Молчание (18+)

Омежка был дивно хорош собой: высветленные густые волосы в модном маллете, чудесные, яркие, коньячного цвета глаза, пухлые чувственные губки и высокие скулы. И как вишенка на торте — россыпь рыжих, совершенно очаровательных веснушек на нежных бледно-розовых щеках. Фигурка тоже была весьма привлекательной: длинная шея, тонкая талия, неширокие, но сильные плечи, стройные ноги и венцом всему – аппетитнейшая задница, которую не могли скрыть даже оверсайз джинсы, которые держались на честном слове, вися на стройных бёдрах чуть ниже талии. Но Чанбин был в этом бизнесе давно. Так что от него не укрылись и синяки на предплечьях и спине, и ссадина сзади на шее, и лёгкая синева на точёной скуле, и сбитые костяшки тонких маленьких пальчиков на одной руке. Мальчишку били. И он сопротивлялся. Альфы-охранники, доставившие его к машине Чанбина, смотрели на омежку так, как будто только и ждали команды, чтобы наброситься на него: не смотрели — трахали самыми изощрёнными способами при помощи своих взглядов. И облизывались так откровенно, что даже Чанбина чуть не затошнило. Но он не просто был в этом бизнесе давно — он был в нём лучшим. И ему доверяли доставку сбежавших или предназначенных в мужья влиятельным и богатым людям омег вот уже пять лет как. Он никогда клиентов не подводил и всегда отличался лояльностью, безупречной вежливостью и высоким уровнем моральной гибкости. Поэтому он лишь чопорно поклонился трём здоровенным альфам в чёрных костюмах и сказал: — Прошу вас заверить господина Ли, что его сын будет доставлен к своему жениху вовремя и в целости и сохранности — того уровня, на котором эта сохранность сейчас находится. Это было предупреждение о том, что он увидел повреждение товара и не собирается нести за это ответственность. Старший из альф усмехнулся и склонил голову: намёк был понят. — Я обязательно передам ваши слова господину Ли, мистер Со, — сказал он низким хриплым голосом. — Он знает о том, что его сын … хмм… в таком состоянии. И не видит в этом никаких проблем. — Отлично, — кивнул Чанбин и развернулся, собираясь уходить, но альфа придержал его за рукав. — Мистер Со, — сказал он, кидая весьма откровенный взгляд на стоящего у автомобиля мальчишку, который тяжело опёрся на дверцу и, прикрыв глаза, казалось, отключился от реальности. — Пока мы везли Ликси к вам… его запах — вы же чувствуете? — он просто с ума нас сводил. Мы понимаем, правила есть правила, блокаторов ему перед знакомством с женихом нельзя, но это же … Мы измучились и хотим компенсации… Насколько я знаю, вы отправляетесь в дорогу в ночь, а сейчас до этого времени едете в отель? Чанбин приподнял бровь и медленно кивнул, не понимая, а вернее, не веря в то, что, видимо, хотел сказать альфа. — Отлично, — продолжил тот. — Отдайте его нам на эти три часа. Вместе с ключом от его номера в отеле. Мы, — он снова жадно облизнулся, — клянусь, будем осторожны и не повредим ваш товар. А после того как развлечёмся, приведём его в порядок: вымоем, натрём маслами и снаружи, и… внутри. И никто ничего не узнает, уверяю вас! — Вы считаете, что младший господин Ли будет молчать о том, что его изнасиловали охранники его отца и что я это позволил? — вежливым тоном уточнил Чанбин. Альфы засмеялись, а старший, подмигнув, сказал: — Эта цветочная карамелька точно будет молчать: он же немой. Не говорит уже лет семь. Или восемь. У него на глазах папку его пришили — с тех пор он и умолк. Только мычит иногда. И вот мы хотим узнать — причём все и давно: стонет ли он, когда его дерут. И если да — то как громко. — Альфа снова прошёлся языком по губам и бросил жадный взгляд на юношу у машины, который был не так уж далеко, чтобы его не слышать, но никак не реагировал на слова альфы, продолжая стоять с закрытыми глазами и полным равнодушием на прекрасном лице. — И если вы захотите присоединиться к нам, мы с удовольствием. Малыш всё равно обречён: вы отдадите его Квон Миндже, а тому под шестьдесят. И он уже угробил четверых своих юных мужей, Ликси не будет исключением, поверьте. Так что с какой-то стороны, это даже жест милосердия: пусть хоть настоящих альф отведает напоследок. У старика Квона, как говорят, давно плоховато стоит, поэтому он развлекается… хмм... другими способами. А упускать такую прелесть целой и невредимой к нему — преступление, вы так не считаете? — А вы не боитесь, что его отец узнает о том, что вы мне сейчас предложили? — прищурился Чанбин. — Или его жених в первую брачную ночь найдёт его сладкую задницу излишне растраханной? Кто будет за это отвечать? Альфы снова заухмылялись. — Уверяю вас, мистер Со, — сказал опять же старший, — мы служим у Ли Сончона уже много лет. И