Молчание (18+)

Обычно после завершения дела Чанбин чувствовал удовлетворение. Нет, он не считал, что его работа — это что-то почётное. Но, сделанная без сучка без задоринки, она всё же помогала чувствовать ему себя не таким уж никчёмным, как иногда, когда случались перерывы в заказах и он с тоской ощущал невероятную пустоту в душе. Злодеем, в конце концов, тоже надо уметь быть. Хотя нет, Чанбин себя не считал злодеем. Он считал себя профессионалом, которому заслуженно платят бешеные бабки за то, что он делал великолепно. Но сегодня у него не было такого ощущения — спокойного довольства собой. Он был встревожен. Через десять минут он остановился на светофоре и прикрыл глаза, пытаясь понять, в чем дело. Почему в душе у него так страшно холодно и пусто. Чего ему не хватает? Ведь задание было выполнено, деньги были на счету, и домик в Испании близ Барселоны, который он себе заказал неделю назад, собираясь отдохнуть после этого дела, ждал его, гостеприимно раскрыв свои двери. Чанбин был молод, полон сил, очень богат и — свободен! Абсолютно свободен. Разве не в этом счастье? Счастье… Мягкий взгляд тёплых, коньячного цвета глаз… Пухлые губы, притрагивающиеся к стаканчику с горячим чаем… Румяная щёчка на подушке, золото веснушек… Маленькие тонкие пальцы, сжимающие его руку, а на лице… «Нет!»… Запах акации… из которого медленно и ощутимо уходит сладость, он покрывается налётом пыли… слоем пепла от сгоревшей дотла надежды на то, что ему помогут… «Мы с ним славно поладим, да, акация ты моя нежная…» Руки на руле начинают дрожать. Чанбин смаргивает, пытаясь понять, что с ним. У него спирает дыхание, остро колет сердце и в животе закручивается тугой узел ужаса. Гроздья акации, ворвавшиеся в такой пресный и спокойный мир Со Чанбина — пахучие, полные неизъяснимой сладости, нежные и светлые — как нимб из светлых волос в модном маллете… «…акация ты моя нежная…» Это Феликс пахнет акацией. Единственным ароматом, который за последние семнадцать лет смог почувствовать Со Чанбин, альфа, который сам никогда не отличался сильным запахом, но почти за десять минут смог успокоить этим самым запахом подышавшего над его плечом мальчишку после истерики, да так, что тот заснул крепко и спокойно. Суровый Со Чанбин, холодный Со Чанбин, которого последние два дня терзают нетипичные для него чувства и ощущения — как раз соответствующие тому, что должен бы чувствовать его пленник: ужас, тоска, горе, разочарование… презрение… Сильное, отчаянное презрение к альфе, который только что отдал своего истинного, предназначенного ему самой Вселенной, в руки жирного жестокого мафиози, пачками губившего таких, как Ликс, в огне своей похоти. Нет... Нет. Нет! Чанбин развернулся через две сплошные и на максимальной скорости понёсся обратно к ресторану Квона. Он не знал, что будет делать. Он не понимал, что чувствует или чего хочет. Он просто ДОЛЖЕН был снова увидеть мальчика, пахнущего акацией. Омегу, который всё время мог ему что-то сказать, но не говорил… Потому что думал, что Чанбин отдаёт его, сознательно отказываясь от своего истинного. Он ведь не знал, что альфа ничего не чует. Думал, что тот, всё о них поняв, делает вид, что ничего не понял. Что Чанбин не просто бросил своего предназначенного — он отдал его, такого нежного и беззащитного, практически на смерть в муках под уродливым стариком. Что же могло твориться в душе у Ликса? И сможет ли Чанбин, столько раз активно принимавший участие в том, чтобы разлучить подобные пары, хоть что-то сделать для своего … своего омеги. Единственного. По крайней мере, он не остановится, пока не сделает всё возможное. У тех, кого губил Чанбин, тоже была такая возможность — не останавливаться и пробовать дальше. Снова и снова, пока не получится или не погибнет тот, кто пробует. Как и собирался сделать Чанбин. Он сделает всё, что сможет. И умрёт, если нужно, чтобы освободить Феликса из рук того, кому полчаса назад сам его отдал… А ведь Ликс так смотрел… так умолял взглядом — очнуться, всё