочет протянуть руку, чтобы коснуться его волос, но почему-то не делает этого. — Давай уедем вместе, — предлагает он. — Я теперь могу, — поднимает руку с кольцом, пульсирующим теплой энергией. — Я не могу, — качает головой Субин. — Почему? — Мое место здесь. Ёнджун не успевает ответить, потому что тот приближается и прикасается легко и почти неощутимо, будто мягкий ветер, к его губам, а затем нависает сверху, поваливая на землю и поцелуями переходя к шее. — Перестань, — смеется Ёнджун. — Мне щекотно. — Ёнджун? Мамин голос заставляет его вздрогнуть от неожиданности и повернуть голову в ее сторону. — Привет, — он улыбается ей, принимая сидячее положение. — Как ты себя чувствуешь? — женщина усаживается рядом, сдвигая обеспокоенно брови, и кладет руку на ёнджуново плечо. — Нормально, — кивает сам себе Ёнджун. — Почему ты здесь? — Просто хотела проведать тебя. — У меня все нормально, мам. Но я хочу есть, — врет он. — Не могла бы ты?.. — Конечно, — Мигён тут же вскакивает. — Подожди несколько минут, ладно? — и исчезает в лесу. Ёнджун поворачивается обратно к Субину, но того уже нет. Только кустики голубого льна на месте, где он сидел, и еле заметный запах дождя.

* * * * *

Ёнджун никогда не считал себя наивным или легкомысленным. Мир научил его тому, что нужно всегда быть готовым к худшему, и до недавних пор этим худшим он считал встречу с лордом. Боль и страх, которые он испытывал только от одной мысли об этом человеке, не одну ночь не давали спокойно сомкнуть глаза. Однако спустя несколько месяцев он понял, что рано расслабился. То, что он чувствовал после того, как потерял их, сложно было назвать обычной болью или вообще как-либо описать. Первые несколько недель после произошедшего напрочь стерлись из сознания. Единственное, что Ёнджун помнил, – как Бомгю тащил его, бессознательного и растерянного, домой, а он вырвался и полетел обратно, как только начал понимать, что произошло. Их тела были бледны и неподвижны, лежали нелепыми безжизненными куклами посреди поля и казались Ёнджуну очень качественно сделанными декорациями для какого-то ужасно написанного спектакля. Он пялился на них долго и молчаливо, ожидая, когда кто-то объявит, что все это – затянувшаяся и до невозможности глупая шутка; что они живы и вот-вот очнутся. Но прошло несколько десятков – или сотен – минут, а ничего так и не происходило. Бомгю был где-то поблизости – стоял неподвижно и ничего не говорил, устремив взгляд не на Ёнджуна и не на тела и совсем непонятно о чем думая. Он не подошел, когда Ёнджун подобрался на деревянных конечностях к его телу и приложил пальцы к месту на шее, чтобы проверить пульс, потому что все и так уже понял. Их имена Ёнджун боялся вспоминать даже про себя, но каждый день из тех, что все-таки остались в памяти, он проводил с друзьями. Они лежали под землей совсем рядом с домом, обросшие сверху весенними цветами, и служили Ёнджуну молчаливыми, но очень внимательными собеседниками. Он говорил с ними день и ночь обо всем, что придет в голову, и воображал, что ему отвечают. Почти слышал чужие голоса, ветром переливающиеся в ушах, а под закрытыми веками видел выражения лиц, которые могли бы у них быть. А с живым Бомгю они наоборот не разговаривали: не то чтобы было о чем. Ёнджун в принципе почти перестал открывать рот с кем-то, помимо безмолвных обросших цветами друзей, лишь иногда вслух отвечая матери или отцу, но Бомгю будто вовсе потерял возможность говорить. Он выполнял некоторые из своих обязанностей на автомате, словно неодушевленный механизм, а в остальное время только спал или делал вид, что спит. Ёнджун бы превратился в него, будь у него силы встретиться с правдой лицом к лицу, но он убегал от реальности и собственной боли в односторонние разговоры, содержание которых не запоминал. Прошел месяц, а он так и не смог принять, что их больше нет. Потому приходил каждый день на залитую солнцем лужайку, закрывая глаза и воображая, будто они сидят рядом, теплые, улыбчивые, живые, и улыбаются ярко. Он почти физически чувствовал мягкие губы, касающиеся его щеки, и руки, обнимающие крепко, но все исчезало, когда он открывал глаза и находил себя в объятиях кромешной тьмы, не разбавленной даже тусклым светом спрятавшегося месяца. Чужое присутствие он чувствовал постоянно: это были родители. Они ходили по пятам, пытаясь быть скрытными, и следили за ним денно и нощно. Ёнджун догадывался, почему: они боялись, что он покончит с собой. Но они не знали, что он и не собирался: его близкие все ещё были с ним, он говорил с ними каждый день, слушал их ответы и ощущал прикосновения, а едва мысли о том, что стоит вернуться в реальный мир, проскальзывали на передний план, он жмурился изо всех сил, закрыв уши ладонями, и делал глубокий вдох-выдох, чтобы прийти в себя. В того себя, который верил, что все по-прежнему хорошо.

* * * * * *

Осознание не пришло и через два месяца: Ёнджун продолжал выполнять свой ежедневный ритуал, пока родители и остальные в общине, кого волновало его состояние, беспомощно вздыхали и не знали, как его образумить. Он будто находился в нескончаемо долгом сне, вытащить из которого его не могли никакие слова, потому что он забывал их сразу же после того, как они были сказаны. С Бомгю они виделись редко: тот ни разу не пришел навестить лежащих под цветами друзей, а сам к нему Ёнджун заходил нечасто, потому что все силы уходили на то, чтобы заставить разваливающуюся психику функционировать. В те несколько секунд, что его сознание избавлялось от помутнения и Ёнджун понимал, что происходит на самом деле, он чувствовал себя фруктом, таким красивым и спелым снаружи, но напрочь сгнившим внутри. Так он себя и вел: притворялся, что все хорошо, когда на самом деле сгорал и сгорал, покрывая едким пеплом то, что осталось от его души. Но прояснения в сознании случались нечасто, потому что в остальном Ёнджун запрещал себе думать о чем-либо: только лежал в цветочном поле и воображал себе жизнь, которой у него нет. Присутствие Бомгю он почувствовал сразу: от того будто веяло могильным холодом за несколько метров. Ёнджун не открыл глаз, когда услышал его шаги, не открыл, когда понял, что он остановился рядом, но открыл, когда солнце, до этого свободно ложившееся на его лицо, сменилось тенью. Он хмуро уставился в темные безэмоциональные глаза, ожидая каких-либо действий, но Бомгю стоял неподвижно, сверля его нечитаемым взглядом. Он уже собирался попросить его отойти, как тот махнул рукой и разом заставил землю вокруг нагреться в несколько раз. Ёнджун приподнялся на руках, чтобы понять, что он сделал, и тут же испуганно вскочил, взлетая. — Какого черта?! — он лишь пару секунд окидывал взглядом горящие ярким пламенем цветы, а затем бросился к стоящему посреди танцующих оранжевых языков другу. Он толкнул Бомгю на траву, уселся сверху и звонко ударил по щеке. — Зачем ты поджог их? — Ёнджун схватил его за воротник рубашки и со смесью гнева и недоумения заглянул в остающиеся холодными глаза. — Их больше нет. Он глядел на Бомгю молчаливо и недоверчиво, а затем выпустил чужую одежду из рук. — Потуши цветы. Бомгю послушался: собрал ладонь в кулак, забрав с собой огонь, и уже наполовину лишившиеся лепестков растения перестали гореть. — Идиот, — выплюнул Ёнджун и слез с него. — Теперь здесь будет вонять гарью. — Перестань ходить сюда. Ёнджун ничего не ответил – уселся посреди обугленных цветков и уставился в чистое полуденное небо. Облака плыли медленно и редко, и он стал водить по ним взглядом, выискивая разные интересные формы, чтобы отвлечься от мыслей и напряженной тишины, струной повисшей между ними с Бомгю. — Почему ты разговариваешь с мертвецами, а когда к тебе приходит кто-то живой, молчишь? — Не называй их так, — Ёнджун поворачивается к нему и одаривает суровым взглядом исподлобья. — Не называть мертвецов мертвецами? — Если ты не прекратишь, я снова ударю тебя. Бомгю и правда замолкает, уставившись в тихий горизонт перед ними, и Ёнджун отворачивается, бросив взгляд на обгоревшие цветы. Теперь разговаривать с ними будет не так приятно. — Если ты не прекратишь, — вдруг подает голос друг, — я перестану с тобой общаться. — Каким образом то, чем я занимаюсь, тебя касается? — фыркает Ёнджун, начиная раздражаться. Он всего лишь пытается не сойти с ума, разве это так трудно понять? — Потому что ты мой друг. Единственный оставшийся друг. И я не хочу смотреть на то, как ты губишь себя. — Но я не гублю себя, — усмехается Ёнджун, приподняв брови, но чувствует несильный укол в груди: правдивости своих слов он и сам не до конца верит. — Я чувствую себя нормально. У меня есть они. — У тебя здесь, — он выделяет это слово, имея в виду поляну, на которой они находятся, — никого нет. Никого, кроме трупов. И чем дольше ты будешь своими же усилиями задерживаться на стадии отрицания, тем хуже будет потом. — Уходи. Ёнджун прячет голову в согнутых коленях и обхватывает ноги руками. Едва стоит услышать или подумать о том, что он отрицает смерть своих друзей, шквал невыносимой боли уже не получается остановить. — Тебе надо отпустить их, — не слушает его Бомгю. — Принять, что они мертвы, и двигаться дальше. — Ты принял, — он резко поднимает голову. — И как? Хорошо себя чувствуешь? Не сходишь с ума? Бомгю замолкает, потому что не может возразить. Он тоже сходит. Сходит с ума от осознания того, что больше никогда не увидит своих друзей и любимого живыми. — Может, я и вру себе, — продолжает Ёнджун, — но я не чувствую себя плохо. Я тоже схожу с ума, но у меня есть они. А у тебя кто есть? Бомгю больше ничего не говорит и, не бросив и взгляда в ёнджунову сторону, уходит в сторону леса, оставляя его наедине с шепотом цветов и сплетничающих о чем-то птиц.

* * * * *

Понимание приходит с первым осенним дождем, едва обросшие когда-то цветами могилы превращаются в серую грязную картину, на которую Ёнджун смотрит широко раскрытыми глазами, будто впервые понимая, насколько сильно заблуждался. Становится только тяжелее: теперь, когда он знает, что никто не говорил с ним все эти полгода, никто не слушал и не улыбался в ответ на глупые шутки, Ёнджун боится потерять возможность дышать. Первым же делом он летит к Бомгю, последний раз с которым говорил больше месяца назад, и врезается в него с цепляющимися за плечи руками и полными слез глазами. Он рыдает громко и несдержанно, царапая чужую кожу острыми когтями, пока Бомгю обнимает его крепко и периодически гладит по голове. С этого момента они становятся неразлучны: Бомгю теперь легче находиться рядом, потому что Ёнджун не превращает каждый свой день в спектакль, а тот просто не может оторвать себя от него. Не только потому что он единственный из его друзей, кто выжил, но и потому, что он чувствует, будто душевных сил Бомгю хватит на них обоих. Ёнджун держал себя в руках все это время только потому, что жил не в реальности, а в выдуманном мире. Бомгю же сразу знал, что цветы не ответят ему, если он с ними заговорит, а потому учился жить со своей болью. Просыпался, чувствуя, что лучше бы умер прошлой ночью во сне, сквозь страдания проживал весь оставшийся день, а потом засыпал, перед этим несколько часов ворочаясь без сна, – и так каждый день. Ёнджун не спрашивал, но уверен, что спустя полгода боль не стала слабее. Потому что, ощущая свою собственную, не мог понять, как такое вообще может утихнуть. Бомгю был прав: бегством от реальности он сделал себе только хуже, потому что возвращаться в нее после всех этих фантазий было неимоверно сложно. Хотелось бросить все дела и вернуться на ту лужайку, поприветствовать привычно друзей и провести с ними несколько счастливых часов за односторонними разговорами. Но каждый раз, когда это происходило, он говорил об этом Бомгю и тот занимал его разными делами, проговаривая тихо-тихо, что «они больше не вернутся». И Ёнджун поверил, впервые за эти полгода поверил, что они и правда больше не вернутся.

