За гранью добра и зла

Февраль — 0 — Все нормально, я отведу его домой, — Эмилиан мягко улыбнулся и закинул руку альфы себе на плечо. Жан навалился всем телом, так что омега закачался и едва ли не согнулся от тяжести, но все-таки устоял и ласковым голосом произнес, обращаясь к перебравшему другу: — Ну же, Жан, давай, идем… Альфа повел носом, принюхиваясь, и, растянув губы в неприятной улыбке, протянул: — Эмиль, это ты? Товарищи за спиной омеги зашушукались. Он явно услышал что-то вроде: «Эмиль? Это он? Нельзя его с ним отпускать!» Эта фраза показалась ему достаточно странной, но он постарался не зацикливаться. Жана нужно было поскорее дотащить до кровати и бежать домой, чтобы родители не ругались. — Постой, Эмиль, ты… — Все нормально, — омега дернул головой, пытаясь убрать упавшую на лоб прядь непослушных волос. — Не впервые. — Ладно… — незнакомый альфа отступил назад. Эмилиан понаблюдал, как они прощаются и разбредаются кто куда, и сам тоже заспешил к дому Жана, который находился всего в паре кварталов. Шли прямо по дороге, поскальзывались на брусчатке, ориентируясь по мерцающим в зыбкой ночной мгле фонарям. Эмилиан считал эту улицу, расположенную в старом районе, самой красивой улицей Парижа, но сейчас у него не было сил любоваться средневековыми домиками и вечнозелеными фигурно постриженными кустами. — Эми-иль, — снова проныл Жан, кажется, пытаясь встать ровнее, — я должен тебе… должен… — Давай потом, хорошо? — пыхтя от натуги, попросил омега. — Мне тяжело. — П-прости, — заикаясь, проговорил друг. Когда они наконец-то добрались домой, Эмилиан был весь мокрый. Спина и ноги невыносимо болели, но он не пожалел, что пришел за другом. Сколько раз сам Жан забирал его пьяного с вечеринок, а потом отпаивал водичкой в парке, чтобы Эмиль смог добраться домой в более-менее вменяемом состоянии? Сколько раз пускал к себе переночевать, в то время как родители думали, что Эмилиан у своего друга омеги? Сколько раз защищал от других альф? Сколько раз выручал?.. — Ну ты, конечно, тяжелый, может, хватит качаться? — шутливо поинтересовался он, сгружая альфу на ступеньки возле дома. — Твои опять уехали? — Ага, — хрипло ответил Жан, доставая ключи из кармана. Ветер трепал его кудрявые каштановые волосы, а смуглая кожа казалась золотистой в свете уличных фонарей. А еще у него были потрясающие оливковые глаза в обрамлении пушистых ресниц… Эмиль невольно залюбовался им. Альфа был действительно красив. Его папа-омега, кажется, выходец из Латинской Америки, а отец — француз. На самом деле Жан выглядел чуть посвежевшим, видимо, прогулка в пальто нараспашку пошла ему на пользу. Эмилиан с трудом отвел взгляд, открыл дверь ключом и помог альфе добраться до ванной комнаты. Он мог бы уйти, конечно же, но решил остаться и сделать чуточку больше. Зашел в его спальню и принялся расстилать постель. Потом сбегал на кухню, нашел в аптечке таблетки от похмелья, налил стакан воды, а потом, подумав немного, и вовсе взял из холодильника целую бутылку минералки. Утром Жану это понадобится… Последний штрих — он достал из комода чистую футболку и белье и поспешил в ванную. Немного постоял под дверью, прислушиваясь к шуму воды. Ну, если шумит вода, то шторка наверняка задернута, верно? Можно войти? Тем более в зюзю пьяного человека лучше не оставлять там, где он может поскользнуться, удариться головой или… Эмилиан решительно насупился и, для приличия пару раз стукнув кулаком в дверь, вошел. Шторка не была задернута. Взгляд омеги тут же прикипел к высокой статной фигуре альфы, остановился на крупном стоящем члене, который Жан сейчас с упоением надрачивал, упершись свободной рукой в