понять, не отказываться, не бросать… Чанбин сжал зубы, зажмурил и резко открыл глаза и глухо застонал. Идиот. Какой же он идиот… Он вполне заслужил свою судьбу — судьбу того, кто своими руками убил своё счастье. И он поймёт, если Ликс никогда не простит его. Пусть. Он согласен. Он освободит его, отвезёт в Испанию, где законы в отношении омег гораздо справедливее, чем в патриархальной Корее, даст денег — и оставит его там, сам уедет, чтобы не маячить перед его прекрасными глазами жутким напоминанием о том, что ему грозило, на что его чуть не обрёк его убогий истинный. Надо успеть. Главное — успеть. Чтобы не увезли. Не тронули… От мысли о том, что толстые пальцы Квона коснутся нежной кожи Ликса, что жирные вонючие губы альфы полезут к его мягким губам, Со чуть не вывернуло от отвращения — и он испытал такой прилив ненависти и злобы, что зарычал, зверски, жутко, громко. Что творится что-то неладное, он понял, когда услышал в отдалении крики, а потом выстрелы. Несколько торопливых очередей, гневные отрывистые команды, чей-то визг. Заварушка. Разборки. Только не это. Там же Ликс… Чанбин быстро притормозил и припарковался на соседней с той улицей, на которой стоял ресторан. Альфа быстро пробежал до угла и осторожно выглянул. Всё верно: несколько до зубов вооружённых боевиков цепочкой окружали заведение Квона. Чанбин быстро осмотрелся. Он пять лет служил в армии по контракту, так что ориентироваться на местности умел. Незаметной тенью скользнул он между соседними с рестораном домами, чтобы пробраться на его задний двор к запасному выходу. Но там тоже были вооружённые бандиты. Однако ему повезло: он увидел на первом этаже открытое окно и быстро туда влез. До зала, где они встречались с Квоном и его сыном, он добрался без приключений, никого не встретив. Картина, открывшаяся ему, когда он выглянул туда со стороны кухни, на которую попал из длинного коридора и которая была пуста, хотя и носила следы погрома, — эта картина была удручающе-жуткой. Квон-старший лежал на полу с дырой во лбу, а его сын — лицом в тарелке. Судя по залитой кровью спине и шее, ему выстрелили в затылок. Рядом с трупом на полу стоял невысокий, достаточно молодой альфа с холодным и очень жестоким лицом. В руке у него был пистолет, он с искривлёнными в безумной улыбке губами смотрел на мертвеца. Потом он тронул носком ботинка его ногу и громко и истерично захохотал. Чуть успокоившись, он сказал нервно дрогнувшим голосом: — Finita la commedia, отец… Наконец-то… — Он чуть сильнее двинул носком туфли в колено трупа и добавил: — Ну, тебя хотя бы похоронят целым, жирная тварь… Моему Соёну ты не дал такого шанса… Урод… отец, отец… Как же я тебя ненавижу… даже сейчас. Даже сейчас! — взвизгнул он неожиданно и изо всех сил ударил мертвеца в живот. Тут к нему подошёл какой-то верзила из его сопровождения. — Полиция в пути, господин, нам пора. — Приведи шлюху, с которым эта тварь развлекалась, когда мы приехали, — не отвечая ему и продолжая безумными глазами смотреть на труп Квона, приказал парень. Видимо, это был младший сын Миндже — Квон Чондэ. Чанбин вытащил пистолет и сглотнул. Развлекался… Неужели он не успел?... Что эта сука сделала с Ликсом?... Ликс… Его втащили двое под руки, на нём не было пиджака, рубашка была разодрана до пояса, на шее алела царапина, из которой сочилась кровь, уже залившая кружевной воротник. Он не стоял на ногах — его волокли. Однако когда они поставили его перед Чондэ, Феликс остался стоять на своих двоих и даже медленно поднял голову. Чанбин мысленно застонал и проклял всё и всех: губы Ликса были в крови — искусаны и в углу разбиты жестоким ударом. Несколько царапин кровило на лбу и щеке. Он дрался… Или его тупо били… — Все вон! — приказал между тем Чондэ своим громилам. — Ждать на пороге и не входить, пока не позову. У меня тут намечается … кое-что приятное. Когда его люди, ворча, покинули зал и прикрыли за собой массивные дубовые двери, он медленно обошёл чуть покачивающегося Ликса. Будучи