мало кто относится к своим сыновьям-омегам с таким равнодушием, как этот почтенный господин. Три омеги в семье — это горе и позор для него. Единственный, кто его интересует, — Минхо, его младший сын-альфа. Вот над ним он трясётся. А Феликс… Старший омежка, изначально — глубокое разочарование отца. Ещё бы: первенец-омега. Поэтому поверьте, его отец и не узнает ничего, и не сделает, если вдруг узнает. Он им с детства внушает, что лучшее, на что они способны, — это качественно сосать и хорошенько стонать под альфой. А потом рожать детишек. Но Ликси последнее вряд ли светит. На этих словах Феликс, за которым последние пять минут внимательно следил взглядом Чанбин, чуть вздрогнул и открыл глаза. Они были полны сияющих на предвечернем солнце слёз. Он посмотрел вверх, в синее высокое небо, быстро вытер их своими маленькими тонкими пальчиками — и снова замер в той же позе с закрытыми глазами. А альфа между тем, не стесняясь и не понижая голоса, продолжал говорить под одобрительные смешки своих товарищей: — А насчёт мужа его… Пусть спасибо скажет, что мы ему его паренька подготовим. Девственника он порвёт — если у него, конечно, встанет. Поговаривают, что его второй муженёк орал как резаный каждый раз, когда Квон с ним развлекался. И не от удовольствия, как вы понимаете… И шугался от него каждый раз, когда тот в комнату входил. — Вы же понимаете, что мальчик нас с вами слышит? — сузил глаза Чанбин. — Так ведь не возражает же! — грубо захохотал альфа, а вслед за ним разразились громким смехом и остальные двое. — Ну же, господин Со. Мы два часа его к вам везли, терпели. Могли бы — и даже хотели — разложить его прямо в машине, как отъехали подальше, но я сказал, что негоже вытраханного без разрешения омежку передавать вам. Теперь, когда документы у вас на руках, на ближайшие три дня вы — его официальный опекун, пока не передадите его Квону. Поэтому я прошу у вас об этой любезности. И приглашаю присоединиться! — Я благодарен за приглашение, господа, — спокойно сказал Чанбин, — но вынужден отказать. Товар и так не в надлежащем виде: мальчонку избили, что недопустимо в этих обстоятельствах. Изнасилованный и сломленный, он будет совсем уж некачественным. А я дорожу своей репутацией. Поэтому … — Он глубоко вздохнул, закрыл и открыл глаза, уставился прямо в вытянувшееся лицо альфы (очень хотелось плюнуть, но было никак нельзя) и продолжил: — Если вы не хотите неприятностей, вы немедленно сядете в свою машину и уберётесь как можно дальше от того отеля, где мы будем до отъезда с младшим господином Ли. Иначе я жаловаться не буду — лично сверну вам ваши шеи и повыдёргиваю похотливые языки и руки и засуну в ваши драгоценные задницы, которые, кстати, могут стать вам взаимным утешением — раз уж не получилось поиметь моего, — Чанбин сделал акцент на этом слове, — именно моего на эти двое суток омегу. Один из альф, помладше, взревел «Чего?» и попытался кинуться на Чанбина, но у того ни один мускул на лице не дрогнул. Придурка остановили его же товарищи, старший шепнул что-то типа «Идиот, это же Со Чанбин!» — и через три минуты их машина уже мельтешила в конце длинной улицы. Проводив их благожелательным взглядом, Чанбин повернулся к Феликсу и наткнулся на его пристальный взгляд. В нём не было благодарности или испуга — только странный взволнованный интерес. Альфа усадил мальчишку на заднее сиденье своего Лексуса и отвёз в отель. Вручая ему ключ от его номера, он предупредил: — Феликс, я надеюсь, что ты понимаешь: тебе некуда и незачем бежать. Ты продан, твоя судьба решена. Твой отец заплатил мне, чтобы через два дня ты предстал перед своим будущим мужем в его доме в Сеуле — живым, здоровым и обследованным. И так и будет. Независимо от того, хочешь ты этого или нет. У тебя нет выбора или права на что-то другое. Это твоя судьба, прими её и не доставляй мне хлопот. Не заставляй жалеть, что я не отдал тебя охране твоего отца, хотя в этом случае иметь с тобой — забитым и обессиленным — дело было бы проще. Но я так не поступаю. На эти два дня ты — моя ответственность. Я позабочусь о тебе, но не забывай, что я вправе и наказать тебя за непослушание — как твой официальный опекун. Не хочу этого делать, но сделаю, если у тебя в голове глупости, блажь или надежда, что ты можешь от меня сбежать. Ты понял меня? Феликс не ответил, он стоял с опущенной головой и сцепленными за спиной руками. Чанбин подождал ответа – омега не двигался. Со вздохнул и продолжил: — Мы отправимся в десять вечера. В дороге будем полтора дня, и послезавтра утром ты будешь обследован в больнице на предмет годности к браку — и передан своему жениху. А сейчас у тебя есть четыре часа, чтобы принять