стену. — Ой! — пискнул омега и попятился, но не успел убежать. Ванная комната была слишком маленькой, а он был слишком растерян, потому врезался плечом в дверной косяк и зашипел от боли, роняя одежду и хватаясь за пострадавшее место. Этого было достаточно, чтобы с невероятной для пьяного человека ловкостью Жан ринулся вперед, схватил его за руку и дернул на себя. Перед глазами у омеги все поплыло, он только взвизгнул, впечатавшись в грудь альфы, и почувствовал, как его грубо тащат прочь из ванной комнаты, наплевав на то, что он мотыляется от стенки к стенке, ударяясь об углы. — Жан, что ты творишь?! — закричал он, но вопрос прозвучал жалко и наивно. Каким бы неискушенным в этих вопросах не был Эмилиан, но вот дураком он не был никогда. Он понял сразу, пусть даже и не хотел в это верить. — Жан, прекрати ради Бога! Жан, ну пожалуйста, отпусти, мне же больно! …Альфа не удосужился даже снять с него всю одежду. Бросил на заботливо расстеленную кровать, уткнул лицом в подушку и стянул с него штаны лишь до колен. Молча, без единого слова, дрожа от нетерпения и возбуждения, он развел его ягодицы своими сильными руками, а когда омега взбрыкнулся и попытался сопротивляться, в бок ему прилетел такой удар кулаком, что Эмилиан задохнулся и бросил любые попытки, малодушно, а может быть, рационально рассудив, что сопротивление — это не только безрезультатно, а еще и вредно. Охваченный свирепой яростью Жан с ним не церемонился. Сразу вогнал в тесную дырку два пальца, а когда омега закричал от боли и обиды, еще сильнее вжал его голову в подушку, заглушив крики. Девственное тело не выдержало такого напора. Эмиль захрипел, чувствуя, что боль становится сильнее, но при этом всем пальцы альфы скользят в нем гораздо легче. Волна ужаса окатила его, будто ледяной водой из ведра. Он подумал, что умрет от страха, когда друг вставит в него член. Тот самый, крупный, перевитый венами член, который он мельком увидел в ванной. Но когда Жан вытащил из него пальцы и, устроившись поудобнее и вздернув его бедра вверх, принялся втискивать в него головку… В омеге что-то щелкнуло. Он будто отключился, а может, и правда потерял сознание. Не чувствовал уже ни страха, ни стыда, ни обиды, только непрекращающуюся боль. Жан что-то шептал ему, но он не слышал. Смотрел сухими глазами в сторону, на стакан воды, который оставил на прикроватном столике для своего насильника, чтобы он, бедняжка, утром мог утолить жажду. Теперь Эмилиан служил средством для утоления жажды совсем иного характера. Он смотрел еще и на часы. 22:17. Родители, наверное, с ума сходят, его телефон надрывается и бьется в конвульсиях в кармашке рюкзака, кинутого на первом этаже. А завтра ведь на воскресную молитву рано вставать. Папа не позволит ему поспать подольше… Хотя, какая уже разница? Еще смотрел на темнеющий провал коридора. Дверь открыта, но ему даже уже и не хотелось бежать. Не было сил. Жану, кажется, не нравилась его безучастность. Он до кровавых лунок впился ногтями в его бедра, зарычал, вгоняя член до самого основания, и тогда… Да, тогда омега закричал, чувствуя, что боль многократно усиливается, давит со всех сторон и, кажется, вот-вот разорвет на куски. Он попытался соскочить, но раздувшийся узел не позволил. Альфа навалился на него всем телом, прижался губами к шее, и Эмилиан понял, что ему нужно что-то предпринять, чтобы избежать метки. Единственно, что он мог, это, как рекомендовали при нападении собак, переплести пальцы в замок и закрыть шею. Жан недовольно зарычал, но крупицы разума в нем еще сохранились, и он не стал настаивать. Его горячий язык прошелся по костяшкам, зубы принялись покусывать пальцы, а