* * * * *

Навестить их могилы он смог только зимой. Первый настоящий снег укрыл толстым слоем землю, и потому Ёнджун едва смог найти место, где похоронил друзей – по оставленным там горсткам камней. Он успел лишь сказать «привет», прежде чем разразился неконтролируемыми рыданиями, упав на колени, и тут же почувствовал на плечах чужие руки. Он узнал, что это Бомгю, по знакомому запаху горного воздуха и хвои. С тех пор Ёнджун приходил туда каждый день, рассказывал о своем дне и о том, как сильно и бесконечно скучает, только теперь он не воображал, что кто-то ему отвечает. Зимняя лесная тишина отдавалась в ушах звонким гулом. Сны о них посещали его с того самого момента, как они с Бомгю вернулись домой. Хотя слово «посещали» не совсем подходящее, – скорее мучили. Заснув, он видел друзей, говорил с ними и переживал все, что не мог пережить в реальности, а проснувшись, хотел вскрыть себе вены. Мысль о том, как трудно будет родителям после потери Ёнджуна, не давала ничего с собой сделать, и не сейчас, но, возможно, когда-то он будет за это благодарен. А пока что приходилось, подобно Бомгю, не жить, а терпеть. Терпеть и ждать, пока боль хоть ненадолго перестанет забирать любые силы к существованию.

* * * * *

Как только Ёнджун в полной мере осознает, что Субина действительно больше нет, он снимает прожигающее кожу кольцо и кладет его под какой-то случайный куст к ожерелью, которому теперь нет никакого применения. Он понимает, что испытывает дежавю, когда воспоминания об их с Субином близости накрывают его с головой каждую секунду каждого дня, совсем как после их расставания. Но теперь нет никакого шанса, что Субин вернется к нему. «Потому что он мертв», — напоминает себе Ёнджун. Напоминает по нескольку раз на день, чтобы не уйти в мечты о нем; чтобы смириться с тем, что никогда его больше не увидит. Если бы только у него был шанс повернуть время вспять и сделать так, чтобы они с Субином не сходились во второй раз, он бы так и поступил. Лучше терпеть боль от разбитого сердца, чем такую. Лучше знать, что, хоть вы больше никогда и не увидитесь, Субин хотя бы жив. Понимание того, что они нашли путь быть вместе и Субин тут же погиб, спустя девять месяцев разрывает Ёнджуна изнутри так же сильно, как и в самый первый день. Выворачивает наизнанку и заставляет беззвучно кричать от беспомощности. То, что Тэхён умер сразу же после того, как нашлось возможное решение для его проблемы с крыльями, добивает Ёнджуна окончательно. Бесконечное количество ночей он проводит за мыслями о том, как все могло бы быть, если бы они были живы. Они с Субином могли бы остаться вместе, а Тэхён мог бы вернуть себе крылья и жить обычной жизнью рядом с Бомгю и Каем. Кай. О нем Ёнджун старается не думать в принципе. При мысли о том, что от его ярких глаз и широкой улыбки остались лишь одни кости, лежащие в холодной земле, хочется исчезнуть насовсем. Но он не может исчезнуть, как и не может избавиться от раздирающей его боли, а потому терпит. Терпит вместе с Бомгю, каждый день стараясь дарить ему свое тепло, и получает не столько же, но достаточное количества тепла в ответ. Ёнджуну было больно смотреть на него: Бомгю сильно похудел из-за того, что почти не ест, стал бледным и вялым; крылья его потухли и начали выцветать, обрастая серыми пятнами, а глаза – становиться еще темнее. Он пытался наладить его режим питания, находился рядом, чтобы ему стало хоть немного лучше физически, и только тогда догадался, что сам, наверное, выглядит не лучше. Ожидания оправдались: отражение с поверхности воды будто было совсем чужим. Краска с ёнджуновых волос давно слезла, открывая виду бледные-бледные розовые волосы, и такие же бледные крылья выглядывали из-за спины, а глаза стали почти серыми. Может, цвета эти ему и шли, но они были вызваны не желанием что-то в себе поменять, а ужасным состоянием истощенного организма, поэтому Ёнджун не мог смотреть на свое отражение, не кривясь. Его мама пыталась откармливать и его, и Бомгю, но выходило плохо: ни у того, ни у другого совсем не было сил и желания на то, чтобы есть больше одного раза в день. Лишь через полгода Бомгю стал питаться более-менее нормально, а Ёнджун – месяцев через девять. Они оба стали выглядеть чуть лучше, здоровее, но все еще были будто бледными копиями самих себя. Мама постоянно спрашивала, как Ёнджун себя чувствует, как она может помочь, но тот лишь качал отрицательно головой, понимая только то, что смертельно устал.

* * * * *

В январе Ёнджун вернулся к тому месту, где осенью оставил свое кольцо, и натянул его обратно на безымянный палец, потому что так чувствовал себя немного ближе к существующему только в воспоминаниях Субину. Он смотрел на горящий красным огнем камешек каждую ночь и каждый раз неизменно и тихо лил слезы по тому будущему, которое у них с Субином могло бы быть. По будущему, за которое он был готов отдать все, что у него есть. В феврале, когда наступила годовщина субиновой смерти, он снял кольцо и не прикасался к нему следующие несколько месяцев, потому что вспоминать было все еще невыносимо больно. Бомгю эту перемену заметил, но ничего не спрашивал, потому что и так все понимал. Ёнджуну было жаль, что у того не осталось никакой вещи в настоящем мире, которая принадлежала раньше Тэхёну. Даже если она и доставляла бы боль, у Бомгю была бы хоть какая-то его частичка. Думая об этом, он представил себе, как возвращается в субинов дом, и тут же окрестил идею просто отвратительной: кольцо, хоть и напоминало о Субине, вызывало только одни конкретные воспоминания о его смерти, а целый дом, наполненный субиновыми вещами и моментами, которые они вместе пережили больше чем за год, морально просто уничтожил бы его. Бомгю согласился с ним (молчаливо кивнул), когда он поделился своими мыслями, и Ёнджун решил пока к этому не возвращаться.

* * * * *

С наступлением лета стало совсем немного легче. Теплые месяцы всегда вызывали у Ёнджуна подъем сил и ощущение, будто энергия бурлит в венах, и потому он стал выглядеть лучше и даже иногда улыбаться. Кольцо тоже вернулось на руку, и Ёнджун почти даже не плакал при взгляде на него. Конечно, не потому что не было невыносимо больно, а потому что научился сдерживаться. Вообще этим он и занимался последние полгода – сдерживался. Сдерживал в себе негативные эмоции, переживания, свои рыдания и проклятья в сторону тех, кто управлял его судьбой. Легче от этого не становилось, но Ёнджун устал не только от разрывающей грудь тоски, но и от того, какими взглядами его одаряют окружающие и его родители: постоянно наполненными жалостью. Ему не хотелось чувствовать на себе сочувственные глаза, но больше не хотелось в принципе доставлять близким боль своим состоянием, а поэтому он начал притворяться и думать, что, может, он научится чувствовать себя нормально, изображая это самое нормально. Получалось скудно: из-за того, что он сдерживался у всех на виду, в одиночестве или с Бомгю (с ним он вел себя так же, как если бы был один) Ёнджун выпускал все наружу, и эмоции бурным потоком разбивали дамбу, которую он пытался выстроить. Тем не менее притворяться он не перестал, а под конец лета так устал от собственных чувств, что даже плакать не было сил. В это же время он решился навестить Аврору: подумал, что, возможно, встреча с подругой немного поможет ему прийти в себя. Но прямо у самой границы поселения он внезапно передумал – сам и не понял, почему. Просто резко замер, не в силах дальше двигаться, а после полетел обратно домой и рассказал обо всем Бомгю. Тот предположил, что, возможно, Ёнджун внутренне боится, что воспоминания о Субине накроют его при встрече с Авророй, и потому его тело противится. Он не был уверен, что это действительно так, но после нескольких минут мыслей о Субине расстроился настолько, что передумал в принципе куда-то лететь. На этом его попытки выйти за пределы дома прекратились на следующие полгода. Они с Бомгю по-прежнему проводили большую часть времени вместе, стали больше разговаривать, но тот так ни разу за этот год ничему не улыбнулся. Ёнджун боялся, что он вообще потерял возможность радоваться, но, вспомнив о том, что и сам не чувствовал ничего, даже отдаленно похожего на счастье, все это время, понял, что ничего другого ожидать и не стоило.

* * * * *

— Мне жаль, что выжил я, а не Тэхён. Ёнджун понял, какую глупость сморозил, сразу же, как договорил. Убийственно мрачный взгляд Бомгю, тут же к нему обращенный, это подтверждал. Хотя на самом деле он и правда так думал: Бомгю было бы гораздо легче, если бы Тэхён был рядом, а Ёнджуну не пришлось бы страдать по Субину и своим друзьям. Тогда, конечно, самому Тэхёну пришлось бы несладко, но он был бы жив. — Я не хочу снова слышать это от тебя, — Бомгю отвернулся, глядя на проплывающие в темном осеннем небе облака. Тон его голоса как всегда звучал почти бесцветно. — Ладно, — пробормотал Ёнджун, но был уверен, что у самого Бомгю тоже возникали такие мысли. Что было бы лучше, если бы выжил не он, а Тэхён или, например, Субин. Потеряв и того и другого, Ёнджун и правда будто расстался с частичками своей души, и он вряд ли когда-то вернет их обратно. — Ты не хочешь полететь со мной к нему домой? С тобой мне будет легче. — Нет, — Бомгю отрицательно качает головой. — Извини, но я не думаю, что выдержу длительные перелеты. Ёнджун понимает. И физически, и морально это было бы трудно для них обоих. Когда так долго летишь, времени на размышления остается слишком много, и эти размышления скорее всего приведут к нежелательным последствиям. — Ладно, — кивает Ёнджун. — Тогда полечу один. Как-нибудь позже… — Зачем? — Хочу принести какие-нибудь его вещи сюда, — объясняет он. — Думаешь, так будет легче? — Не сейчас, но потом я захочу иметь при себе что-то, что о нем напоминает. Чтобы он существовал не только у меня в голове. Бомгю ничего не отвечает, потому что все и так понимает. Он наверняка тоже хотел бы себе что-то, чего Тэхён касался или что носил, но у него не осталось буквально ничего. — Ты не носил ничего из его одежды? — интересуется Ёнджун. Может, он просто не знает, что у Бомгю уже есть тэхёновы вещи. Но друг лишь небрежно пожимает плечами, заставляя его слегка нахмуриться. Забыл, наверное. Или просто не хочет об этом говорить. — Пойдем спать, — предлагает Ёнджун, поднимаясь на ноги и утягивая за собой Бомгю. Они ложатся в своем излюбленном месте у реки, и Ёнджун, наблюдая за переливающейся в воде луной, думает о том, сколько прекрасных пейзажей не успел показать Субину. Бесчисленное количество раз он представлял, как они гуляют по чистым пляжам у лазурных океанских вод, встречают там закаты, целуясь и тихо переговариваясь; как оставляют дорожки следов на заснеженных склонах гор, с которых видно нескончаемые полотна лесов и нити горных рек; как лежат под ночным небом, такие открытые и бесконечно маленькие, с огромной скоростью несущиеся в космическом пространстве. Страх против этого пространства раньше помогала подавлять держащая крепко субинова рука, но теперь ее нет, и Ёнджуну придется научиться справляться самому.