душ и поесть: еду в номер тебе я заказал. Ровно без пяти десять я постучу в твой номер, ты откроешь — и мы отправимся. Можешь не кивать, я вижу, что ты всё понял. Феликс снова никак не отреагировал. Он так и шёл до номера — с низко опущенной головой и сведёнными за спиной, как будто скованными, руками. И разумный и холодный Чанбин впервые за свою карьеру опекуна почувствовал себя тюремщиком, надсмотрщиком за рабами, каковым он по сути и являлся, однако сама мысль об этом заставила его нахмуриться. Но он сжал зубы и не сказал ни слова, подождал, пока за упрямым мальчишкой закроется дверь и щёлкнет автоматический замок, и только тогда зашёл в свой номер, который был соседним с номером омеги. Он и впрямь не боялся, что Феликс сбежит. Потому что бежать ему здесь, в этом мире, было некуда. Юный омега с сильным сладким запахом (неофициальное требование для таких, как он, кого везли, чтобы отдать жениху, – а если совсем честно, чтобы можно было быстро его найти, ведь блокаторы ему нигде бы официально не продали, их мог покупать только альфа, чтобы с какими-то своими целями скрыть запах своего омеги). Денег нет. Документов нет. Сопровождающего взрослого омеги или альфы — нет. Напуганный, голодный, избитый. Шансов укрыться — ноль. Поймают, отведут в полицейский участок, вернут опекуну или отцу. И скорее всего, прямо в полиции изнасилуют, потому что запах. Запах… Со Чанбин запахов омег не чувствовал. Травма в детстве — отцовский кулак с кольцом — стала причиной самой большой его тайной боли и — отличной карьеры опекуна. Потому что ему, альфе, вообще-то это не светило по понятным причинам: кто ж доверит омегу-товар мускулистому симпатичному альфе с полными правами на него? Да ещё и с таким-то бонусом в виде не отбитого блокаторами запаха. Но нет запаха — нет проблем, как считалось. Потому что весь секс и все представления о желании альфы строились на стремлении последнего опьянеть от запаха омежки. А вот у Со такого стремления, как выяснилось лет в тринадцать, нет. Секс у него был, регулярный и с проверенными шлюхами из любимого борделя в Сеуле, где Со жил в роскошной квартире в центре, потому что зарабатывал много. Эти омеги — вымуштрованные, покорные, умелые, — вполне успешно удовлетворяли все потребности Чанбина: послушно стонали, когда он методично и размеренно вбивал их гибкие тела в постель, а потом брали в рот и доводили до разрядки. Всегда по одному и тому же сценарию. Со всё устраивало. И со временем он даже стал благодарить Вселенную за вспыльчивый характер отца и отсутствие у него денег на операцию для сына, которая — будь она сделана вовремя — могла бы вернуть его в строй тех, у кого встаёт как по команде, когда он чувствует сладкого омежку поблизости, а от течного вообще сходит с ума. Этот мир принадлежал именно таким альфам. Омеги здесь не имели почти никаких прав. И особенно это касалось омег из богатых семей. Они с самого начала жизни приучались к тому, что они — товар, который семья продаст тому, кто заплатит подороже. И неважно, как с этим омегой потом поступят: он станет полной собственностью своего супруга, его игрушкой, его рабом — без прав, без возможности сказать «нет», до смерти — иногда достаточно скорой, потому что альфы зверели, получая в руки такие живые и сладко пахнущие игрушки. Нет, конечно, официально это все осуждалось, и даже существовали законы, запрещающие жестокое обращение с омегами-мужьями. Профессия опекуна, который доставлял богатым альфам их будущих мужей, была как бы под запретом, потому что эти самые опекуны считались незаконно удерживающими омег в плену. Даже если документы были оформлены верно, и альфу-опекуна, и омегу могли остановить для допроса, чтобы выяснить, насколько добровольно омега едет в машине того, кто не является ему ни родственником, ни женихом, ни мужем. А жалобы омег на насилие рассматривались на официальном уровне. Но пострадавшие редко доходили до полиции. Им ставили метку на шее — клеймо принадлежности — и насиловали, пока не забеременеет. А дальше — куда он денется, брюхатый и меченый? Пусть скажет спасибо, что жив, а не растерзан в какой-нибудь оргии на нескольких альф-друзей или коллег мужа, который захотел им угодить и отдал своего забитого супруга на растерзание. Бывало и такое. Понимал ли Со Чанбин, перевозчик-опекун, который доставлял этих потенциальных жертв их будущим мучителям, а возможно, и убийцам, что всё именно так? Да, понимал. Тревожило ли его это? Нисколько. У каждого своя судьба. Эти мальчишки — а в основном таких омег отдавали замуж в восемнадцать-двадцать лет — были миленькими, забитыми, покорными, глаз на него не поднимали, послушно протягивали руки, чтобы