Эмилиана едва ли не стошнило от омерзения. Он чувствовал, как слюна стекает по шее, но не смел даже пошевелиться. Альфа лежал на нем всем своим немаленьким весом, и омега едва ли мог дышать под ним. Боль в измученной заднице немного притупилась, все будто онемело и сдохло. Он лежал так, заложив руки за голову, до тех пор, пока парень не пришел в себя окончательно. — Эмилиан… — прохрипел он, рывком вытаскивая чуть уменьшившийся узел, отчего омега только болезненно застонал. — Эмиль, я… — Замолчи, — отозвался мальчик, расцепляя искусанные и липкие от слюны пальцы и приподнимаясь на локтях. Все тело прострелила боль, но он упрямо сжал зубы и рывком перевернулся. Он не мог вспомнить, как одевался, как обувался, как уходил из дома, прихватив свой рюкзак. Даже рассерженные, а потом и удивленные лица родителей пронеслись мимо. Родители, кажется, задавали ему какие-то вопросы, но так ничего и не добились, отправили спать. Эмилиан не помнил ничего, скорее уже додумывал, лежа под одеялом в своей комнате. Даже после горячей ванны его все равно знобило и трясло, как будто он заболел. Правда, стоило поднять глаза выше и взглянуть на висящее над кроватью распятие, как он вдруг понял, что все это от непролитых слез. Да, слезы потекли по щекам безудержным потоком, а Эмиль все смотрел и смотрел на большой деревянный крест, пока он окончательно не расплылся кляксой и не исчез во мраке. Эмилиан закрыл глаза, но не уснул. Он лежал долго, размышляя о том, что теперь уж все не важно. Оценки за год, поступление в университет, первый поцелуй, друзья, вечеринки, воскресная молитва, предстоящие расспросы родителей за завтраком остались где-то вне реальности, потому что все его существо сконцентрировалось на невыносимом жжении в груди. Казалось, его сожгли на костре инквизиции, и последнее, что догорало между прутьями почерневшей грудной клетки — трепещущее наивное сердце.

***

Апрель — 2 — Дедушка Луи приедет завтра в полдень, мы поедем встречать его на вокзал, ты с нами? — папа-омега даже не оторвал взгляда от экрана смартфона, когда Эмилиан зашел на кухню. — М-м, нет, — ответил мальчик, мельком взглянув в сторону окна. — У меня факультативы по пению. — Точно, забыл! Ладно, тогда мы сами. Надеюсь, ты сможешь прийти пораньше, чтобы мы вместе поужинали. Эмилиан кивнул и подошел к плите. В кастрюльке закипала какая-то каша. Что-то новенькое… Папа всегда изощрялся, пытаясь скрасить пост необычными блюдами. — Что это? — спросил он, перемешивая кашу деревянной лопаткой. — Пшеница, — с улыбкой произнес папа, быстро набирая какой-то текст на телефоне. — Ты уверен, что это нужно варить так? Выглядит странно. Тут какая-то пенка… — Месье Базиль рассказал рецепт, я делал все правильно, — папа поднялся на ноги и подошел ближе, задевая рукой локоть Эмиля. Парень напрягся, но не отскочил. Он за эти два месяца уже научился контролировать себя и даже считал, что вернулся в нужное русло. Конечно, в коридорах лицея он порой встречал Жана, но почему-то в эти моменты не чувствовал ни панических атак, ни оцепенения, скорее недоумение, как вообще этот человек, его бывший друг, может продолжать жить обычной жизнью, ходить на занятия, общаться с одногруппниками, смеяться? Как можно вообще быть настолько равнодушным? Родители учили Эмилиана смирению, и он был покорным судьбе. Если Бог дал ему такое испытание, он пройдет его с достоинством, он выстоит, он выживет, он сделает выводы, но… но вот Жан, кажется, и не думал раскаиваться. — …а потом он сказал, что есть всего три… Эмиль! Эмиль, ты меня вообще слушал? — А, что? Прости, пап, задумался, — омега заморгал, через силу улыбнулся и