* * * * *

Следующую зиму они пережили чуть легче, чем предыдущую, но вторую годовщину смерти друзей, кажется, даже сложнее. Они с Бомгю провели несколько часов у их могил, предаваясь воспоминаниям о давнишних днях, когда еще только познакомились, и делились эмоциями. Правда, говорил в основном Ёнджун. Не то чтобы это было удивительно: Бомгю всегда отличался молчаливостью. Но в этот раз он был особенно тихий. Наверное, все это еще было слишком. Спустя час Ёнджун тоже нагрузился из-за собственных рассказов, и теперь уже они оба сидели в окружении холодного молчания, пока не решили двинуться обратно к дому. На подходе Ёнджун заприметил маму, сидящую высоко на дереве, предупредил Бомгю, что догонит попозже и полетел наверх. — Привет, — он приземлился на ветку рядом с ней и устало зевнул. — Привет, сынок, — Мигён улыбнулась так, как улыбалась последние два года: с хорошо различимым оттенком грусти во взгляде. — Вы с Бомгю ходили их навещать? Ёнджун кивает и отворачивается, скользя взглядом по темному вечернему горизонту. — Я уже давно хочу слетать к нему домой, — произносит он задумчиво. — Ну, к Субину, — поясняет, когда мать посылает ему озадаченный взгляд. — Но мне было страшно одному, а Бомгю не хочет и до сих пор. Я думал, может, ты слетаешь со мной? — Ёнджун, — женщина вздыхает. — Ты уверен, что это хорошая идея? Разве это принесет тебе покой? — Я просто хочу иметь что-нибудь из его вещей, — объясняет тот. — Чтобы помнить. — Разве не лучше будет просто забыть? — Как я могу о таком забыть? — Ёнджун в замешательстве поворачивается к маме, нахмурившись. — Просто сотри все, что напоминает тебе о нем, и двигайся дальше. — О чем ты вообще говоришь?.. — он недоверчиво смотрит на ее спокойный профиль, а затем отворачивается, не получив никакого ответа. Возможно, она просто не знает, как помочь ему все это пережить. — Как я могу это забыть? — Да, прости, — Мигён вдруг трясет головой. — Я сказала, не подумав. Я ведь тоже как сейчас помню день, когда мы с твоим отцом познакомились. — Ты говорила, что долго бегала за ним, — припоминает Ёнджун, а затем сводит вместе брови. — Или это он бегал за тобой?.. Я уже забыл. Мамина реакция выглядит странно: она издает смешок, кивает сама себе, но ничего не говорит, а прежде чем Ёнджун может что-либо сказать, утягивает его в объятия, крепко прижимая к себе. — Иди спать, сынок. Ёнджун не говорит ей, что спать еще рано, и желает спокойной ночи, а после слетает с ветки и направляется к Бомгю. Странное нервозное чувство бежит по позвоночнику и плечам неприятными мурашками.

* * * * *

Еще три весенних месяца проходят ни медленно, ни быстро, и ничем примечательным не отличаются: Бомгю не становится разговорчивей, Ёнджун так и не находит поводов для счастья, а еще не может собраться и навестить субинов дом. Помимо того, никто из его близких идею лететь туда не поддерживает, а потому ему даже некого взять с собой для поддержки. Он попросил даже папу, потому что знал, что он поможет ему в любом деле, но тот отказался, сказав, что согласен с матерью и Ёнджуну стоит двигаться дальше. Ему было непонятно, почему все так зациклены на том, что ему стоит просто обрубить свои воспоминания о том, что было между ними с Субином, но он не собирался этого делать. Даже если они приносили постоянную боль, их совместные моменты были лучшим, что когда-либо происходило с Ёнджуном. Другая непонятная вещь, которую он стал замечать, это странное поведение тех, с кем он общался даже случайно: они часто не отвечали на его вопросы и молчали, будто не хотели разговаривать, или переводили тему, или вообще прощались. Ёнджун бы подумал, что тем, с кем он не близок, было неловко с ним разговаривать, но так поступали и отец с матерью, и Бомгю, и никогда не объясняли причины, даже когда он спрашивал напрямую. Это начало выводить из себя, но никакого решения Ёнджун не видел: ему все равно никто ничего не расскажет. Вместе с идеей навестить субинов дом канула в лету и идея встретиться с Авророй: Ёнджун слишком долго собирался с силами, а с каждым прожитым месяцем ему казалось, что уже слишком поздно. С чего бы ей вообще хотеть общаться с ним спустя столько времени? Они дружили-то всего несколько дней. Постепенно он даже перестал испытывать разочарование по этому поводу, а еще позже и вовсе передумал ее навещать, не видя в этом необходимости. Если честно, Ёнджун даже стал забывать ее лицо и то, как звучал ее голос; какие у нее были повадки и как она шутила. Память об Авроре стиралась почти незаметно для него, но очень стремительно, оставляя после себя лишь блеклый шлейф когда-то ярко живущего в его сознании образа.

* * * * *

В середине лета, наполненного молчаливыми посиделками у ближайшего озера с Бомгю в сопровождении пения цикад, Ёнджун начал замечать, что его кольцо стало исчезать. Сначала оно просто будто соскальзывало с пальца, в итоге оказываясь под каким-то кустом или на ветке дерева, а затем и вовсе пропало из виду. Ёнджун спрашивал всех, кого видел, не находил ли кто его, но те лишь отрицательно качали головой. Он был уверен, что кто-то взял его нарочно, потому что засыпал с кольцом, а проснулся уже без него, но и представить себе не мог, кому оно могло понадобиться и почему надо было именно воровать. Тем не менее вместе с кольцом по какой-то причине почти пропала и тяжесть, до этого грузным камнем лежавшая на Ёнджуне, и он впервые смог по-настоящему свободно вздохнуть. Без разъедающей душу тоски о Субине и невыносимой боли при мысли о будущем, которое у них отняли. Он сам не поверил, когда понял, что испытывает лишь легкий налет тоски при мысли о Субине и будто выцветшую сквозь века грусть. Грусть, которую он почти готов отпустить.

* * * * *

Идея о том, чтобы выходить за пределы дома, перестала появляться в ёнджуновой голове почти сразу, как он потерял свое кольцо. До этого у него были сомнения о том, стоит ли куда-то лететь, но теперь он об этом даже не задумывался. Искать утешения в старых субиновых вещах он не собирался, потому что воспоминания о том стали посещать все реже и реже и начали тускнеть, растворяться по частям в мутном сознании, а после – и вовсе забываться. В какой-то момент Ёнджун понял, что даже не может представить субиново лицо. Черты его, когда-то намертво впечатанные на внутренней стороне век, поблекли, и вскоре во снах на Ёнджуна смотрел кто-то с субиновой прической и размытым пятном вместо лица. Поначалу он испугался такой перемене: нельзя же вот так просто забыть того, по кому страдал день и ночь целых два года. Но вскоре это перестало волновать, и Ёнджун сам не понял, почему. Возможно, он просто устал чувствовать. Боль о Тэхёне с Каем тоже пошла на спад, но их лица Ёнджун, к счастью, еще помнил. Он вспоминал их каждую ночь, чтобы они ненароком не затерялись в памяти и не исчезли. Они с Бомгю стали чаще разговаривать, и тот даже начал улыбаться, выслушивая глупые шутки или предаваясь воспоминаниям о друзьях. Улыбка его, конечно, чаще всего была не без ощутимого тоскливого оттенка, но Ёнджун был рад и такому прогрессу. В целом, жизнь начала налаживаться. Дни больше не были наполнены ничем не излечимой грустью и зацикленных, пускаемых по кругу мыслей о тех, кто умер, и о том, какая жизнь у Ёнджуна могла бы быть. Он решил, что это бесполезно: думать о том, чего никогда уже не будет, и понял, что готов двигаться дальше. Конечно, никто и никогда не сможет заменить друзей, которых у него отняли, но теперь, кажется, с двумя этими дырами в сердце можно было почти спокойно дышать.

* * * * *

Следующую годовщину смерти друзей Ёнджун уже привычно проводит с Бомгю у их могил. Ему грустно и хочется плакать, но не настолько, чтобы нельзя было сдержаться. Он опять вспоминает их совместно пережитые моменты и делится с Бомгю тем, каким Тэхён был в детстве: изобретательным и всегда находящим чем заняться. Тот выводит на подтаявшем снегу разные узоры и молчаливо улыбается, редко что-то вставляя. — Тэхён говорил, что ты долго ему нравился, — припоминает Ёнджун, — но он не решался признаться, — Бомгю кивает, уставившись взглядом в землю, и о чем-то задумывается. — А ты долго был влюблен? Бомгю пожимает плечами, не поворачиваясь, и Ёнджун сжимает руку в кулак. Опять то же самое: никакого ответа. Ёнджун думал, что Бомгю просто сложно говорить о Тэхёне, и потому он молчаливо уходит от темы, но все чаще тот перестал отвечать даже на самые простые вопросы, никак не касающиеся их друзей, а причину так и не сообщал. — Почему ты никогда ничего не знаешь? — выдает раздраженно Ёнджун. — Что бы я ни спросил. — Извини, — вздыхает тот, придя в себя. — Просто… после всего, что произошло, мне кажется, будто кто-то по частям забирает у меня фрагменты памяти. Я правда не помню то, о чем ты спрашиваешь. — Какой ужас… — бормочет Ёнджун, нахмурившись. — Но ты помнишь Тэхёна и Кая? — Помню, — кивает Бомгю. — Конечно помню. Но некоторые вещи вспомнить трудно. — Ладно, я понял, — он стыдливо поджимает губы. Ёнджун и не подумал о том, что такое возможно, хотя сам тоже чувствовал, будто что-то уже забыл. Он отчетливо помнил тот день, когда потерял половину своих близких, но что-то в нем все равно оставалось неясным. Будто кто-то выдернул кусок воспоминаний и удалил, оставив на этом месте дыру, не дающую Ёнджуну покоя. Он часто напрягался, пытаясь найти недостающий фрагмент этой мозаики, но всегда оставался с этим чувством пустоты в сердце, так ничего и не обнаружив. Иногда казалось, будто он близок к разгадке, будто вот-вот дотянется до нее, но в следующую секунду обрывки, которые он успел вспомнить, исчезали, оставляя после себя лишь приводящую в замешательство тоску, и в какой-то момент Ёнджун перестал пытаться. Может, будет лучше просто не помнить.

* * * * *

Спустя три года со дня их смерти жить действительно становится легче. Время пролетает так незаметно, что Ёнджун даже себе не может сказать, чем он занимался всю прошедшую зиму или чем предыдущая весна отличалась от весны за год до нее. Жизнь его стала похожа на скачки во времени, между которыми он существовал на автомате и просыпался только по каким-то особым случаям. Например, на годовщину смерти друзей или когда Бомгю улыбался больше обычного. И несмотря на то, что время текло непрерывным бурным потоком, иногда даже не давая спокойно вздохнуть, Ёнджун не жаловался. Оно ускользало сквозь пальцы, а ему было все равно, потому что боль почти прошла, оставляя после себя лишь горькое послевкусие, и грудь освободилась от тесной клетки, ее сжимающей. Ему перестали сниться кошмары о Кае и Тэхёне, лежащих в луже собственной крови и бесцветным взглядом пялящихся в пасмурное небо; перестали мерещиться их голоса и их макушки, пролетающие вдалеке. Ёнджун смирился, наконец смирился с тем, что их больше нет, и теперь уже по-настоящему мог сказать, что готов двигаться дальше. Может, он найдет себе еще друзей, может, встретит фею, которую полюбит, и разрешит себе быть счастливым. Бесконечно часто за эти три года он обвинял себя в смерти Тэхёна и Кая, потому что именно из-за него они в итоге оказались там, где оказались, но потом понял (не без помощи Бомгю, конечно), что его друзья сами сделали этот выбор и он никак не мог на это повлиять. Возможно, если бы не они, он сам был бы мертв, а потому он поклялся себе вечно быть благодарным и хранить память о них. Пока он существует, они есть.