можно было их связать, если надо было прятать их в багажник от полиции на опасных участках пути, дрожащими голосами отвечали на вопросы Чанбина или доктора Кана, который работал в паре с Со и выдавал справки о готовности к браку его клиентам, тщательно осмотрев их и взяв несколько анализов. Они были похожи друг на друга — убеждённые, что всё, что с ними делают, — это норма, это правильно и единственно возможный исход их никчёмной жизни. Ну, а раз они сами так думали — кто такой Со, чтобы не думать так же? Попадались и строптивцы — кто не желал слушаться. Для таких было снотворное в кофе, верёвка и багажник. Возиться долго Чанбин не любил, проблему решал быстро и однозначно и вторых шансов никому не давал. За это его и уважали. Была, правда, проблема с истинностью. Иногда — нечасто — выполнить задачу с перевозкой товара к покупателю мешали так называемые «истинные». По идее истинный был у каждого в этом мире. Но сама идея истинности — так как была очень неудобной и мешала наслаждаться выбранным омегой, заплатив за него родителям, — была признана несостоятельной и осуждалась. Однако сама истинность никуда не девалась. И покупатели платили Со и за то, чтобы он избавился от возможного истинного, если омеге не посчастливилось его уже встретить. Нет, Чанбин никого не убивал. Но у него была чуйка на слежку. И он быстро вычислял молодых людей с тоской в глазах, которые тёрлись около его товара, мучительно принюхиваясь и перекидываясь с омежкой выразительными взглядами. Заманив такого горе-соискателя в укромное место, Со несколькими отточенными ударами вырубал его, связывал и увозил омегу, пока тот был в отключке. А потом, будучи уже в дороге, звонил в полицию, говорил, где находится парень, и вешал на него какую-нибудь ерунду в виде кражи денег у богатого постояльца отеля — у которого сам вытащил кошелёк и сунул в карман альфе-неудачнику, когда тот вырубился. Омегу же предупреждал, что, если тот что-то учудит, его истинного в полиции и убьют — случайно, в драке. Милашки верили, заливались слезами и умоляли не делать этого, обещая слушаться во всем. И слушались. Все. До этого момента. Хотя ведь он ничего не сказал — этот Феликс. Чанбин нервно усмехнулся: и не мог сказать. Немой. Который не может ни на помощь позвать, ни обозвать или потребовать, чтобы с ним считались. Может ли он кричать? Может ли стонать?... Чанбин быстро отогнал эту отвратительную мысль. Сейчас, стоя у окна в своём номере, он мог себе признаться: его безумно тронула история Феликса, его немота и неспособность хотя бы словесно себя отстаивать. Но больше этого его, непробиваемого Со, грозного Со поразило молчаливое сопротивление, которое ему оказал этот мальчишка. Обычно такой спокойный, Чанбин не мог понять, почему именно молчание Ликса и его отказ поднять на альфу глаза во время разговора почти вывели его из равновесия. Ему очень нерационально хотелось немедленно пойти в номер непокорного омеги и заставить посмотреть на него — на Чанбина, и сказать, что он, Феликс, согласен со своей судьбой, что покорился, что не станет Чанбина ни в чём винить! Вот оно… Впервые за всё время Со Чанбин, профессионал-опекун обречённых на несчастливую судьбу — ведь для счастья никто не нанимает тюремщика! — чувствует, что нуждается в согласии жертвы на то, чтобы быть жертвой… Раньше это всё решалось торопливым «Да» в ответ на его вступительную речь и угрозы. Или явной попыткой спорить и отстаивать что-то там своё, которое Со воспринимал тоже как своеобразное «Да»: понял, принял, буду сопротивляться. Не получив ни того, ни другого «Да» от Феликса, Чанбин растерялся. И теперь нервно оглядывал площадь перед отелем, парковку, людей, суетящихся по своим делам. Он был почти на сто процентов уверен, что никто не придёт за немым омегой. Никто не бросится его спасать, не попытается похитить. Но тревога в сердце не угасала. Чанбин поморщился и отошёл от окна. Он справится. Всё это бред и блажь. Дело как дело. Омега как омега. Только глаза у него такого тёплого цвета, что греют сердце. И хочется догнать тех уродов, которые его привезли и скорее всего полапали и позажимали в дороге — уж очень распалёнными казались — и убить. Всех до одного. Но сначала убить того, кто ударил омегу. Хотя тот, видимо, бил в ответ. И эта мысль вызывает какую-то иррациональную гордость. Молодец, мальчик. Хороший мальчик…