попытался вникнуть в разговор. — Ну так вот! Он мне заявил, что есть только три пути. Первый — через новый рынок. Ну, ты знаешь, мы так часто ходим… — он надавил парню на плечо, заставляя сесть на стул, а сам принялся расставлять на столе тарелки. — Второй — через улицу Сан-Реми. Там еще пекарня такая красивая… Эмилиан смотрел, как папа накладывает ему еду в тарелку, и вдруг понял, что не сможет съесть ни единой ложки. Каша выглядела достаточно аппетитно, но он просто не хотел. Тошнота усиливалась… — А третий… — Пап, я не хочу есть, — произнес мальчик, отворачиваясь и закрывая глаза, пытаясь прийти в себя. — Надо позавтракать! — категорично заявил мужчина. — Ты же знаешь, что потом до самого вечера будешь голодный! А нам сейчас мяса нельзя, энергии меньше. На кухню как раз вошел отец-альфа. Он коротко поцеловал мужа в щеку и сел во главе стола. — Фабьен, ты представляешь, он есть не хочет! И вчера толком ничего не поел, и сегодня отказывается! — Может, ему каша твоя не нравится? Смотри, как бы и я не отказался! — шутливо протянул отец, наливая себе стакан воды из графина. — Да ну вас! — обижено воскликнул папа. — Не хотите — не надо! В холодильнике вчерашнее рагу! Эмилиан слушал их и дышал через раз. Запах еды, шум, исходящее от плиты тепло, щебечущий в клетке попугайчик — все это сжало его будто в тисках, сдавило, но он все равно упрямо взял вилку и зачерпнул кашу. — Вот молодец! Фабьен, что плохая каша? — Да нет, вкусно вроде, — ответил отец, — но я бы добавил чуть специй. А ну-ка, Адриан, дай-ка мне паприки… Эмилиан старался абстрагироваться, но не смог. Желудок отказывался принимать еду, сжимался спазмом, и, бросив вилку на стол, омега кинулся в ванную комнату. Его рвало так, что, казалось, сейчас внутренности выскочат через рот. Он слышал, что родители за дверью нервно переговариваются, спорят о необходимости вызвать врача, об отравлении, спрашивают, все ли нормально и можно ли войти, но Эмиль не мог ничего ответить. Он и дышал-то с трудом.

***

Май — 3 — Эмиль, пасуй! Пасуй! — кричали ему со всех сторон. Эмилиан ударил по мячу, как они просили, и покачнувшись, едва ли не упал. Он сжал зубы до скрипа и мотнул головой, пытаясь сосредоточиться на игре. Играли как раз с командой Жана, и он не имел права показывать слабину. Может, конечно, Жан именно поэтому и не раскаивался? Потому что Эмилиан тоже делал вид, будто ничего не произошло, разве что все контакты оборвал?.. В процессе игры он ловил на себе взгляды бывшего друга, но не отвечал на них, словно этого человека не существует, словно он пустое место. Но это было не так. Пустое место не может причинить столько боли и страданий, а влияние альфы чувствовалось до сих пор. Эмилиана мучали кошмары, его часто тошнило по утрам, он плохо ел и весь будто поблек. Он искренне старался, но не мог больше смеяться и шутить, а то, что его раньше интересовало и восхищало, стало безразлично. Правда, когда их команда выиграла, он почувствовал что-то сродни удовлетворению и тут же наказал себя за тщеславие. Тренер отпустил всех в раздевалку, и тут радость Эмилиана как рукой сняло. Переодеваться придется вместе с чужой командой, а значит и с Жаном… Чтобы избежать неловких моментов, он тут же направился к своему приятелю Луи, с которым последние три месяца почти не общался. — Хорошо сыграли, да? — принужденно улыбнулся он, поймав в ответ удивленный взгляд Луи. — Ага, — неловко пробормотал парень, — надрали этим выскочкам зад… Они вместе с потоком вошли в просторную раздевалку и направились к своим шкафчикам. — Ты сделал литературу? — спросил Эмилиан просто чтобы не молчать. — Ну, да, — пожал плечами Луи. — Дать