* * * * *

Это происходит где-то в середине лета третьего года без них. Что «это» – Ёнджун и сам не до конца понимает. Неожиданно грудь пробивает странным тревожным чувством, избавиться от которого не получается ни глубокими вдохами-выдохами, ни поглаживаниями по спине от стоящего рядом Бомгю. Ёнджун сжимает ладони в кулаки, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, и почти физически ощущает что-то большое, больше, чем сам мир, надвигающееся на него. Все вокруг стихает, замолкает, даже Бомгю, задравший голову к небу, и Ёнджун наконец находит слова, которыми может описать свои эмоции. Затишье перед бурей. Едва он успевает подумать об этом, вспышка, бледно-голубым цветом рассекающая покрывшееся вдруг плотными тучами небо, ослепляет и заставляет вздрогнуть. Рокотание грома, донесшееся несколькими секундами после, приводит Ёнджуна в себя, а первые капли, упавшие на голые руки, холодными струйками стекают к пальцам. Ёнджун поднимает ладони, как-то озадаченно рассматривая влажную кожу, и с новым рокотом грома его будто озаряет: за эти три года дождь шел всего один раз, самой первой осенью, а потом ни разу не появлялся. Он не понимает, почему раньше не посчитал это странным, но теперь пялится на свои руки, будто на чужие, и в замешательстве хмурит брови. Ёнджун напрягается, прокручивая в сознании прошедшую осень и весну, но не может вспомнить ни одного раза, когда погода была пасмурной. Разве это нормально для климата, в котором они живут? — Эй, — Ёнджун отводит взгляд от своих рук и трогает Бомгю, уставившегося в небо, за плечо. — Ты не помнишь, раньше тут шел дождь? Бомгю опускает голову и медленно переводит на него взгляд, ничего не говоря. Ёнджун вдыхает немного душный летний воздух, наполненный запахом дождя, и виски его тут же пробивает внезапной болью. Кадры, до этого напрочь стершиеся из ёнджунова сознания, загораются вспышками один за другим, и Ёнджун будто заново переживает весь тот год, что был до. Вспоминает руки, касавшиеся его нежно, аромат ставшего уже родным дома, красивый почерк, блеск темных глаз в лунной темноте; вспоминает розовые губы в закатном солнце, отливающие синим волосы и две белесые полоски шрамов на спине; вспоминает его лицо и вспоминает, наконец, его имя. Субин. Ёнджун разгибается, вмиг перестав ощущать ту адскую боль в голове, и ошарашенно расширяет глаза. Как он мог забыть его? Как мог стереть год воспоминаний из головы всего за несколько месяцев? Он переводит взгляд на Бомгю, все это время остающегося молчаливым, и пуще прежнего сводит брови к переносице. — Ты ведь помнишь Субина? — спрашивает он, и Бомгю утвердительно кивает. — Ты знаешь, кто взял мое кольцо? Тот ничего не говорит, бесцветно смотря ему в глаза, и сжимает челюсти. — Это сделал ты? — выдает Ёнджун, и тон его отличается совсем несвойственной ему сталью. — Ты забрал у меня воспоминания о нем? — Ты сам забыл, — наконец заговаривает тот. — Я только взял то, что тяготило тебя все это время. Разве ты не почувствовал себя легче, когда забыл о нем? — Не могу поверить, — шепчет Ёнджун, кривясь. — Кто ты такой? Бомгю вдруг замирает, хотя собирался что-то сказать, и становится напряженным, как натянутая струна. — О чем ты говоришь? — хмурится тот. — Бомгю, которого я знаю, никогда бы так не сделал. Так кто ты такой? — Я просто хотел, чтобы ты двигался дальше, Ёнджун, — Бомгю устало проводит рукой по лицу. — Так вот почему ты не знаешь ничего из того, что я у тебя спрашиваю? — осеняет вдруг того. — Потому что ты не Бомгю. — Задай мне какой-нибудь вопрос, и проверим, — пожимает он плечами. — Какой у меня любимый цвет? — Ёнджуну хочется стукнуть себя по лбу, потому что какой придурок вообще будет такое спрашивать? — Ты любишь все цвета, — доносится незамедлительно. — Ладно, — он упирается руками в бока и задумывается. — Во сколько лет мы с тобой познакомились? — В шестнадцать, — снова безошибочно выдает тот. — Какой запах больше всего ненавидит Тэхён? — Он бы ответил, что запах Кая, но на самом деле – лаванды. Черт. Этот «Бомгю» на все отвечает правильно, и, будь он в самом деле кем-то другим, эту информацию трудно было бы узнать от кого-либо. Тем не менее он все равно странно себя вел все это время, просто Ёнджун был слишком зарыт в своих переживаниях, чтобы это заметить. — Я все еще не убежден, — оповещает он. — Тогда задавай свои вопросы, — Бомгю выглядит ничем не обеспокоенным, но нутром Ёнджун чувствует, что тот волнуется. — Какое у тебя было первое впечатление о Субине? Бомгю открывает рот, будто уже приготовил ответ, но тут же закрывает, опешив. Он бегает глазами по ёнджуновому лицу и ничего не произносит с десяток секунд, пока Ёнджун не издает недоверчивый смешок. — Поразительно, — качает он головой. — Ты знаешь все о нас, но не знаешь ничего о себе. — Я знаю о себе все, — тон его вдруг становится суровым. — Но я уже говорил тебе, что забыл многое после… Того дня. — Ты врешь, — отрезает Ёнджун. — Ты ничего не забыл. Ты просто не знаешь этого. — Значит, я знаю о себе почти все, знаю все о вас, а ты до сих пор не веришь, что я настоящий? Ёнджун задумывается. Этот кто-то, кто, как он уже уверен, выдает себя за Бомгю, и правда знает поразительно много и на некоторые вопросы о себе отвечает совсем без заминок. Но почему же в его сознании так много провалов, не связанных ни периодом времени, ни действующими лицами? Бомгю не мог ответить ему ни на вопросы о далеком прошлом, ни на вопросы о том, что произошло совсем незадолго до того, как умерли Субин, Кай и Тэхён. Тем не менее он вел себя так, будто был осведомлен обо всех подробностях ёнджуновой жизни. Будто Ёнджун говорил сам с собой. — Ну конечно, — он заговаривает вслух, озаряемый своей догадкой, и шум дождя, до этого звучавший тихим фоном, грохочуще бьет по ушам. — Ты не знаешь только то, чего не знаю я. Бомгю не отвечает, и лицо его вдруг теряет всякое выражение, а Ёнджун периферическим зрением начинает замечать взгляды десятков пар глаз, которые до этого почему-то даже не чувствовал. Феи одна за другой выходят из леса, приближаясь к нему с Бомгю, и Ёнджун понимает, что ни разу не ощущал такого дискомфорта, находясь рядом с сородичами. Он не раздумывает ни секунды – взлетает сразу же, как чувствует приближение опасности, и слышит хлопот чужих крыльев позади, а ещё ощущает неописуемую тревогу из-за начинающейся погони. Никогда в жизни он не думал, что будет преследоваться собственным народом, но теперь не позволяет себе замешкаться даже на мгновение: кто знает, какие цели они преследуют? Ёнджун почти моментально достигает границы их поселения и уже готовится к тому, что его снова остановит невидимая стена, но неожиданно никаких препятствий там не оказывается. Он пролетает дальше, и, лишь когда все позади затихает, позволяет себе обернуться: никого. Никаких гнавшихся за ним фей с горящим холодным пламенем взглядом. Когда он останавливается и поворачивается обратно, то обнаруживает себя в начале темной, укрытой сверху ветками высоких деревьев, тропы. Ветки эти образуют не очень широкий тоннель, в конце которого Ёнджун замечает свет. За спиной у него стена из листьев, твердая, как бетон, а потому он принимается двигаться вперед, к предполагаемому выходу из тоннеля. Нервозное чувство пробивает его сразу же, как он делает первый шаг: ощущение, словно кто-то крадется сзади, ползет чем-то холодным по позвоночнику, но обернуться у Ёнджуна тоже нет сил. Он будто внутренне понимает, что делать этого не стоит, и поэтому движется дальше, быстрее и быстрее переставляя ноги, приближаясь к горящему светом концу тоннеля. Гул в ушах и перешептывание листьев становятся громче, а звук бешеного ёнджунова сердцебиения, кажется, можно услышать на любом конце света. Он переходит на бег, когда чувствует фантомное холодное прикосновение к плечам, но перед самым концом тоннеля останавливается, резко обернувшись. Лишь на секунду перед глазами возникает образ незнакомого лица, а после исчезает, и Ёнджун остается один в сопровождении гробового молчания. Он больше не думает о том, что произошло, и шагает в слепящее глаза море света.