позади него, альфа принюхался — и брезгливо сморщился: — Воняешь моим папашей, омежка, — презрительно сказал он. — Ты его очередная шлюха? М? — Он нетерпеливо заглянул в лицо Феликса, который, прикрыв глаза, кажется, пытался просто устоять на ногах. — Молчишь? Правильно молчишь. — Чондэ грубо схватил мальчишку за подбородок и дёрнул в сторону, от чего тот глухо застонал сквозь зубы. — Немечный, да? Чистый… Что он успел с тобой сделать, омежка? М? Ну, то, что бил, — это я вижу, он с этого любит начинать. Любил. Любил, слышишь, сучка? Он развернул Феликса лицом к мертвецу на полу и толкнул так, что омега, сделав несколько невольных шагов, рухнул на колени прямо перед телом. Он глухо вскрикнул и быстро стал отползать от трупа, не сводя с него диких глаз, пока не упёрся в ноги возвышающегося над ним Чондэ. — Так что, шлюха? Что ты ему уже сделал? Отсосал? Или уже подставил свою дырку? Не сомневаюсь, что уж на тебя-то у него встал — на такого-то милашку. А? Может, тогда и для меня сделаешь что-то, сладкий? Повернись! — крикнул он. Феликс сомнамбулически медленно повернулся и поднял голову. Чондэ несколько секунд смотрел в его глаза, не отрываясь, а потом пробормотал: — Хорош, сука… И пахнешь одуряюще, даже вонь папаши не заглушает. — Его взгляд снова зажёгся безумием, и он кивнул на свою ширинку: — Расстёгивай и принимайся за дело, сладкий. Перед смертью ты ублажишь меня — и я убью тебя быстро и безболезненно. Удовольствия не обещаю, потому что трахать люблю жёстко, но зато страдать будешь недолго. Чанбин как раз к этому моменту закончил сооружение нескольких заслонов из мебели и посуды на кухне, которые должны были выиграть им с Ликсом время на побег, разлил масло по полу и получил ответ от доктора Кана, что тот ждёт их у себя дома, чтобы осмотреть раны омеги. Со выглянул снова из-за двери и увидел, как Чондэ пинает носком ботинка Ликса в бедро, требуя начать действовать. — Ну же, тупой омега! Доставай и соси! Сука ни на что не годная! Может, и прав был мой грёбаный папаша, что бил таких, как ты! Он и Соёна моего бил! Моего! Истинного! Сначала взял его замуж, зная, что он мой! Трахал его, заставляя своих громил держать меня в соседней комнате, чтобы я слушал, как кричит от боли мой мальчик! Мой! А его, этого жирного урода, это возбуждало! А потом он отдал его «Вепрю»! И надо-то было всего лишь от пары вонючих кварталов отказаться! Уступить! И тогда бы они его отпустили! Но он не стал! Мразь! И я, — он быстро склонился к Феликсу, который в ужасе смотрел на него, пытаясь отползти из-под горящего бешенством взгляда — я сделаю с тобой то же, что он сделал с ним! Шлюха! Он замахнулся, чтобы ударить омегу по лицу прямо пистолетом, но внезапно тот вылетел у него из пальцев, а глаза полезли из орбит, и он завыл, глядя на окровавленную руку, которой собирался бить: из ладони, пробив её насквозь, торчал армейский нож. Любимый нож Чанбина — подарок его погибшего командира. Метать его в разные цели было любимым делом альфы на отдыхе. Вот. Пригодилось. Чанбин быстро вышел из своего укрытия, направляя свой глок с глушителем прямо в лоб воющему от боли альфе, который, увидев его, отступил на несколько шагов от Ликса и дрожащей здоровой рукой пытался перехватить раненую. Он быстро скользнул взглядом на пистолет, который улетел под стол и остановился около ноги мёртвого Квон Сондэ. — Феликс, быстро возьми пистолет и иди ко мне, — ровным голосом сказал Чанбин, сосредоточенно глуша в себе дикую растерянность и недоверчивое облегчение — не свои чувства, которые бились у него в горле. — Постарайся успокоиться, Ликси: твои чувства мешают мне. Держись, скоро всё кончится. — Ты, сука, кто такой? — заорал во всё горло Квон-младший. — Ты как здесь оказался? Чанбин, почти не целясь, выстрелил — пуля впилась в деревянную балку рядом с виском прижавшегося к ней Чондэ. — Заткнись, — холодно приказал он вытаращившему глаза Квону и, не глядя на омегу, снова обратился к нему резким и властным голосом: — Ликс! Ликс! Отомри! Быстро! Пистолет и ко мне! Омега, будто очнувшись, метнулся к столу, схватил оружие, кинув взгляд, полный ужаса, на труп Квон Сондэ. Вскочив на ноги, он бросился к Чанбину и спрятался за его спину. Почувствовав тепло тела своего омеги, Чанбин мгновенно успокоился, только сейчас поняв, как был напряжён всё это время. Он обратился к Чондэ, стараясь говорить как можно более убедительно: — Слушай меня, Квон Чондэ. Твои разборки с твоей семьёй — твоё личное дело, меня они не касаются, это твоё право. Но этот омега — мой истинный… — Он вынужден был прерваться от того, как подпрыгнуло его сердце от странной горькой радости, и напомнить омеге за своим плечом: — Умоляю, Ликс, спокойнее. Чондэ между тем смотрел на них, сузив глаза и что-то обдумывая. — Мы сейчас уйдём — и больше никогда не встретимся на твоём пути … — Схера ли? С чего ты взял, что я вас отпущу? — ехидно и зло спросил Чондэ, дернувшись, чтобы выпрямиться, и тут же ещё одна пуля прошла со свистом рядом с его лицом, оцарапав щёку, от чего он вздрогнул и зашипел, в бешенстве глядя на чанбинов глок. — Ты отпустишь, потому что и сам пострадал из-за потери истинного. И знаешь, что я ни за что тебе его не отдам — никогда. И если тебе всё же удастся что-то с ним сделать, — Чанбин выразительно кивнул на трупы, — ты понимаешь, что я всё равно убью тебя. Кстати, если попробуешь позвать кого-то — может, нас и грохнут, но ты этого не узнаешь, потому что отправишься догонять тени своих отца и брата. — Эта мерзкая тварь мне не брат! — с ненавистью выкрикнул Чондэ. — Это он отдал моему папаше моего Соёна! Чтобы вывести меня из игры за наследство! Думал, что я нападу на отца… Тварь… Мерзкая тварь… — Ясно, — кивнул головой Чанбин. — А Феликс — мой истинный. И пусть тебе на это наплевать, но он ни в чём перед тобой не виноват. Его притащили сюда, чтобы твой отец взял его замуж. Он такая же жертва, как и твой истинный. — Это… правда? — Лицо Чондэ изменилось: на нём появилась растерянность и что-то вроде смущённого недоверия. — Почему же ты мне этого не сказал, омега? — Он нахмурился и зло закусил губу. — Он не может сказать, — ответил Чанбин. — Он немой. Чондэ вскинул брови и зло сжал кулак здоровой руки. — Чёрт! — Он оскалился на Чанбина. — Нахер было резать меня, если можно было просто объяснить всё? — Ты собирался ударить моего истинного. И так избитого и униженного твоим отцом, — тихо сказал Чанбин. Чондэ быстро выдернул из ладони нож, протяжно крикнув от боли, перехватил его и швырнул в Чанбина — нож вошёл в плечо альфы. Феликс сдавленно вскрикнул, Со покачнулся и отступил на шаг, упершись в грудь стоящего позади омеги. — Квиты, — зло сказал Чондэ. — Я тоже служил в морской пехоте, урод. Так что забирай своего сладкого и валите — быстро, а то я и передумать могу. Но попадётесь мне на пути ещё раз — сдохнете, ясно?

***

Чанбин вынужден был пустить за руль Феликса. Любимый нож, видимо, задел что-то серьёзное, потому что плечо наливалось свинцовой болью, которую, конечно, можно было терпеть — ещё не такое Со приходилось в жизни выдерживать — но вместе с этой болью на него накатывалась мутная тяжесть обморока. Он не мог себе позволить свалиться посреди улицы. Чондэ хотя и сказал, что отпускает их, но тот взгляд, которым он следил за помогающим Чанбину идти Феликсом и который Со уловил в одном из зеркал, не сулил им ничего хорошего: Квон оставался Квоном, как бы он ни ненавидел своего мерзотного отца, он был его сыном — жестоким, беспринципным убийцей, которому нарушить данное слово ничего не стоило. Поэтому Со держался, стараясь не очень наваливаться на омегу и показывая ему путь до машины. А там, чуть подумав, показал ему на место водителя. — Сможешь? — Ликс испуганно кивнул. Чанбин, сев на место, ввёл в навигатор адрес Кана — и только когда они тронулись и Феликс вырулил на широкую улицу, по которой с мигалками мчались полицейские машины в сторону ресторана Квона — только тогда он со спокойной душой потерял сознание.