списать? — Да нет, хотел бы просто сравнить… Он достал из шкафчика свою рубашку и джинсы, сложил все аккуратно на скамейке и потянул футболку вверх. То ли от того, что он резко поднял руки, то ли от нервов, но мир вдруг сделал кульбит, а в следующее мгновение Эмилиан обнаружил себя сидящим на полу. Над ним склонились испуганные ребята, но среди всех этих встревоженных лиц омега зациклился на одном единственном — смуглом, обрамленном каштановыми кудрями… Эмоции Жана были такие же, как и у других учеников, будто не он виноват, будто не понимает, что он причина… — Разойдитесь, дайте ему воздух! — раздался требовательный голос тренера. Эмилиана подхватили под руки, подняли с пола и усадили на скамейку, помогли одеться, а потом, задав пару вопросов, потащили в медпункт. — Да все со мной нормально! — попытался возразить омега, но тренер, который вел его по коридору, был непреклонен. — Тебе нужно показаться врачу, Эмилиан. Ты же сам это понимаешь, правда? Голос мужчины отливал сталью, но мальчик не понимал, почему так. Ведь тренер всегда был добр к нему. — Да я просто перенервничал! — воскликнул омега, пытаясь выкрутиться из хватки. Он уже достаточно твердо стоял на ногах. Мужчина действительно остановился, отпустил его руку, а потом, вздохнув, будто пытаясь успокоиться, тихо спросил, заглянув в глаза мальчика: — Уже рассказал родителям? — О чем? — побледнев от ужаса, прохрипел Эмилиан. В голове вопрос отзывался эхом, потому что он даже не мог предположить, откуда тренер узнал о случившемся. А если… а если Жан ему признался? Или он сам в беспамятстве что-то произнес? Боже, какой позор! — Эмилиан, тебе семнадцать, это… — тренер поморщился, а потом, убедившись, что в коридоре никого кроме них нет, поинтересовался: — Можно я посмотрю? — На что? — испуганно прошептал мальчик. — Ну, подними футболку. Ребята сказали… Омега был так растерян, что даже не стал спорить или пытаться выяснить, зачем это нужно. Осторожно задрал на животе одежду и смущенно отвел глаза в сторону. После случившегося у него еще целый месяц все бока и бедра были в синяках, но теперь он знал наверняка, что там уже ничего нет. — М-да, — тренер торопливо отдернул футболку обратно и, подхватив мальчика под локоть, повел к медпункту, — и какой? — Что «какой»? — так же тихо переспросил Эмилиан. — Месяц, конечно же, — фыркнул мужчина и, постучав в кабинет, распахнул дверь.

***

— Это немыслимо! — отец схватился за голову так, будто хотел вырвать все свои оставшиеся волосы. — Тебе семнадцать, о чем ты думал?! Что теперь люди скажут? Эмилиан молчал, устремив взгляд на свои сцепленные в замок пальцы. По другую сторону стола сидел папа-омега, держа в руках маленький квадратный снимок УЗИ, на котором была видна маленькая непонятная точка. Врач сказал, что это ребенок, а Эмиль думал, что это дьявольское отродье. — Чье это?! — заорал отец, выхватывая у мужа снимок и принимаясь размахивать им у Эмилиана перед носом. Папа вздрогнул, поднял глаза на сына, тоже желая получить ответ. — Ты вообще знаешь чей это ребенок или только предположить можешь?! — продолжал надрываться мужчина. Мальчик молчал, не поднимая глаза. Его больно ударили эти слова, ведь он никогда даже и не целовался еще, а о сексе до брака даже думать не хотел. Раньше он иногда в тайне мечтал выйти замуж за Жана, но родители никогда бы не согласились выдать его за этого «безбожника», и Эмилиан довольствовался лишь дружбой. А теперь вот отец думал, что у Эмиля было много партнеров. Боже, какой стыд… Мальчик приложил ладони к пылающим щекам и закрыл глаза, чувствуя, что очень хочет заплакать, но не может, из-за чего внутри росло