***

Они выехали без задержек, чётко по плану. Феликс открыл дверь на первый же стук, как будто стоял под ней. Он выглядел точно так же, как и раньше: видимо, не спал и душ не принимал. Хотелось надеяться, что хотя бы поел. Но спрашивать его об этом Чанбин не стал: и так слишком много времени он уделил мыслям об этом … товаре. Со любил быструю езду по пустой ночью трассе. Он включил негромкую музыку, приоткрыл окно и постарался не думать о том взгляде, убийственно-холодном, горько-насмешливом, которым смерил его Феликс, когда Чанбин, по своему обычаю, предупредил его, что если тот учудит что-нибудь в дороге, то дальше поедет в багажнике с кляпом во рту и связанными руками и ногами. Напрягло то, что снова во взгляде не было ни страха, ни покорности. Ни смирения. Но это всё ерунда и неважно, главное, что Феликс сидел спокойно, смотрел, не отрываясь, в чёрное окно и … молчал. Чанбин снова тревожно усмехнулся, поймав себя на мысли, что молчание омеги больше всего почему-то выбивает его из колеи. Ему постоянно казалось, что Феликс мог бы сказать ему что-то очень важное, но он молчит… не потому что не может говорить, а потому что презирает Чанбина. Искренне и всей душой. Раньше мысли о том, что испытывают лично к нему омеги, которых он возил, никогда в голову Со не приходили, да и наплевать ему было: главное, чтобы проблем не доставляли, а там — пусть думают, что хотят. И то, что в этот раз было всё иначе, царапало мелким стеклом его душу. Но он старательно игнорировал это, пытаясь наслаждаться дорогой. Дорога была знакомой, из Пусана в Сеул он ездил часто. Останавливался на одних и тех же заправках. Покупал одни и те же бургеры в одних и тех же придорожных кафешках. Феликс ни разу не изъявил желание съесть что-то особенное, хотя Чанбин почему-то ему решил предоставить выбор и повёл его с собой, а не оставил в запертой машине — как остальных. Но омега не оценил, сел за столик и смотрел в окно. К еде не притронулся ни разу, только пил — чай и кофе. Не попросился сам ни разу в туалет — шёл туда, когда ему предлагал Чанбин, на нескольких заправках. К вечеру альфу стало всерьёз напрягать, что он везёт абсолютно голодного омегу. Взгляд Феликса, по наблюдениям Чанбина в зеркало, потускнел. Он стал чуть труднее дышать и часто облизывал свои губы, как будто пить хотел постоянно. Чанбин молча перекинул ему бутылку с водой, которую купил для себя, — и тот жадно, трясущимися пальцами открыл её и выпил залпом почти всю. И затих с закрытыми глазами: кажется, уснул. На отдых они остановились в небольшом мотеле. Знакомый работник на ресепшене дал Чанбину ключ от номера — того, который альфа брал всегда, когда здесь останавливался, подмигнул на Феликса и показал вверх большой палец. Со захотелось придушить этого развесёлого альфу, который не смог удержаться от масляного взгляда и быстрого облизывания при взгляде на Ликса, хотя мальчишка выглядел не лучшим образом: он был бледный, тёмные тени запали под его мутными глазами, губы пересохли. — Ты должен поесть, — твёрдо сказал ему Чанбин, доставая из микроволновки в номере разогретые бургеры, который купил по дороге. Феликс сидел на кровати — огромной, двуспальной — и смотрел в пол. — Если тебя беспокоит то, что здесь одна постель, не бойся, я буду спать на полу, она полностью твоя. Просто полицейские в таких городках весьма любопытны, и альфа и омега в разных номерах вызвали бы подозрение. А нам неприятности не нужны. Но ты в полной безопасности. Никакой реакции. Всё та же опущенная голова, свисающие руки и сгорбленная на постели фигура. — Поешь, пожалуйста, — неожиданно даже для себя мягким тоном попросил Чанбин. — Ты плохо выглядишь. — Он подвинул к Феликсу тарелку на столе, за которым сидел. — Здесь разные: с беконом, с сыром. Я не знал, что ты хотел. Но прошу: поешь. Тогда тебе будет легче уснуть. Ты должен отдохнуть и выспаться. Феликс поднял на него глаза и чуть усмехнулся. Встал, подошёл к столу, взял первый попавшийся бургер и отошёл с ним к окну, сел на подоконник. Чанбин сделал ему горячего чая и подошёл с ним к юноше, который, медленно и без аппетита жуя, смотрел в окно на огни мотельного комплекса. — Не стоит есть всухомятку, — тихо сказал альфа, протягивая бумажный стаканчик. — Иначе заболит живот. Феликс, не удостоив его взглядом, презрительно скривился, но стаканчик взял и, вытягивая пухлые губы, подул. Чанбин засмотрелся на эти губы. Они были безупречны — и вытянутые трубочкой, и едва прихватывающие край стаканчика, и боязливо подрагивающие от прикосновения к горячему чаю. Альфа невольно представил, как касается пальцами этих губ, как они обхватывают его пальцы — горячие, нежные, шелковистые лепестки… Он торопливо отошёл и стал готовить себе спальное место: дополнительный матрац с постели и покрывало со второй подушкой. Бред и блажь. Бред и блажь. Ночью Чанбин проснулся от странных звуков. Как будто от боли робко поскуливал щенок — обессиленный, почти уже не слышный. Альфа, отряхнувшись от