* * * * *

Знакомый пейзаж перед глазами не приносит облегчения. Залитый солнцем ярко-зеленый сад, в лабиринтах которого, Ёнджун уверен, скрывается светящийся белым снегом подол чужого платья, манит ароматом цветов и фруктов. Он повинуется: бросает только один короткий взгляд на огромное дерево, стоящее слева, а затем направляется ко входу в сад. Леа обнаруживается сидящей на скамье у красивого круглого фонтана со сверкающей, словно хрусталь, водой. В этот раз она не улыбается – смотрит как-то печально и напряженно, ожидая, пока Ёнджун подойдет. — Здравствуй, — заговаривает она первой и хлопает по месту рядом с собой, но тот остается стоять в метре от девушки. — Что это все, блядь, значит? — выдает Ёнджун, пробегая взглядом по округе. — Почему я опять здесь? Где я был все это время? — Если ты присядешь, я объясню тебе все с начала, — успокаивающе мягко произносит Леа и даже отодвигается немного, хотя места для него и так было достаточно. В этот раз Ёнджун не протестует: опускается на край скамьи и откидывается на ее спинку. — Объясняй тогда. — Наверное, мне нужно начать с легенды, — заговаривает девушка немного неуверенно. — Я уже знаю легенду. Иначе как бы я оказался здесь? — Да, но ты наверняка знаешь лишь общеизвестную версию, а не ту, что произошла на самом деле. — И что же было на самом деле? — хмурится Ёнджун. — В легенде говорится о брате и сестре, Акселе и Сильвии, но на самом деле их было трое. У Акселя и Сильвии был брат, Этьен, — Леа разглаживает несуществующие складки платья, кажется, чтобы чем-то занять руки, и убирает волосы, лезущие в лицо из-за теплого ветра. — И не только Аксель влюбился в меня, но и Сильвия. Когда она убила меня, Аксель не отомстил ей тем же. Он воскресил меня запрещенным ритуалом, а ей отрезал язык, чтобы она никому не смогла рассказать об этом. Мы жили втроем в моем доме, и он все больше и больше сходил с ума. Когда Этьен понял, что Сильвии давно нет, он отправился на поиски, а разыскав нас, помог сбежать от Акселя. Мы успели добежать до реки, когда он догнал нас. Он убил Сильвию сразу же, а Этьен в порыве ярости утопил его. Потом он забрал и мою жизнь, связав нас троих и посадив это, — махом головы она указывает за их спины, — дерево. — Это… Ого, — пораженно хлопает глазами Ёнджун. — Значит, вас тут трое? — Леа кивает в ответ. — И та девушка с зашитым ртом… это же Сильвия, да? — Да, но у нее, конечно, не зашит рот, — усмехается грустно Леа. — Просто твое сознание рисовало такие картинки. — А где они сейчас? Ну, Аксель и Сильвия. — Сильвия живет здесь со мной, просто не любит показываться, — объясняет девушка. — А Аксель вообще практически не появляется в физической форме и, к счастью, не докучает нам. — А теперь, если можно, расскажи про то место, где я был эти три года, — просит Ёнджун, проводя рукой по лицу. От количества полученной информации начинает ныть в висках. — Три года, — произносит негромко Леа. — Это просто ужасно. Мне жаль, Ёнджун. — Мне тоже, — отмахивается он. — Так что? — Это было твое сознание, — произносит Леа и смотрит с опаской, будто боится, что он разозлится. — Все, кто приходят сюда в поисках решения своих проблем, оказываются втянуты в эту ловушку. Не без помощи Акселя, конечно. — Как это? — Мы втроем тут за все отвечаем, — девушка обводит рукой пространство. — Я – за ожерелье, которое поможет человеку стать феей, Сильвия – за кольцо, а Аксель – за испытания, которые придется пройти, чтобы все это получить. Он отказывается выпускать тех, кто приходит, просто так. Говорит, что без страданий ничего в мире получить нельзя. Кто-то проходит проверку всего за неделю, а кто-то, как ты, мучается по несколько лет… Мне всех вас очень жаль, но я несу ответственность только за свою часть и никак не могу облегчить процесс. — Невероятно, — шепчет Ёнджун, опустив взгляд в пол. — То есть, Субин и мои друзья все еще живы? — Они были мертвы в твоем видении? — приподнимает брови Леа. — Если честно, я не знаю, что с ними, потому что у меня нет доступа к реальному миру. У Акселя он есть через твое тело, но он ничего никогда не рассказывает, поэтому… Я не смогу сказать тебе, с какого момента реальность превратилась в видение. Ёнджун разочарованно выпускает воздух изо рта. Значит, есть шанс, что всех его близких действительно убили, и, когда он выберется отсюда, ему снова придется переживать их потерю. Да он лучше сразу покончит с собой. — Не расстраивайся раньше времени, пожалуйста, — Леа вырывает его из мыслей, положив руку на плечо. — Сначала вернись в реальность. — Ладно, — кивает он головой. — Ты говорила, что у Акселя есть доступ к моему телу. Что это значит? — То и значит, — вздыхает она. — Он может иногда вселяться в тебя настоящего и что-нибудь делать, — Ёнджун в ужасе расширяет глаза, но Леа трясет руками. — Не бойся так, пожалуйста. Это сделано для того, чтобы дать твоим друзьям понять, что ты не мертв. Ну, если они все ещё живы... — Почему бы мне самому не сказать им, что я не мертв?.. — бормочет Ёнджун недовольно. — Потому что ты занят… другими вещами, — произносит неловко девушка. — Ну… это вроде все. У тебя остались какие-то вопросы, прежде чем ты уйдешь? — Как я пойму, что это не очередное видение? — хмурится он. — Вдруг я проживу еще десять лет, а потом снова окажусь здесь? — Ты сразу поймешь, что очнулся, когда окажешься в реальности. Это ощущение невозможно с чем-то перепутать. К тому же испытание только одно. После того, как ты его прошел, все заканчивается. Но тебя это, наверное, все равно не успокоит… — девушка замолкает задумчиво. — Ладно. Ты же заметил, чем реальный мир отличается от того, что придумал тебе твой мозг? Это довольно легко понять. — Те, с кем я говорил, не могли сказать мне того, чего я не знаю, — вспоминает Ёнджун. — Поэтому Бомгю не отвечал на вопросы: мой мозг просто не знал на них ответы. — Именно, — она улыбается. — Так что можешь сразу придумать себе список вопросов, ответы на которые ты не знаешь, чтобы успокоить себя, если что, — усмехается девушка, но не то чтобы весело. — Мне правда жаль, что тебе пришлось это пройти. — Мне тоже, — соглашается Ёнджун. — Но если теперь я смогу быть с Субином… — он замолкает, вспомнив, что тот, возможно, все-таки мертв. — Ладно, у меня есть еще вопрос. Тебе не трудно жить здесь с той, кто когда-то тебя убил? Леа смеется негромко, а затем выдает: — Нетрудно, потому что я ее люблю, — и улыбается широко. — Любишь?.. — сводит непонятливо брови Ёнджун. — Она убила меня, потому что хотела освободить от страданий, — объясняет девушка. — И я благодарна ей за это. Я правда хотела умереть, когда Аксель превратил меня в фею. Это было отвратительно… — она уставляется взглядом в одну точку и замолкает, а затем трясет головой, наверное, прогоняя воспоминания. — Тогда разве разумно давать мне ожерелье, которое может сделать человека феей? — Не забывай, что Аксель убил другую фею, чтобы превратить меня, и поместил в меня ее душу, — напоминает Леа. — К тому же сделал это против моей воли. Ожерелье же действует совсем по иному принципу и должно надеваться только после тщательных раздумий. Его можно снять, прежде чем ты навсегда станешь феей, а можно оставить и позволить телу остаться в новой форме. Все универсально. — Вау, — поражается Ёнджун. — Это и правда удивительная вещь. Вообще все это, — он оглядывает пейзаж, — просто невероятно. И много у вас побывало фей? — За несколько сотен лет – достаточно, — улыбается Леа. — Сотен лет?! — вскидывает брови Ёнджун. — Значит, мне стоит обращаться к тебе на «вы»? — Боже, — девушка смеется в ответ. — Нет. Наши сознания здесь не стареют. Это и дар, и проклятье. Я никогда не смогу стать по-настоящему зрелым человеком, потому что время в этом месте заморожено, но, наверное, если бы так не было, я бы давно устала от жизни и захотела на покой. — А это место… что-то вроде сна наяву? Ты можешь управлять им? — Могу. Мы все можем. Поэтому все еще не умерли со скуки. — А дерево… — Ёнджун опасливо бросает на него взгляд и неосознанно понижает голос. — Почему оно такое жуткое? Леа снова солнечно смеется и устремляет взгляд к верхушке дерева, достающего до облаков. — Думаю, после смерти душа нашего брата каким-то образом воссоединилась здесь с нами, — объясняет девушка, — и поселилась в дереве. Потому что я чувствую, что это он. Этьен всегда был очень строгим, так что неудивительно, что ты его побаиваешься. Я и сама иногда боюсь, — она снова смеется. — Но он просто следит за порядком, так что не беспокойся. Мы все здесь хотим помочь. — Даже Аксель? — Ну… — девушка кривится. — Он не то чтобы препятствует, так что можно сказать спасибо и за это. — Ладно, — Ёнджун кивает и снова задумывается. — Ты сказала, что полюбила Сильвию, но что насчет Акселя? Каково это – жить с тем, кто сотворил с тобой столько ужасных вещей? — Прошло уже очень много времени. Я даже и не скажу точно, сколько. За такие промежутки старые обиды, даже если они очень сильные, стираются. К тому же мы почти не пересекаемся. Он сидит затворником. — Понятно, — Ёнджун сжимает на штанине пальцы, пытаясь держать волнение в узде. — Я вижу, тебе уже не терпится, — усмехается Леа. — Мне это понятно. Можешь идти, Ёнджун. — Правда? — Конечно. Очень надеюсь, что твои друзья живы, — она поднимается на ноги, и Ёнджун следует ее примеру. — А кольцо?.. Девушка одаривает его многозначительным взглядом, и Ёнджун поднимает ладонь: украшение обнаруживается на безымянном пальце. — Ожерелье тоже будет с тобой, так что не волнуйся, — успокаивает та. — Мы с тобой еще когда-нибудь увидимся? — отчего-то задает вопрос Ёнджун. — Ты хотел бы увидеться? — девушка удивленно приподнимает брови. — Если да, то я могу иногда навещать тебя во снах. — Я был бы не против, — он устало вздыхает, чувствуя невероятную тяжесть, навалившуюся на тело после всех пережитых потрясений. — Но только не в этом месте, пожалуйста. — Договорились, — улыбается Леа. — Тогда до встречи. — До встречи. Ёнджун чувствует уже знакомое чувство падения, утопая в осколках рушащегося вокруг него мира, и сжимает ладонь с кольцом в кулак. Неизвестность страшит сильнее, чем когда-либо, и он зажмуривается, молясь, чтобы три прошедших года оказались игрой его сознания от начала и до конца. Если Субин жив, он больше никогда его не отпустит.

* * * * *

Пробуждение накрывает ледяными волнами, и Ёнджун тут же вскакивает с кровати, едва прохладный уже знакомый воздух ударяет по ноздрям. Он глупо пялится на интерьер освещенной солнцем субиновой комнаты и часто-часто дышит. Воспоминания о произошедшем приходят секунд через десять, и тогда Ёнджун понимает, о чем говорила Леа: ощущение перехода от видения к реальности действительно ни с чем нельзя спутать. Все случившееся кажется теперь кошмарным сном, в который ты очень сильно веришь, пока находишься внутри, но сразу понимаешь, что это было не по-настоящему, как только раскрываешь глаза. Даже окружающий мир здесь совсем другой: четкий и резкий, абсолютно точно реальный. Время не бежит, перескакивая месяцы, а движется чрезмерно медленно для Ёнджуна, который успел пережить уже три года за… Хотя он не знает, сколько времени прошло в настоящем мире. И даже не спросил об этом Лею. Ну какой же идиот. Ёнджун смачно ударяет себя по лбу, а затем пытается успокоиться мыслью о том, что, раз девушка сама об этом не упомянула, значит, разница между течением времени здесь и в видении не должна быть критической. Он садится обратно на кровать и, резко вспомнив, кому она принадлежит, хватает подушку с субиновой стороны: все еще пахнет им. Ёнджуну уже хочется расплакаться от одного этого запаха, но он сдерживает нагрянувшие ожидаемо слезы, крепко прижимая вещь к себе. Скрип половиц позади Ёнджун не слышит, потому что слишком занят своими мыслями, а через секунду рядом оказывается озадаченно выглядящий Тэхён. Он смотрит несколько мгновений на подушку, которую Ёнджун обнимает, и на его покрасневшие глаза, а затем падает на колени у чужих ног. — Ты чего? — Ёнджун тут же убирает от себя подушку и берет ладони, которыми Тэхён цепляется за его колени, в свои. — Это же ты, да? — вопрошает тот, и голос его ломается. — Конечно я, — выдыхает нервно Ёнджун и опускается на пол рядом с другом, утаскивая его в душащие объятия. Он чувствует, как подступают к горлу рыдания, уже через несколько секунд, и совсем не сдерживается, зная, что Тэхён даже не будет задавать вопросов – просто прижмется ближе, обволакивая до боли привычным запахом роз, и будет успокаивающе гладить по плечам, пытаясь сам не удариться в истерику. Ёнджун плачет непозволительно долго, прокручивая в голове все те дни, что пытался соскрести себя с земли и заставить жить, превозмогая невыносимую боль от потери Тэхёна. Даже сейчас, когда под пальцами ощущается чужая теплая кожа, ему трудно поверить, что тот и правда жив, а потому Ёнджун отстраняется минут через десять, чувствуя пальцы, убирающие прилипшие к лицу черные волосы, и смотрит Тэхёну прямо в глаза. Он думает пару секунд, прежде чем произнести: — Что ты почувствовал, когда Кай тебя поцеловал? Тэхён смотрит на него в замешательстве и молчит достаточно долго, чтобы Ёнджун начал волноваться. — Не знаю?.. — хмурится тот, опешив, и Ёнджун надеется, что это объясняется неожиданностью его вопроса. — Ничего, наверное. Он же мне не нравится. Было никак. — Хорошо, — кивает Ёнджун. — Хорошо, — тихо повторяет снова. — К чему это? — вопрошает тот все еще немного растерянно, но Ёнджун ничего не отвечает, поднимаясь на ноги и утягивая друга за собой. — Пойдем вниз.

* * * * *

Субинов дом такой же, каким Ёнджун его оставлял, кажется, вечность назад, и каждую секунду навевает новые и новые воспоминания. Субинова комната, в которой они провели так много бессонных ночей, когда Субина мучили кошмары с кровавыми картинками войны, а Ёнджун обнимал его со спины, прижимая крепко и слушая неспокойное сердцебиение; библиотека, в которой Субин учил его писать и читать, подсаживаясь так близко, что Ёнджун иногда забывал, на чем нужно фокусироваться – на книге или субиновых губах, шевелящихся неторопливо; ёнджунова комната, в которой он умирал и от страха с одиночеством, и от несдерживаемого желания прикоснуться к Субину. И наконец зал, светлый и так сильно породнившийся Ёнджуну, в котором теперь обнаруживается сидящий на диване Кай. — С ним все нор… — тот запинается на середине фразы, подняв голову и заметив Ёнджуна. — А, опять он, — Кай разочарованно замолкает, возвращаясь к разглядыванию своих рук. — Это не он, — доносится от Тэхёна из-за ёнджуновой спины. — Это Ёнджун. Голова Кая совершает резкий поворот в их сторону, пару секунд он неверяще разглядывает стоящего у лестницы Ёнджуна, а затем срывается с места и несется прямо к нему в объятия. Тот прижимает друга к себе, ощущая тепло ладоней на спине и желание разрыдаться снова. — Это правда ты? — шепчет Кай совсем близко, пока Ёнджун глотает слезы. — Правда я, — сдавленно произносит он, зажмуриваясь и пытаясь перестать плакать. — Я так скучал по вам, — Ёнджун отстраняется, чтобы взять Кая за плечи и разглядеть вблизи, убедиться в том, что он реальный. — А где?.. Не успевает он закончить, как входная дверь открывается, и внутрь будто ветром заносит одетого в плащ Бомгю. За его спиной Ёнджун видит светящуюся под солнцем зелень, но не видит того, вокруг кого крутятся его мысли с самого пробуждения. — Привет, — улыбается Ёнджун и пересекает комнату, чтобы крепко обнять Бомгю. — Мне кажется, или нас видеть он был больше рад? — бормочет Кай шутливо. — Даже заплакал. — Я всех вас рад видеть, — Ёнджун отстраняется и поворачивается к нему. — Просто там он не был мертв. Абсолютно озадаченные лица друзей служат ему реакцией, и Ёнджун вздыхает, чувствуя, что рассказ будет долгий.