напряжение, что грозило перетечь в сухую истерику. — Отвечай! — рявкнул отец, и Эмилиан сжался, думая, что его сейчас ударят по голове. — Ты знаешь, чей это ребенок?! — Знаю… — шепотом ответил омега и посмотрел на висящее над дверью распятье. Иисус выглядел всепрощающим и кротким, наверное, и Эмилю стоило поступить так же. Отец злился — это понятно. Нужно принять этот факт и смириться… — Чей?! Эмилиан не мог дать ответ на вопрос. Он хотел, правда, но тогда родители, которые наверняка не позволят ему сделать аборт, заставят его выйти замуж за Жана. Нет, этого мальчик не мог допустить. — Отвечай, блядь! — заорал отец и схватил сына за руку. — Фабьен, не трогай его! — вскочил папа-омега и оттащил мужа в другую комнату. Эмилиан остался наедине со своими мыслями и маленьким черно-белым снимком. Ему сказали, плод сейчас размером с виноградинку. Это еще даже не ребенок… Это вообще не ребенок, а наказание за его глупость. Да, Бог наказал его. Наверное, Эмилиан был вызывающе одет. Мальчик попытался вспомнить, что на нем было в тот вечер. Джинсы, свободный свитер и курточка. Кажется, ничего вызывающего. Может, он неподобающе себя вел? Зачем он вошел в ванную комнату? Если бы он просто ушел, ничего этого бы не случилось. А может, он недостаточно сильно сопротивлялся? Надо было отбиваться несмотря ни на что, а он испугался… Он медленно откинулся на спинку стула и осторожно задрал на себе футболку. Живот был не намного больше обычного, но при его худобе очевиден. Беременный. Он беременный. Спустя почти десять минут папа вернулся на кухню один. Прикрыл за собой дверь и опустился на стул рядом с Эмилем. Взял его руки в свои и вымученно улыбнулся. — Сыночек, — мягко произнес он, — прости отца за это. Он сам не знает, что творит. Конечно же, дите — это дар Божий, он поймет и полюбит внука так, как его уже люблю я. Эмилиан жадно слушал слова папы и весь тянулся к нему, как мотылек к солнцу. Ему хотелось получить хоть крупицу тепла, понимания и заботы. — Но ты мне должен сказать, чей это ребенок, — ласково погладив сына по руке, вкрадчиво прошептал папа. — Воспитывать ребенка одному тяжело, а вдвоем всегда легче. Да и… — Па, — перебил его Эмилиан. Он почувствовал, как по щекам текут такие долгожданные слезы, а в душе медленно разжимается пружина. — Па, я не скажу. Я не хочу за него замуж! Это не тот человек, с кем будет легче, поверь мне! Голос его сорвался на писк, и папа, испугавшись, прижал его к себе и зашептал: — Ну все-все-все, ладно, не плачь! Не хочешь говорить сейчас — не надо! Сами воспитаем, хорошо? Только не реви! — Па, я не хочу этого ребенка! — задыхаясь от слез, истерично заявил Эмилиан, пальцами цепляясь за свитер папы. — Я не хочу его вынашивать и не хочу рожать! Я не готов!.. — Не говори глупости! Мы справимся!.. Мальчик его не слушал. Он задыхался, захлебывался эмоциями. — Я же старался быть хорошим человеком! Я старался, правда старался! Что я сделал не так, па? Разве я настолько грешен? За что Бог наказал меня? Да, я иногда спорил, грубил, бывало даже пил и курил на вечеринках, а однажды, па, я стащил у тебя из кошелька полтинник! Но… — у Эмиля перехватило дыхание. Он вцепился пальцами в свои волосы и сквозь слезы прокричал: — Разве я заслужил это, Господи? Что я должен еще сделать, чтобы заслужить твою благосклонность?! Отсосать тебе? Так давай, доставай свой божественный член и засовывай мне его в глотку! Наслаждайся моими страданиями, раз тебе недостаточно, ублюд… Он замолчал, потому что папа вдруг с силой ударил его по губам. — Что ты такое несешь?! — взирая на него со священным ужасом во взгляде, прошептал он. — Побойся Бога, Эмилиан!..