сна, нахмурился и прислушался: на секунду ему показалось, что щенок прямо у них за дверью, потому что звук раздавался где-то рядом. Потом послышалось несколько всхлипов и судорожных вздохов — и сомнения не осталось. Это плакал Феликс. Отвернувшись от Со, чтобы не разбудить его, лежащего на полу справа и перегораживающего выход из комнаты, омега тихо плакал в подушку, возможно даже, закрывая себе рот ладошкой. Маленькой ладошкой, на которую Чанбин смотрел, пока ел в закусочной, а Феликс сжимал в ней стаканчик кофе. Теперь она зажимала, видимо, рот несчастного омеги. Чанбин закрыл глаза и попытался уснуть. Он никогда раньше не просыпался в этом мотеле по ночам: обычно спали, вымотанные дорогой, и он, и его подопечный, как убитые. Как мог столь тихий звук его разбудить, было непонятно. А ещё непонятнее было чувство, которое сейчас поднималось в груди мощной волной и топило Чанбина, заставляя задыхаться и морщиться от острой боли в сердце. Это было чувство отчаяния. Горького, всеобъемлющего отчаяния, которое было не высказать, не объяснить, не понять. Чанбину страшно захотелось подняться и кинуться к мальчишке на постели: обнять, зацеловать, загладить, успокоить, сказать, что всё будет хорошо, что всё будет просто отлично! Только вот не будет. По крайней мере для него – для Феликса. Пока Чанбин боролся с этим ужасно непривычным и вызывающим у него щемящий страх желанием, Феликс затих, как будто прислушивался, потому раздалось странное шуршание — и Чанбин почувствовал, как рядом с ним опустилось что-то лёгкое и тёплое. Он замер, зажмурив глаза. Омега осторожно провел рукой по его голове и склонился над плечом. Чанбин лежал к нему спиной, но у него и мысли не возникло, что Феликс мог быть опасен. Юноша придвинулся ближе, приобнял замершего Чанбина, почти уткнулся носом в его шею — и альфа услышал, как глубоко и жадно задышал омега, как будто пытаясь насытиться ароматом Со. О своём запахе Чанбин знал немногое: что-то типа костра из еловых веток, дым с хвоей. Говорили, что очень благородный и приятный. Шлюхи из борделя любили целовать его шею, подпитываясь запахом, и Чанбин не возражал: шея была его эрогенной зоной. Но все отмечали, что аромат был несильным, ненавязчивым, и когда Со возбуждался, не усиливался — так и оставался прохладным. А вот сейчас, когда им так страстно и уже совсем не осторожно дышал Феликс, Чанбин почему-то почти физически ощутил, что пахнет сильнее, что феромоны — пусть и неосознанно — но он выпустил мощные. Однако это не объясняло поведение омеги. Он точно не был предтечным: об этом был особый пункт в контракте с его отцом: товар пичкали специальными средствами, чтобы оттянуть течку на полмесяца — ровно на медовый месяц, чтобы отдать его мужу жаждущим и на всё согласным. Тогда почему он так откровенно тянется к запаху Чанбина? Что вообще происходит? Но дёргаться и пытаться выяснить Чанбин не стал, чтобы не испугать омегу. Тот полежал с ним совсем недолго, несколько минут. А когда он тихонько ушёл обратно на свою постель, Со внезапно ощутил такое разочарование, такую тоску, такое одиночество, что чуть не рванулся вслед за ним, чтобы остановить, прижать к себе, вжать голову в своё плечо и укусить — пометить, чтобы больше ни одна тварь… Чанбин сжал кулаки и до крови прикусил губу. Надо было срочно избавляться от этого грёбаного мальчишки, непонятно кого делающего из сильного и равнодушного Со Чанбина, который вполне — вполне! — устраивал самого Со Чанбина всю жизнь до этого! Заснуть он больше по-нормальному не смог. Лежал с открытыми глазами и вслушивался в дыхание Феликса, которое, после его нападения на шею Чанбина, выровнялось, и стало понятно, что омега заснул. Только очень рано утром, когда небо уже окрасилось в серебристо-розовое марево рассвета, альфа забылся тревожным, быстрым сном: в нём он целовал пальчики — тонкие, нежные, с розовыми ногтями и сбитыми костяшками — и плакал. Сон был сладким, Чанбин проснулся с каким-то щемяще-приятным чувством, что не хочет просыпаться, что в этом сне он, пожалуй, бы задержался. Альфа быстро поднялся, вышел на площадку перед номером, чтобы размяться, и принял душ. И только после этого склонился над Феликсом, чтобы разбудить его. Омега спал на боку. Лицо его чуть припухло, особенно глаза: было видно, что он плакал. Румяная ото сна щека трогательно прижималась к ладоням, сложенным под ней на белой подушке. Губы чуть оттопырились и казались невозможно, невероятно сладкими и притягательными. А сквозь румянец на второй щеке золотились нежные веснушки. Чанбин закрыл глаза, напомнил себе о том, кто он и что здесь делает, и грубовато потряс Феликса за плечо, пробуждая от сладкого сна.