* * * * *

Уже на половине пути Ёнджун снимает душный плащ и закидывает его на руку. Как он узнал от друзей, в реальном мире прошло два месяца, а потому майское полуденное солнце сделало ношение верхней одежды совершенно невыносимым. Волнуется ли Ёнджун? Да, но не потому что кто-то может увидеть его без плаща, а потому что совсем скоро он встретится с Субином и у него появится возможность лично убедиться, что его любимый жив. От нервов скручивает живот, а пальцы неосознанно впиваются в ткань одежды, которую он несет в руках, и Ёнджун движется, совершенно не разбирая дороги и думая лишь о том, что сделает, когда увидит Субина, что скажет и как тот отреагирует. Ему до сих пор трудно осознать, что все происходящее не сон, потому что три года, хоть они и пролетели довольно быстро, он проживал совсем иную жизнь и считал ее реальностью. А это больше похоже на фантазию сошедшего с ума мозга, пытающегося подарить Ёнджуну хоть какой-то покой. После разговора с друзьями он достал знакомое зеркало в серебряной оправе и с облегчением выдохнул, когда не увидел смотрящего на него с той стороны ходячего трупа. С его волос, совсем как в видении, начала слезать краска, и теперь они были какими-то светло-каштановыми, а глаза стали даже немного теплее – из-за приближения лета. Из-за него же Ёнджун чувствовал подъем сил, заставляющий чуть ли не сорваться с места и полететь прямо к Субину. Бомгю сказал, что они вместе сидели у озера неподалеку, и Субин решил задержаться подольше, а на ёнджунов вопрос о том, как тот себя чувствует, лишь тяжело вздохнул. Тэхён сказал, что он и сам все поймет, когда увидит Субина, и от этого волнительно сжимало желудок. От Акселя, иногда вторгающегося в ёнджуново тело, все были мягко говоря не в восторге. Каждый раз, как он приходил, они надеялись, что это проснулся Ёнджун, но, когда тот открывал рот, все сразу становилось понятно. Оттого они и перестали удивляться, и оттого Кай сперва подумал, что это был не Ёнджун. Тэхён сказал, что Аксель так почти ничего и не объяснил, но как-то раз бросил, что Ёнджуну очень плохо и что он может никогда не проснуться, и отправил этим всех в еще большее отчаяние. Он представил, как больно Субину было от осознания своей беспомощности, и захотел ударить Акселя по лицу. Жаль, тот никогда не показывается. Хотя за одну вещь его все-таки можно поблагодарить – возвращение в субинов дом. Как Ёнджун узнал, именно Аксель через его тело попросил привести его туда, потому что чувствовал, что Ёнджун в этом нуждается. Одна эта вещь делает его персону не такой уж невыносимой. Ёнджун замирает от неожиданности, когда глаза натыкаются на сгорбленную фигуру, сидящую на бревне у переливающейся зеленоватым воды, и чувствует резкую необходимость за что-нибудь подержаться. Даже со спины Субин выглядит нездоровым: под рубашкой видно очертания выступающих ребер и позвоночника, плечи и голова опущены, а всем своим видом он источает тоску. Ёнджун сжимает когтями ствол ближайшего дерева, одновременно чувствуя и невиданных размеров облегчение, и колючую боль из-за того, каким несчастным кажется Субин. Он невыносимо сильно хочет подойти и прижаться к нему, но боится, что, стоит коснуться Субина, мираж растворится, обнажая реальность, где его близкие по-прежнему мертвы. Тем не менее Ёнджун делает шаг вперед, после которого уже не может идти спокойно, а потому взлетает и на полной скорости вцепляется в субинову спину. Плащ остается валяться где-то между деревьев. Он оборачивает руки вокруг субиновой талии и сжимает так сильно, что, наверное, делает дыхание затруднительным для Субина, но тот ничего не говорит – только опускает взгляд к чужим ладоням и, мгновенно их узнав, кладет свои поверх. Ёнджун уже третий раз за эти полчаса заходится рыданиями, сначала совсем неслышными, а затем громкими и захлебывающимися, и тогда Субин высвобождается из его хватки, чтобы повернуться и утянуть его в объятия, обволакивая теплом рук. Ёнджун так боится, так сильно боится, что все это окажется неправдой, стоит лишь раскрыть веки, а потому цепляется в страхе за ткань чужой рубашки и выплакивает все свои переживания, которые успел накопить за три года. Субин ничего не говорит и не спрашивает, только гладит мягко по голове, и Ёнджун подозревает, что тот тоже плачет, потому что его тело дрожит. Он отстраняется минут через пять, когда сил плакать не остается, и берет субиново лицо в свои ладони. Догадки его подтверждаются: на чужих щеках мокрые дорожки, а глаза покраснели. Бледность его кожи и впалые щеки дополняют картину, заставляя сердце болезненно сжиматься, и Ёнджун утирает пальцами влагу с субиновой кожи, сам все ещё не до конца успокоившись, и наконец заглядывает ему в глаза. Заглядывает и тут же чувствует слабость в коленях, на которых стоит перед Субином, потому что ни в чьих глазах он не видел столько всепоглощающей любви и боли одновременно. И его, и субиновы эмоции затапливают с головой, заставляя снова задыхаться всхлипами, и Ёнджун забирается к нему на бедра, обнимая так, чтобы не оставлять между ними расстояния. Они сидят в таком положении ещё несколько минут, пока Ёнджун окончательно не приходит в себя, успокоенный субиновыми поглаживаниями. Он ещё раз отлепляет себя от него, обнаруживая, что Субин больше не плачет, и кладет свои ладони ему на грудь. — Привет, — хрипит Ёнджун тихо, а после шмыгает. — Привет, — так же вполголоса отвечает Субин, беря его руку в свою, чтобы мягко прикоснуться губами к пальцам, и замечает на ней кольцо с красным камнем. — Это?.. — Я объясню потом, — прерывает его Ёнджун. — Сначала просто… ответь на вопрос, ладно? — Ладно, — слегка озадаченно сводит брови вместе Субин и опускает руки ему на поясницу. Ёнджун задумывается на несколько секунд, прежде чем произнести: — Ты когда-нибудь думал о том, что лучше бы мы не встречались? — Что?.. — Субин хмурится пуще прежнего. — Нет. Нет, никогда. Почему ты спрашиваешь? — Просто, — выдыхает облегчённо Ёнджун. — Что это зн… — Вопросы потом, — перебивает Ёнджун и кладет свои руки ему на шею. — Поцелуй меня. Субин в замешательстве смотрит на него всего несколько мгновений, наверняка сбитый с толку чужим поведением, но после приближается, сжимая на Ёнджуне пальцы, и аккуратно касается своими губами чужих, заставляя того потерять возможность дышать. Он хочет рассказать Субину, как сильно по нему скучал, как больно было без него существовать, как невыносимо трудно было осознавать, что они больше никогда не увидятся и как много он готов был отдать, чтобы вернуть его к жизни. Но поцелуи сейчас кажутся важнее и нужнее слов, да и Ёнджун попросту не может заставить себя оторваться. Он целует несдержанно и абсолютно не нежно, потому что так сильно изголодал по Субину, что хочет вобрать в себя как можно больше за один раз. Тот немного теряется под чужим напором, жадно хватая воздух в те короткие полсекунды, что Ёнджун отстраняется, чтобы поменять наклон головы или прикоснуться к другому участку субинового лица: щеке, скуле, носу, лбу. Ёнджун совсем не щадит Субина, неспособный насытиться, и пробует его на вкус совсем как в первый раз. Он прекращает первым, когда понимает, что Субин совсем задыхается, не сумев справиться с таким темпом, и убирает растрепавшуюся челку с чужого лица. Совершенно сводящего с ума своей красотой лица. — Так сильно соскучился? — выдыхает Субин немного насмешливо, но Ёнджун видит, что соскучился тот не меньше. — Смертельно, — подтверждает он и оглаживает большими пальцами чужие щеки. — Расскажешь, что случилось? — Субин снова сводит брови вместе, очевидно взволнованный. — Лучше тебе не знать, если честно, — усмехается Ёнджун невесело. Тем не менее он все равно начинает рассказ с того самого момента, как «очнулся» в поле и почти всех его близких убили, и движется дальше, пробираясь сквозь дебри мучительных фальшивых воспоминаний. Субиново выражение лица постоянно меняется с болезненного к шокированному и обратно, а под конец глаза его начинают краснеть и слезиться. — Не могу поверить, — шепчет Субин, когда Ёнджун заканчивает. — Три года?.. Как это вообще возможно? — Конечно, они длились не как настоящие три года, — спешит хоть как-то сгладить углы Ёнджун. — Время там шло быстрее. — Это не важно, — хмурится тот. — Все равно это очень долгий срок. Это просто ужасно, Ёнджун… Мне так жаль. Мне очень-очень жаль, — он снова переходит на шепот. — Зато у меня есть это, — поднимает руку Ёнджун, чтобы отвлечь и себя, и Субина. — То самое кольцо, — бормочет тот, прикасаясь к его ладони. — Оно работает? — Да, — Ёнджун кивает и наблюдает за переливающимся на солнце рубином. — Я чувствую энергию. — Хорошо. А ожерелье, про которое ты говорил… — Точно, — Ёнджун задумывается, а после тянется к карману штанов: там оно и обнаруживается. Он достает его и кладет Субину в руку. — Оно может превратить человека в фею. Субиновы брови немного приподнимаются, а в глазах виднеется отблеск какого-то неизвестного до сего момента огня, следа от которого не остаётся уже через мгновение. После нескольких секунд размышлений он заключает: — Мы должны отдать его Тэхёну. — Ты никому ничего не должен, Субин, — Ёнджун поднимает руку, чтобы зарыться в чужие волосы. — Если ты хочешь вернуть себе крылья, ты должен так и сделать. Мы что-нибудь придумаем с Тэхёном. — Что придумаете? — тот отрывается от разглядывания ожерелья и смотрит привычно устало. — Никто не знает, что с ним. Я видел, в каком он отчаянии. И в каком отчаянии ты, потому что не можешь ему помочь. Думаешь, теперь, когда у него появилась возможность вернуться к нормальной жизни, я просто возьму и заберу ее? — Ну что за глупости? — Ёнджун вздыхает. — Тэхён все поймет, ты же знаешь. Он будет чувствовать себя плохо, зная, что ты отдал свой шанс не по собственной воле, а из-за чувства долга. — Я отдаю его не потому, что чувствую обязанность, — Субин качает головой и заправляет прядь волос за ёнджуново ухо, — а потому что хочу сделать тебя счастливым. Если ты счастлив, то и я тоже. — Но как я могу радоваться тому, что ты жертвуешь возможностью стать феей ради меня? — он заламывает брови, чувствуя болезненный укол в груди. — Я уже давно перестал ей быть и свыкся с этим, — пожимает тот плечами. — А Тэхён очень сильно страдает. Я хочу подарить ему полноценную жизнь. Правда хочу. Он не чужой мне теперь. Ёнджун замолкает, не находя больше аргументов, и тоскливо сникает. Даже если Субин и смирился со своей участью много лет назад, возможно, глубоко внутри него все равно сидело желание вернуть все или хотя бы почувствовать вновь, каково это было когда-то. — Все твои близкие вернулись из мертвых, — Субин поднимает его голову за подбородок, заставляя посмотреть на себя, — а ты грустишь из-за такого пустяка. — Это не пустяк, — бурчит Ёнджун. — И поверь, я все ещё схожу с ума из-за того факта, что вы все живы. Ощущение нереальности происходящего не покидает Ёнджуна с того самого момента, как он прилип к Субину со спины, а потому желание каждую минуту задавать ему новые и новые вопросы зудит на кончике языка. — Есть ещё одна вещь, — начинает он, вспомнив, что совсем забыл упомянуть об этом. — Леа сказала, что проверить, в реальности я нахожусь или в видении, можно с помощью вопросов о том, чего я не знаю, — Субин выглядит немного озадаченно, и Ёнджун продолжает: — Эти видения создаёт мое сознание, и поэтому те, кто там есть, не могут сказать мне то, чего я не знаю. — Поэтому ты задал мне вопрос? — понимает наконец Субин. — Это же ужасно… Бояться, что все вокруг нереально. Не могу отделаться от чувства, что это кольцо того не стоило. — Я и правда изрядно устал, — усмехается Ёнджун невесело. — Но я бы сделал это снова, если бы в конце гарантированно получил его, — он поднимает руку с украшением к лицу. — С его помощью я всегда могу быть рядом с тобой, понимаешь? Мы можем отправиться куда угодно, и я буду в порядке. — Как ты можешь быть в порядке после всех этих мучений? — выдает обреченно Субин. — Не могу представить себе жить три года, думая, что ты умер. Я бы не справился. — Справился бы, — возражает Ёнджун. — И я справился. И да, я чувствую себя отвратительно, говоря по правде. Но все пройдет, потому что теперь мы вместе. — Да, мы вместе, — соглашается Субин. — Я, ты и твои травмы, — он вздыхает. — Если бы я только знал, что тебя ждёт внутри… — Я тоже мягко говоря не в восторге, но пока что я не хочу об этом думать и говорить, ладно? Я просто хочу быть рядом с тобой. Ёнджуну постоянно кажется, что его в который раз самым наглым образом хотят провести и Субин, кожу которого он очень даже по-настоящему чувствует собственными пальцами, на самом деле ненастоящий. Если задуматься об этом дольше, чем на несколько секунд, воздуха в лёгких становится критически мало, а необходимость спрашивать Субина обо всем, что придет в голову, растет в геометрической прогрессии. — Что такое? — тот возвращает его к реальности, заметив, что Ёнджун погрузился в мысли, и мягко оглаживает щеку. — Ты же не будешь против, если я ни с того ни с сего начну задавать тебе непонятные вопросы? — он нервно усмехается и теребит пальцами ткань чужой рубашки. — Конечно, не буду. Задавай хоть сотню, — ожидаемо доносится от Субина, и Ёнджун выдыхает с облегчением. — Столько, сколько тебе понадобится. Ёнджун кивает, легко улыбнувшись, и притягивает Субина к себе, укладывая голову на его плечо. Тепло субинового тела и его размеренное дыхание умиротворяют, а неспокойно бьющееся сердце говорит о том, что на самом деле Субин тоже сильно волнуется; что ему тоже страшно снова потерять Ёнджуна. — Я чувствую, как ты беспокоишься, — бормочет Ёнджун. — Я тоже, — отвечает Субин негромко. — Мне кажется, что ты ненастоящий, — признается он. — Не могу поверить, что ты жив. — Знаешь, я не раз был максимально близок к смерти, — говорит вдруг Субин. — Когда была война. — Я догадывался. — Но я не мог позволить себе умереть, потому что тогда ты бы остался один, — продолжает тот. — Конечно, я думал и о Джию тогда. Но все равно на первое место вставал страх того, что я умру, а ты так меня и не дождешься. — Перестань, — шепчет Ёнджун, борясь с подступающими к уголкам глаз слезами. — Мне уже хватило одного гипотетического сценария нашей разлуки. — Я понимаю, — Субин начинает гладить его по спине. — Просто я хотел ещё раз напомнить, что выжил и не сошел с ума тогда только благодаря тебе. И я помогу тебе не сойти с ума сейчас. Ёнджун снова плачет даже прежде, чем может это осознать. Уже бесчисленное количество раз за эти несуществующие три года он лил слезы по Субину, но теперь тот держит его крепко-крепко, шепча что-то до боли в сердце ласковое, и позволяет поверить, что наконец-то у них все будет хорошо.