***

Сентябрь — 7 — Вот тебе и вся благопристойность! В церковь ходит каждое воскресенье, постится, крестик носит, а сам… Эмилиан не обращал внимания на шепот за спиной. Он уже переступил ту грань, за которой было равнодушие, и нырнул в него, как умирающий от жажды ныряет в бассейн со спасительной влагой. — Я слышал, он трахнулся с ротой солдат, вот и не знает, кто отец ребенка… Эмиль хохотнул и сделал глоток чая из стаканчика. Сидящий напротив Луи недоуменно округлил глаза и, видимо, хотел уже встать и объяснить сплетникам, все, что он о них думает, но Эмилиан торопливо накрыл его ладонь своей и покачал головой. Друг пожал плечами и остался сидеть на своем месте, торопливо доедая ланч. — Тебя это не бесит? — спросил он спустя пару минут неловкого молчания. — Не удивлюсь, если эти слухи распускает мой отец, — фыркнул мальчик, отламывая кусочек крекера и отправляя его в рот. — Он до сих пор уверен, что у меня было много партнеров, поэтому я и не знаю, чей это ребенок. — А ты знаешь? — как бы между делом протянул Луи. Эмилиан выразительно приподнял бровь и хотел как обычно промолчать, но в этот раз почему-то ответил: — До того раза я был девственником. Ты же знаешь, Лу, что я даже не целовался ни с кем. — Но почему тогда не скажешь, кто он? Он же имеет право знать! Это было попросту смешно. Омега даже улыбнулся наивности друга. Имеет право знать, как же! Жан не имеет право даже думать о ребенке! Даже существовать рядом с ним! — Ну у меня есть предположения, — задумчиво протянул Луи, но Эмиль перебил его: — Пожалуйста, держи их при себе! Он не хотел грубить, но очень уж боялся, что, если Луи начнет перечислять и назовет то самое имя, Эмилиан выдаст себя. А это привело бы к катастрофе. Правда, друг все равно обиделся. Фыркнул, поджал губы и отвернулся. Ну и ладно! Эмиль тоже не хотел с ним разговаривать. Он медленно поднялся, оправил майку на огромном животе, уже привычно игнорируя ощутимые толчки изнутри, и, выбросив пустой стаканчик и упаковку от крекеров в мусорную корзину, вышел из столовой. Ребенок пинался все активнее, и Эмилиан чувствовал, что волны гнева, будто опьянение, накатывали на него, а направлены были на это маленькое отродье, которое уничтожало его, питалось его соками, чтобы потом вылезти и быть живым напоминанием о том, о ком хотелось забыть. Жан несколько раз на самом деле пытался поговорить с Эмилианом. Ловил его в коридорах лицея, по дороге домой, звонил, писал, но успеха так и не добился. За все эти семь месяцев омега сказал ему всего два слова: «Отстань» и «Замолчи». Да, Луи наверняка заметил, что общение двух разнополых друзей сошло на нет. Должно быть, он предполагал, что отцом ребенка был Жан, но то ведь всего лишь домыслы…

***

Ноябрь — 9 Схватки начались ближе к зиме, сумрачным унылым вечером. Эмилиан только вернулся с родителями с празднования дня рождения дяди Пауля, и, должно быть, длинная дорога утомила его, растрясла организм, стимулировала роды. Еще в пути Эмиль, который лишний раз не касался своего живота, всеми силами пытаясь не обращать внимания на растущий внутри него плод, вдруг почувствовал невыносимое желание прикоснуться, обхватить этот нелепый шар руками. Ему в ладонь тут же ударили изнутри, и он торопливо убрал руки в карманы, спасаясь от искушения. Уже дома принял душ, почистил зубы, расчесал волосы и забрался под одеяло, наплевав на молитву перед сном, как делал уже не единожды, и вдруг, засыпая, почувствовал, что живот свело спазмом. Следующий разбудил его через десять минут. Эмилиан промаялся до утра. Он понял, что это такое, но будить родителей из-за такой ерунды не хотелось. Он знал, что родит не скоро. Схватки усиливались. Иногда приходилось хвататься руками за мебель, чтобы не упасть, иногда садиться на пол, судорожно глотая ртом воздух. Совсем невыносимо стало в четыре утра, когда за окном забрезжил рассвет. Эмиль прокрался к родительской кровати и потрепал папу по плечу. — А? Что такое? — сонно заморгал мужчина, поднимая голову с подушки. — Рожаю, кажется, — прошептал мальчик. Началась суматоха, но в больнице они были во время. Как раз отошли воды и наступила активная фаза. Папа был все время рядом и кажется волновался даже больше, чем сам Эмилиан. — Вот умничка, все идет хорошо! — ворковал мужчина, поглаживая сына по спине. — Через часик уже будешь