***

До Сеула они доехали быстро. В больнице Феликс покорно прошёл все довольно унизительные процедуры — как сказал доктор, «был редкостным умничкой». — Такого сладкого цветочка у нас ещё не было, — добавил он. — Мальчонка ещё и молчит — вообще идеальный муж. Жаль, что достанется этому жирному мафиози. Незавидная судьба, да… Говорят, его первого мужа грохнули свои же, потому что Квон уж слишком любил его, всё ему позволял. Тот и зарвался. С тех пор у него было ещё трое. И последнего вроде как взяли в заложники и потребовали, чтобы Квон уступил чего-то там из своей империи. А он вместо этого снял на ночь бордель и замордовал там несколько шлюх так, что их потом в больнице еле откачали. Знаю, потому что это наша больница была. Говорят, зверь он просто. Жаль мальчишечку. Судя по всему, абсолютно невинный цветочек-то. Но с характером. Это приятно. Однако, боюсь, загнётся у Квона быстро. Жаль, жаль. Ну, вот тебе справка… — Так, а что с третьим мужем? — спросил Чанбин, сосредоточенно обдумывая слова доктора. — Ну, с заложником. — Точно не знаю, — пожал плечами Кан. — Кто что говорит. Я думаю, что грохнули его. С особой жестокостью поимели и грохнули. Так у них принято. И труп мужу отправили. По частям. Но никто точно не знает, так что врать не буду. Чанбин кивнул и вышел. Он отвёз Феликса в отель в центре, чтобы подготовить к встрече с будущим мужем: омега должен был принять душ, освежить причёску, посетить визажиста и одеться в модном бутике при отеле. Персонал был предупреждён, процедура отработана до минуты: на всё три с половиной часа. И на выходе его ждал Чанбин на шикарном белом Мерседесе, взятом в прокат, — финальный штрих к окончанию успешно выполненной работы. Чанбин ждал Феликса у входа в отель на пять минут дольше, чем обычно. Но когда увидел, забыл, как дышать. Омега был божественно красив. Нет, он был ангельски прекрасен. Ему высветлили отросшие корни волос — и они превратились практически в нимб. Он был чуть подкрашен, незаметно, но глаза его, как будто ставшие ещё больше, сияли каким-то чудесным, неземным светом. Он снова страдал от жажды, видимо, и постоянно покусывал подкрашенные стойким блеском губы. На нём был белоснежный костюм и белая рубашка с кружевным воротником. Всё портило только отсутствие улыбки и отстранённое, холодное выражение на лице. У Чанбина снова защемило сердце: он вдруг почувствовал отчаяние — огромное, разочарованное отчаяние. И откуда оно у него взялось — вообще непонятно. Он открыл дверь перед омегой и, когда тот садился, уловил какой-то странный … запах. Чанбин сначала не поверил, ведь это было физиологически невозможно — с его-то травмой. Он тряхнул головой и чуть не вслух сказал «Чушь». Но когда сел на своё место и вдохнул, почувствовал это снова. Запах. Тонкий, неуверенный… Давно забытое ощущение заставило Чанбина вздрогнуть и сжаться. Он не любил сюрпризы. Он ненавидел перемены. Его всё устраивало в жизни. Он не даст этому непонятно откуда взявшемуся новому взять над ним верх. Никаких запахов. Никаких… Нежная акация… Её пышные белые гроздья когда-то в детстве каждое утро в июне дарили ему этот аромат. Он был тогда счастлив: папа был жив, они все любили друг друга… И Чанбин любил акацию за своим окном. Он начинал утро с того, что срывал гроздь и ел сладковатые нежные цветы, впитывая всей душой их аромат. Тот самый, который сейчас, — еле слышный, робкий, едва пробивающийся к нему сквозь рубцы и шрамы — отвлекал от реальности и не давал сосредоточиться. Откуда он тут вообще? Что за? Чанбин тряхнул головой снова, завёл машину. И открыл в ней все окна, чтобы уничтожить сквозняком саму возможность того, что было невероятным и неправильным. Квон Миндже назначил встречу с будущим мужем не в своём прекрасном доме в Каннаме, а в собственном ресторане. Он сразу предупредил Чанбина, когда они обговаривали с ним условия по телефону, что если омега ему не понравится, то он всё равно заберёт его, отдав причитающееся его отцу: у Миндже было два сына-альфы, и он был всерьёз настроен на сотрудничество с кланом Ли, так что судьба Ликса была в любом случае связана с этой семьёй. На входе в ресторан их встретил гориллоподобный охранник и с каменным выражением лица указал на столик, за которым Чанбин увидел двоих: пожилого, грузного, прекрасно одетого альфу с лысиной и маленькими глазками, которые были почти не видны за богатыми щеками, и блестящими от жира губами: видимо, он только что обильно и сытно поел. Рядом с ним сидел высокий молодой альфа с модной стрижкой, в шикарном костюме, стройный, загорелый. И его можно было бы назвать весьма миловидным, если бы не одно печальное обстоятельство: чем-то неуловимым и страшно неприятным он был очень похож на старика рядом с ним. И это стало ещё более очевидно, когда они оба одновременно увидели Феликса: в их глазах загорелся одинаковый, мерзкий огонёк похоти, они почти одновременно облизнулись, затрепетав ноздрями, и улыбнулись — настолько хищно