* * * * *

Мысль навестить Аврору снова приходит к Ёнджуну спустя несколько дней нахождения в субиновом доме. Дни эти наполнены возрождающимися воспоминаниями о том, как они с Субином коротали свои будни в этом месте совсем одни, и о том, что произошло после того, как они его покинули. Тогда Ёнджун и представить себе не мог, через что им придется пройти и к чему они придут. Теперь субиново жилище шумнее, живее и теплее, чем было раньше, и хотя ни Бомгю, ни Кай, ни Тэхён все еще до конца не привыкли к жизни в четырех стенах, Ёнджун рад, что они рядом. Ему нравится спускаться утром вниз и слышать не тишину пустых комнат, а перебранки Кая и Тэхёна, спорящих обо всем, что только можно себе представить; нравится видеть сидящего на субиновом кресле Бомгю, очень органично вписывающегося в спокойную обстановку; нравится наблюдать за взаимодействиями Субина с его друзьями и замечать, насколько близки они стали: два месяца в ожидании Ёнджуна заставили их подружиться. — Это здесь? — тэхёнов голос привлекает внимание Ёнджуна, и он отрывается от разглядывания красивого субинового профиля, чтобы взглянуть на стоящую неподалеку палатку. — Здесь, — подтверждает Субин и продвигается вперед первым, не выпуская ёнджунову руку из своей. Поселение банды Розарии почти не изменилось: немного выросло в размерах и количестве людей, но в целом выглядит таким, каким Ёнджун его запомнил. Хоть и нехотя, он решил последовать тэхёновому совету и надеть свой плащ, чтобы не подвергать опасности друзей, хотя и мало волновался о своей, и поэтому теперь жутко жарился в плену плотной ткани. Сам Тэхён шел без него, потому что скрывать ему было нечего, и постоянно об этом шутил: «хоть какая-то польза от моей человеческой сущности». Разговор об ожерелье Ёнджун пока не заводил, потому что хотел дать Субину время все хорошенько обдумать, но, когда бы он ни спрашивал, тот говорил, что мнение по этому вопросу у него не поменялось: он хотел дать Тэхёну возможность нормально жить. И Ёнджун тоже мечтал об этом больше всего на свете, но было так грустно думать о том, что он лишает Субина чего-то важного, что отдать другу ожерелье он не решался. — Кого я вижу, — в который раз из мыслей Ёнджуна вырывает знакомый голос, только теперь это не его друзья, а Розария, сидящая на земле в окружении нескольких людей и разделывающая тушу животного. Ёнджун разглядывает девочку, будто впервые, и отмечает, что она заметно подросла, хотя времени с последней их встречи прошло не так много. — Привет, — улыбается он ей. — Мы с Субином вернулись, и я захотел навестить вас. — Как мило, — хмыкает девочка. — Аврора в своей палатке, если что. — Ладно. Тогда я пойду к ней?.. — он неуверенно смотрит на Субина, и тот согласно кивает. Ёнджун целует его в щеку и бросает взгляд на друзей, прежде чем двинуться в сторону жилища Авроры. Когда он доходит, то стоит перед входом, нервозно теребя ткань рукава плаща, всего пару секунд, прежде чем прочистить горло и заговорить: — Можно войти? Несколько мгновений в воздухе стоит абсолютная тишина, а после ткань палатки, служащая дверью, резко отодвигается, открывая вид на удивленное лицо подруги. — Не может быть… — бормочет Аврора, а затем резко затаскивает Ёнджуна внутрь, да так сильно тянет, что тот почти падает. — Мой любимый фей вернулся, — проговаривает девушка шокировано и припечатывается к нему в объятии. — Я тоже рад тебя видеть, — хрипит Ёнджун, пытаясь сделать вдох, пока его ребра сжимают с недюжинной для такой хрупко выглядящей девушки силой. — Не поверишь, — она отстраняется и стягивает с него плащ, догадываясь, наверное, что ему жарко, — но только после того, как ты улетел, я поняла, насколько хорошо нам было вместе. — Вау, — смеется Ёнджун. — Да, мы общались всего несколько дней, но я очень по тебе скучала, — вздыхает Аврора, плюхаясь на подушки. — Не осуждай меня за привязанность. — Не осуждаю, — он улыбается, опускаясь напротив, и заглядывает ей в глаза, а затем резко вспоминает то, что узнал от Субина. — Не знаю, можно ли мне об этом говорить… — Ёнджун колеблется, опустив взгляд. — И, надеюсь, ты не обидишься на Субина, но он рассказал мне кое-что о тебе. — О, — Аврора качает головой. — И почему ты думаешь, что я обижусь? — Не знаю, — пожимает плечами Ёнджун. — Это же личная информация. — Ты фея, так что все нормально, — девушка машет рукой. — Ты не хочешь поговорить об этом? — интересуется он, хмурясь. Возможно, Авроре нужен кто-то, с кем можно обсудить проблемы, которые никто из людей не поймет. — Не хочу, — ее ответ приходит быстро. — Это случилось давно, но не настолько, чтобы мне больше не было больно. Поэтому не хочу. — Я понял, — кивает Ёнджун. — Лучше расскажи, что вы делали все это время, — Аврора подбирается ближе, садясь по-турецки, и взволнованно ожидает. — Боюсь, ты не поверишь.

* * * * *

После их с Авророй разговора, затянувшегося на полчаса, ее абсолютно неверящих глаз и клятв в том, что она отомстит «этому вшивому лорду» на том свете, Ёнджун выбирается из палатки уже без плаща, потому что девушка убеждает его, что в банде его безопасности никто не будет угрожать, и Кай с Бомгю, послушав его и неуверенно переглянувшись, тоже стягивают верхнюю одежду. Конечно, без заинтересованных взглядов и перешептываний не обходится, но это меньшее, что может их волновать. Следующие минут двадцать Ёнджун наблюдает за тем, как быстро Аврора и Тэхён находят общий язык, чему он совершенно не удивляется, и лишь иногда вставляет какие-то реплики, лежа на субиновом плече и молчаливо наслаждаясь присутствием близких. Живых близких, в реальность которых после встречи с Розарией и Авророй поверить уже намного легче. Когда время близится к ночи, Субин толкает уже немного сонного Ёнджуна и указывает на карман его штанов. Тот всего несколько секунд пытается понять, что он имеет в виду, а затем лицо его окрашивается осознанием. — Ты уверен? — он засовывает руку в карман, чтобы нащупать ожерелье, с которым теперь не расстается просто на всякий случай, и поднимает взгляд на Субина. — Уверен, — кивает тот, и в его взгляде не видно ничего, кроме решительности. — Не тяни. — Ладно, — шепчет Ёнджун и коротко целует его в щеку, прежде чем подняться и забрать Тэхёна из шумной компании Авроры, оживленно ему о чем-то рассказывающей. — Мы ненадолго, — уверяет он девушку и уводит друга за руку дальше в лес. — Что такое? — подает голос Тэхён. — Ты хочешь поговорить о чем-то? — Можно и так сказать, — соглашается Ёнджун, а после замолкает, и следующие несколько минут пути они проводят в молчании. Когда огни поселения становятся едва различимы, он останавливается, поворачиваясь к Тэхёну, и немного волнительно вздыхает. — Что случилось? — начинает беспокоиться Тэхён. — Ничего, все в порядке, — Ёнджун спешит его успокоить, а затем делает еще вдох, чтобы взять себя в руки. Его посещают страхи о том, что ожерелье не сработает или что Тэхён откажется его принимать, потому что оно предназначено Субину, и в итоге ни тот, ни другой его не наденут; о том, что Тэхён почувствует себя некомфортно, и о том, что ему станет только хуже. — Я не рассказал вам кое о чем, — начинает Ёнджун и осторожно вытягивает украшение из кармана. — Это ожерелье дали мне там же, где и кольцо, и оно может превращать людей в фей. Тэхёново лицо тут же вытягивается, и после нескольких молчаливых секунд переваривания услышанного он аккуратно берет ожерелье в свою ладонь. — Я не рассказывал, — продолжает Ёнджун, — потому что хотел, чтобы Субин сам решил его участь, раз уж оно предназначено ему. Он замолкает, наблюдая за другом, рассматривающим сверкающую в свете луны вещицу, и Тэхён медленно кивает. — И он решил. Тот поднимает взгляд, осознавая, к чему Ёнджун ведет, а после губы его поджимаются. — Так нельзя, — качает головой Тэхён. — Я не буду отбирать у него его шанс. Ёнджун усмехается, думая о том, что, наверное, собрал всех самых жертвенных существ на свете подле себя. — Субин сказал то же самое, — подмечает он. — Он сразу решил, что надо отдать ожерелье тебе, но я настоял на том, чтобы он еще подумал. Как видишь, он подумал. — Но… — Тэхён замолкает, и Ёнджуну кажется, будто он может слышать его мысли. Естественно, Тэхён жутко хочет принять его предложение, но вместе с тем, как и Субин, не желает отнимать чью-то возможность быть счастливым, и потому чувствует себя виноватым. — Просто надень, — предлагает Ёнджун. — Посмотрим, что произойдет. Тэхён бросает на него неуверенный взгляд, а затем медленно цепляет на шею ожерелье, хмуро ожидая того, что будет дальше. Спустя несколько секунд он падает на колени, и Ёнджун испуганно бросается к нему. — Что такое? — он взволнованно оглядывает скривленное выражение чужого лица. — Больно? Хочешь снять? Но друг ничего не отвечает, а когда Ёнджун поднимает взгляд, то замечает виднеющиеся из-за спины два изумрудных крыла и буквально раскрывает рот от удивления. — Я сейчас расплачусь, — будто предупреждает Тэхён, бросая взгляд себе за спину, и через мгновение две влажные блестящие дорожки действительно появляются на чужих щеках. — О-о, — издает жалостливый звук Ёнджун. — Иди сюда, — он притягивает Тэхёна к себе, прижимаясь крепко и еле справляясь с накатившими счастьем и тоской одновременно. — Я люблю тебя, — всхлипывает друг ему в плечо. — Спасибо. — Я тоже люблю тебя, — бормочет Ёнджун, утирая рвущиеся наружу слезы. Спустя три года он наконец-то может быть счастлив.