отдыхать! Думай о хорошем, о ребеночке, о том, как назовешь его. Сразу тест сделаем и пол узнаем, да? Ты кого хочешь больше? «Я хочу, чтобы это прекратилось» — мысленно ответил Эмиль, впиваясь скрюченными пальцами в простыню. Рыдания раздирали на куски ему сердце, он судорожно всхлипывал, но ничего не говорил. Схватки накатывали одна за другой, врачи без конца лазили в него пальцами, проверяли что-то на мониторах и запрещали вставать. Безысходное отчаяние плескалось в его глазах, он молчал, но смотрел на врачей, мысленно умоляя убить его, прекратить эти бессмысленные мучения. Ведь ничего уже не будет «хорошо». Не будет даже «нормально», так зачем он так страдает? Ради чего? Ради ребенка, зачатого в процессе гнусного надругательства? Эмилиан плакал не от боли, а от скорби. Чудо рождения новой жизни воспринималось им как церемониальное захоронение его собственного существа. То, что сейчас с таким упорством пробивало себе путь через его родовой канал, рвало его по швам, убивало и насиловало, казалось дьявольским младенцем, завернутым в пелену Божьего дара. — Еще чуть-чуть, давай, умничка! Дыши правильно, как показывали! — подбадривал акушер. Эмиль делал то, что ему говорили. Он уже слабо соображал от усталости, но все равно тужился, буквально чувствуя, как раздвигаются его тазовые кости, как голова ребенка продвигается к выходу из его чрева. Длинный день, долгая дорога, бессонная ночь и роды выжали из него последние соки, но все вокруг кричали и уговаривали его стараться. Он старался, хотя сам не знал, ради чего. Вскоре мгла поглотила все, звуки стали глуше, слышался только надрывный крик новорожденного. Ребенка положили ему на живот, папа что-то говорил, восхищаясь младенцем, но Эмилиану было плевать. Он отреагировал истерическим смешком только когда мужчина сказал: — Он похож на тебя! Да, сейчас это сине-багровое пищащее существо не было похоже на человека вовсе, но пройдет немного времени, и окажется, что у него смуглая кожа. А еще кудрявые каштановые волосы и наверняка потрясающие оливковые глаза. Эмилиан почему-то был уверен, что ребенок будет копией Жана. Он не заметил, в какой момент его переложили на кровать, а в какой он уснул. Папа должен был ночевать с ним в одной палате, чтобы присмотреть за малышом, так что, когда спустя почти десять часов Эмиль проснулся, в комнате была еще одна койка, совсем не удивился. Мальчик медленно поднялся, испытывая неприятное чувство дежавю. Он уже вот точно так же поднимался с чужой кровати, с трудом сдвигая ноги и едва ли не вскрикивая от боли. Тогда, девять месяцев назад, он тоже был измучен и истерзан, но тогда он не знал, как поступить, а теперь уж наверняка… Эмилиан встал и схватился рукой за стену. Его шатало, но он все равно сделал шаг вперед, к детской люльке. Младенец спал. Даже сейчас, в тусклом свете ночника было заметно, что он весь кругленький и здоровенький, а еще кудрявый и темноволосый. Насчет цвета кожи Эмиль сказать наверняка не мог, а потому, вернувшись уже более твердой походкой к кровати, взял свой телефон и, стараясь не светить фонариком ребенку в лицо, осторожно задрал край штанины его комбинезончика. Эмилиан ничего не понял и, вздохнув, посветил фонариком на бирку на руке. Папа все-таки сделал тест на пол. Альфа. Эмиль сжал зубы и, выключив фонарик, отвернулся от ребенка. Вот, вырастет еще один Жан, заделает кому-то ребенка… Это все дети Каина, не иначе! Он посмотрел на отца. Тот, видимо, тоже вымотанный заботой о младенце, спал, закутавшись в клетчатый плед. Нет, он наверняка сможет вырастить хорошего человека! Это все родители Жана виноваты, раз вырастили безбожника! Омега сердито насупился, еще раз взглянул на ребенка и медленно направился через царство безмятежного сна в сторону ванной комнаты. Он не хотел делать это прямо рядом с люлькой младенца, да и много хлопот персоналу тоже доставлять не собирался. Прикрыв за собой дверь, он даже не стал включать воду, чтобы никого не разбудить. Достал из брошенной на столик косметички припасенную пачку влажных салфеток, осторожно, как преступник, который пронес в тюрьму запрещенные предметы, выудил из пачки заранее спрятанное лезвие. Медленно, стараясь не пищать от боли, он сел на дно душевой кабины и принялся распечатывать смертоносную пластину, впервые за все девять месяцев улыбаясь искренне.