и откровенно, что даже Чанбину стало не по себе. Вот уж реально — яблочко от яблоньки. До столика идти было через весь зал, и на половине пути Чанбин внезапно почувствовал, как его схватили за руку и пытаются затормозить. Он обернулся и остановился. Его держал Феликс, который до этого послушно шёл за ним с опущенной головой, а сейчас с откровенным ужасом смотрел на тех, один из которых в ближайшее время станет его хозяином. Чанбин приподнял бровь, и Феликс зажмурился, его губы дрогнули и сложились в «Нет!» В этот миг сердце у Чанбина почти остановилось от острой боли и ужаса, которые он ни с того ни с сего ощутил в своей душе. Ему немедленно захотелось бежать отсюда как можно дальше — и наплевать на всё, что может случиться дальше. Это было … страшное ощущение. Чанбин перехватил руку омеги и сжал его ладонь. Он нахмурился и сказал: — Ты ведь не заставишь меня тащить тебя туда? Этого унижения ты ведь … не хочешь? Тонкие ноздри Феликса затрепетали, губы мучительно искривились в тоскливую улыбку, он открыл глаза, и из них на Чанбина пролилось такое горе, смешанное с презрением, что он невольно выпустил руку омеги и отступил. Лёгкий запах акации мягко ударил его в нос. Странный запах. В нём была какая-то странная пыль вместо сладости. Это были по-прежнему те самые гроздья, но создавалось впечатление, что их присыпали пеплом. Чанбин снова помотал головой и решительно развернулся, услышав неприятный скрипучий голос: — Мистер Со, вы замешкались, подведите же к нам скорее чудо, которое вы нам доставили. Эти слова привели альфу в чувства, и он, благодарно улыбнувшись людям за столиком, твёрдо взял Феликса за руку и повёл к ним. Они пожирали омегу глазами. Оба. Они рассматривали его, как рассматривают восторженные покупатели сладость на витрине. Только к этому восторгу примешивалось ещё и откровенное желание прямо здесь, на столе разложить эту сладость и присвоить, жадно, грубо, главное — прямо сейчас. — Прелесть, — хрипло сказал старший, очевидно, Квон Миндже, обращаясь к Феликсу, — повернись. Хочу оценить тебя со всех сторон. — И он захихикал, потирая руки. — Отец, — высоким и резким голосом отозвался младший Квон, — ты смущаешь нашего дорогого гостя. Как тебя зовут, сладенький? — приторным тоном спросил он, масляно глядя на замершего рядом с Чанбином Феликса. — Он не говорит, — удивлённо нахмурившись, ответил вместо омеги Со. — Разве вы этого не знали? — О! — приподнял в удивлении брови Квон-младший. — Правда? Карамелька моя сладкая, да ты идеален! И он визгливо расхохотался. Но отец его веселья не поддержал. Он насупился и резко сказал: — Этот омега мой, Сондэ. Я забираю его себе в мужья. — Он ухмыльнулся Феликсу и подмигнул ему: — Мы с ним славно поладим, да, акация ты моя нежная? Такого милахи у меня ещё никогда не было. — Даже среди шлюх в твоём любимом борделе? — откровенно зло спросил Сондэ. — Заткнись! — прорычал Квон Миндже, и тут же слащаво улыбнулся Феликсу. — Ты ни с кем не сравним, моя прелесть, ты краше всех. Ты ведь полюбишь папочку, детка?… Омега смотрел на них пустым и обречённым взглядом. Он вырвал свои пальцы из ладони Чанбина, как только они подошли, и теперь руки его снова были сцеплены в замок за спиной. Он чуть покачивался, губы у него были приоткрыты, а дыхание чуть затруднено. Со отметил это всё про себя, пока слушал пререкания делящих омегу Квонов, которых при этом не смущало ни присутствие самого Феликса, ни присутствие совершенно постороннего им Чанбина. Ему захотелось ударить старшего Квона за этот мерзкий вопрос. А лучше — полностью разбить его жирную бесстыжую морду. А следом изувечить и лицо его сына — столь же отвратительное в своей похоти, животной страсти. Но он только чуть улыбнулся и сказал: — Что же, господа. Своё дело я сделал, жениха вам доставил, позвольте откланяться. Краем глаза он увидел, как дрогнули губы Феликса и как он закрыл глаза. — Да, да, господин Со! Вы, как всегда, великолепны! — воскликнул Квон Миндже. — Вас не зря рекомендуют как лучшего опекуна для таких дел! Теперь мы будем обращаться только к вам! Прозвучало это достаточно двусмысленно, и сам толстяк это тоже понял, поэтому тут же поправился: — У меня ведь два сына! И для Сондэ, и для младшего мы подберём каких-нибудь невинных овечек из хороших семей, которых вы нам доставите, не так ли? — Непременно, — учтиво поклонился Чанбин. — А пока вы свободны, мистер Со! Ещё раз спасибо за работу, моя часть денег уже у вас на счету. — Благодарю, — ещё раз поклонился Чанбин. Поднимая голову, он заметил, что Феликс не сводит с него глаз. Они кричали, эти глаза. Они умоляли его. Ни гордости, ни презрения, ни обиды в них больше не было — они звали его на помощь. Но он ничем не мог им помочь. Однако этот взгляд — умоляющий, несчастный, — он чувствовал на своём затылке всё время, пока шёл до выхода из ресторана. И даже, казалось, жар этого взгляда преследовал альфу, когда он, сев в машину, поехал по широкой улице к своему дому.