* * * * *

— Я скучал по тебе. Ёнджун отрывается от наблюдения за сидящим у воды Субином и поворачивается к Каю. Волосы того вновь стали белыми, и поэтому приходится слегка щуриться при взгляде на его светящуюся от солнца шевелюру. — Я по тебе тоже, — улыбается он немного печально. — Жутко скучал, — добавляет тихо. — Три года… — бормочет Кай. — Не могу себе представить. — Да, — кивает Ёнджун. — Три самых худших года в моей жизни. Но я здесь теперь, — он пытается приободриться. — И вы все живы. Хоть и сложно в это поверить. — На твоем месте я бы сошел с ума, — признается друг, — и перестал вообще чему-либо верить. — Я пытаюсь не доводить себя до этого, — усмехается Ёнджун. — Когда-то Субин устанет от моих вечных вопросов, но, пока он в состоянии отвечать на них, я буду этим пользоваться. — Можешь и мне задавать, — подмечает Кай и ложится на траву, прикрывая лицо согнутой в локте рукой. — Хорошо, — он снова растягивает губы в теперь уже счастливой улыбке, тронутый чужой заботой. — Тогда… расскажешь, как ты к нам попал? Кай молчит пару мгновений, а после издает смешок и проговаривает: — Ты что, решил воспользоваться своей травмой, чтобы разузнать о моей? Ёнджун несдержанно фыркает и кивает, хотя Кай не может его видеть. — Да, — произносит он вслух. — Именно так. — Ладно, — соглашается Кай, и улыбка медленно слезает с его лица. История наверняка будет не из приятных. — Я не рассказывал вроде, но мои родители были… такие, как ты, — Ёнджун удивленно приподнимает брови, но ничего не говорит. — Не знаю, почему я не такой, но меня честно никак не волновала их «нетаковость» и моя обыкновенность. Пока не наступил тот день. Ёнджун чувствует, как сжимается в тревоге сердце, а Кай ненадолго замолкает, видимо, готовя себя к продолжению рассказа. — Тогда к нам в поселение заявились люди, — заговаривает друг спустя несколько секунд. — Я очень испугался, но помню, что никто другой не боялся. Только наша семья почему-то волновалась по этому поводу, — Ёнджун чувствует приближение чего-то нехорошего и сжимает в руке растущую у ног траву. — Оказалось, что те люди пришли за нами. Только за нами. Ёнджун хмурится, уже понимая, что, скорее всего, произошло, и заранее чувствует боль, стрелой проходящую сквозь грудь. — Возможно потому, что наша община была достаточно маленькой по сравнению с остальными, — продолжает Кай, — или потому что лидер был слишком пугливый, он заключил с врагами сделку: людям – семью особенных фей, а остальным членам поселения – безопасность. Только ,насколько я знаю, их всех потом все равно отловили, — усмехается мрачно он. — Это отвратительно, — недоверчиво кривится Ёнджун, чувствуя злобу, отвращение и боль. — Ваш лидер был невероятным придурком. — Мягко говоря, — кивает Кай. — В общем, нас троих сразу забрали, а потом… меня спасли. Одна женщина. Она была разбойницей, кажется… я не особо помню. И, кажется, она хотела помочь, но я все равно сбежал, потому что не мог довериться человеку. Ну а после… сам понимаешь. — А твои родители… — Я не чувствовал их присутствия ни разу с того дня, — горько произносит Кай, и кажется, будто обычные слова даются ему с огромным трудом. — Так что, думаю, они мертвы. Или превратились в бескрылых фей. В любом случае, даже если они живы, мы вряд ли когда-то увидимся. — Боже… — шепчет Ёнджун, и его лицо искажает болезненная гримаса. — Мне так жаль. Извини, что я заставил говорить тебя об этом. Я не должен был ставить тебя в такое положение. — Все в порядке. Я и сам хотел рассказать вам с Бомгю, — произносит Кай приглушенно. — Просто не находил в себе сил. Так что я рад, что с этим покончено. Ну, Бомгю еще не знает, но можешь пересказать ему, что ли… Лучше так, чем я снова буду об этом говорить. — Хорошо. Хочешь, обнимемся? Кай молчит пару секунд, а после отвечает коротко: — Хочу. Он принимает сидячее положение и обнимает Ёнджуна совсем не так, как раньше – ища поддержки и, кажется, спасения от своих собственных мыслей. Ёнджун понимает, каково это, но решает не говорить никакой успокаивающей белиберды: Каю она не поможет. Он знает, что достаточно просто быть рядом и дать ему немного времени. — Я всегда буду рядом с тобой, Ёнджун, — заговаривает вдруг снова Кай. — Всегда буду на твоей стороне. Ёнджун еще крепче сжимает друга в своих объятиях и слышит тихий смешок, когда начинает плакать. — Отставить слезы, — Кай резко отстраняется, держа его за плечи. — Хватит лить их на меня, я же не какой-то больной человек. Ёнджун коротко смеется, вытирая лицо, и разглядывает солнце, глядящее на него глазами Кая. Солнце, которое он всегда будет беречь.

* * * * *

С самого момента возвращения в реальность Ёнджун не отлипает от Субина почти ни на секунду. Если он не касается его, то говорит с ним, если не говорит, то смотрит на него, а если не смотрит, то думает о нем. Его друзья по этому поводу не делают никаких замечаний, понимая, через что Ёнджуну пришлось пройти, и он благодарен за отсутствие насмешливых комментариев. Даже Кай, который обычно не упускает возможность съязвить, молчалив, и Ёнджуну кажется, что он наконец немного вырос. Субин в ответ на влюбленные ёнджуновы взгляды бросает абсолютно такие же и касается непривычно много, а говорит не больше, чем обычно, но всегда внимательно слушает всю неважную чепуху, что Ёнджун рассказывает просто, чтобы рассказать, и не просит прекратить. Ёнджун засыпает с Субином в обнимку и прилипает к нему сразу же, как просыпается, всегда интересуясь, не слишком ли часто он лезет, на что Субин либо закатывает глаза, либо цокает, либо щелкает его по лбу, бормоча «что за глупости». Даже во время еды Ёнджун уделяет больше внимания Субину, чем своей пище, и поэтому тот всегда напоминает ему возвращаться к тарелке, и Ёнджун так и делает, но всего на несколько ложек, прежде чем снова начать о чем-то говорить Субину. Спустя неделю вместе его пыл немного утихает, и у Ёнджуна наконец получается дать ему немного пространства и времени наедине с собой, в котором, он уверен, Субин абсолютно точно нуждается, хоть тот и уверяет, что ёнджунова компания ему не в тяжесть. Теперь у Субина появляется возможность самому приходить к Ёнджуну, когда ему того хочется, и происходит это даже чаще, чем Ёнджун ожидал, что неимоверно сильно греет сердце. Когда они впервые спустя два месяца ёнджунова заточения в собственном сознании занимаются любовью, Ёнджун плачет. Попытки остановиться делают только хуже, и Субин советует ему не держать эмоции в себе, и он ему следует, позволяя слезам кривыми линиями бежать к подбородку. Под конец на душе становится легко и немного пусто, но пустоту эту быстро заполняет касающийся нежно и до боли интимно Субин. Порой Ёнджуну все еще кажется, что Субин нереален: когда они целуются или когда Субин улыбается непривычно широко; когда солнце подсвечивает чужие глаза янтарем, а прическу – морской водой; когда лесная луна очерчивает мягко контур его лица и когда ветер треплет его рубашку или волосы; когда Субин позволяет себе касаться горячее и горячее говорить и когда ёнджунов ответ совершенно точно сводит его с ума. Но каждый раз, как это происходит, Субин даже не дожидается чужих вопросов – сам рассказывает то, чего Ёнджун еще о нем не знает, и удовлетворенно наблюдает за умиротворением на чужом лице. Они до сих пор не решили, что будут делать дальше, где будут жить и как решать проблему с расстоянием между Ёнджуном и его родственниками, но пока что вопросы эти маячат лишь на периферии, потому что Ёнджун хочет насладиться близостью его родных. Потому что спустя три года он наконец к ним вернулся. Потому что спустя три эти несуществующие года у него наконец появилась возможность любить их по-настоящему, а не утопая в собственном безумии.

* * * * *

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы бросить все и уехать жить куда-то далеко? К морю, например. — Да. — И почему не уехал? — Не знаю. Чувствовал себя обязанным кому-то, наверное. Не могу сказать, что сейчас что-то изменилось. Ёнджун поворачивает голову, прикрывая ладонью лицо от попадающих в глаза весенних солнечных лучей, и смотрит на субинову черно-синюю макушку. Он тянет руку, чтобы коснуться его волос, и ощущает под пальцами их бесконечную мягкость. — Давай уедем вместе, — предлагает он. — Я теперь могу, — поднимает руку с кольцом, пульсирующим теплой энергией. — Если ты этого хочешь, — пожимает плечами Субин. — Я не против. Мне нравится море. — Опять «если ты этого хочешь». Ты когда-нибудь сделаешь что-то для се… Ёнджун не успевает договорить, потому что тот приближается и прикасается легко и почти неощутимо, будто мягкий ветер, к его губам, а затем нависает сверху, поваливая на землю и поцелуями переходя к шее. — Перестань, — смеется Ёнджун. — Мне щекотно. — Я уже говорил, — бормочет Субин горячим дыханием в его кожу. — Если ты счастлив, то и я счастлив. Ёнджун снова ощущает укол тревоги, жарким зноем бегущий по позвоночнику и плечам, и быстро ищет в сознании вопрос, который поможет ему себя успокоить. — Почти каждую ночь, — вдруг заговаривает Субин, вырывая его из мыслей, — во время той войны я вспоминал день нашей с тобой встречи и думал о том, что одновременно жутко его ненавижу – за то, по какой причине мы встретились, – и вместе с тем считаю лучшим днем своей жизни, потому что он подарил мне тебя. И потом я думал о том, как каждое несчастье, которое заставляло меня проклинать небеса, в итоге привело меня к тебе. Мне кажется, все свое время на этой планете я прожил только ради того, чтобы встретить тебя. Ёнджун хочет что-то вставить, но чувствует, как в горле встает комок, и перестает пытаться заговорить, чтобы не расплакаться. — И, если мне придется рассказать тебе каждую мелочь о себе, чтобы ты был спокоен, я сделаю это. Расскажу, что ел на завтрак, какой цвет носков любил пять лет назад, как впервые испек хлеб, какое первое слово произнесла Джию, и назову каждый оттенок твоих глаз, который когда-либо в них замечал. — Ты устанешь все это рассказывать, — бормочет Ёнджун, шмыгая. — Я не устану, потому что самое важное для меня теперь, — продолжает Субин, нежно оглаживая его лицо, — это помочь тебе снова поверить. Так же, как ты заставил меня поверить в то, что теперь я могу положиться не только на себя. Что могу довериться кому-то еще и что в мире есть для меня место. Место рядом с тобой. Ёнджун не плачет, когда Субин его целует – лишь жмется ближе, отдавая всего себя. Он тоже не раз вспоминал самую первую их встречу, поражаясь тому, куда в итоге привело их с Субином знакомство, и каждый раз благодарил прошлого себя за то, что он позволил себе поверить тому закрытому в себе, холодному и временами грубому человеку. Позволил себе довериться и искренне полюбить его. И, даже если сомнения обо всем на свете еще тысячу раз посетят его, Ёнджун всегда будет уверен в том, что это взаимно. Какая бы из реальностей ни была настоящей, он всегда будет знать, что в каждой из них Субин его любит.