***

Вязкое болото, засасывающее его, – самое страшное, что с ним случалось когда-либо. И даже смерть папы, которую он помнит смутно, потому что в той большой аварии тоже пострадал — как и ещё двадцать пассажиров сошедшего с рельс трамвая, в который врезался грузовик с уснувшим за рулём водителем. Было страшно видеть глаза отца: он чётко в них прочитал в первый момент, как пришёл в себя, что тот предпочёл бы, чтобы погиб именно он. Отец безумно любил папу: они были истинными, которые, пройдя море страданий, всё-таки смогли быть вместе в этом проклятом мире. Недолго, двенадцать лет — но были. А потом… Страх стал постоянным спутником Со Чанбина. Но он с ним справился — когда смог свалить из дома и перестал видеться с отцом. А теперь… ему было не просто страшно — он был в отчаянии от того, что настолько беспомощен и жалок — тонет в какой-то серо-зелёной жиже и не может вернуться... Сейчас, сейчас… Надо сделать усилие… Он слышит ворчливый и недовольный голос Кана: — А кто мне заплатит? ... Я не могу сидеть с ним здесь. А ты? А за тобой кто? … Сладкий, умеешь делать перевязку? — И снова тишина и пустота. Он снова опускается на дно. Нет, это уже не болото — это тьма. Это воплощение отчаяния. Его охватывает холод — как будто десятки ледяных пальцев хватают его и тянут вниз: ты виноват? ты виноват… ты проиграл? ты проиграл… ты заставил его страдать… он ненавидит тебя… чувствуешь? — Кто… — стонет Чанбин. — Кто?... кого я подвёл? Кого отдал на растерзание? Кого не уберёг? — А разве кого-то пытался уберечь? Бин… Бин… Милый мальчик Бинни, папин любимец… Скольких ты погубил, Бин? А теперь… — тьма усмехается и рвётся миллионами осколков чёрного стекла, которые впиваются в глаза и губы и одаривают острой болью. — А теперь ты хочешь счастья?... Бин… Бин… Это глупо, не находишь? Думаешь, кто-то позволит тебе быть счастливым? Снова голос доктора: — … не знаю. Уже неделя … Давно должен был очнуться… Ликс... да подожди ты, я дело говорю… сам себя наказывает… Он перед тобой виноват? … чёртова истинность! Он здоров! И рана… Если не будет изменений… Положу в больницу — в палату к безнадёжникам… ну, не знаю, в моей практике не было… Но если вина… Ликс… Должен очнуться, физически … Ммм… ты такой сладкий сегодня… Ликс… Ликс… Ликс… Омега, пахнущий акацией… Его омега… Огненная река несёт беспомощное тело Чанбина, от жара трескается его кожа и начинает всё гореть и внутри. Боль… Боль в плече растекается всё шире — и вот уже всё тело… Огонь охватывает его и, приблизившись к зажмуренным глазам, жарко шепчет: — Ликс не простит… И сбежит… Как ты сбежал, бросив его, да, Бин? — Я вернулся… — еле может прошептать альфа. — Вернулся же… — За истинным вернулся, а если бы он им не был, Бин? Бин… Бин… Ты знал, на что его обрекаешь, да? Тебе ведь обо всём рассказали — наглядно, доступно… Ты знал, что привёз жертву к палачу… Жестокому палачу, который надругается над телом, вырвет ему душу и растопчет — прежде чем убить... Но тебе было всё равно, да? Бин… Бин… Бин… Сынок… Как жаль, что ты вырос таким… Я ушёл рано… рано… — Папа… — слёзы, шипя, стекают по огненной щеке альфы. — Прости… Папа… Он должен простить… Я виноват, так виноват… Ликс… Ликс… Ликс… Помоги мне…. Спаси меня… Он тянет руку из огня туда, где видит тревожные заплаканные глаза и пухлые губы. Но Ликс молчит. Его губы кривятся в жалкой усмешке и складываются в печальное «Нет». Лицо исчезает: тает прямо над ним. Но вместо него появляется запах. Над несущимся в огне Чанбином склоняется акация — та самая, что цвела под его окном. Белые пышные гроздья сочатся сладостью, ветви тянутся к нему. Он с трудом поднимает руку и хватается за ветвь. Сок, которым на его глазах покрываются душистые гроздья, начинает течь по его руке, капать на его лицо, на губы, даря освежающую, божественную сладость. Чанбин пьёт, задыхаясь, захлёбываясь, насыщаясь. Он хватается руками — и ощущает в них тело… Гибкое, стройное… обнажённое тело. Омега… Омега наклоняется и снова целует его, прижимаясь к груди своей грудью и обхватывая его плечо сильными пальцами. И Чанбин отвечает, быстро прикусывая пухлые сладкие губы зубами и посасывая их в надежде снова напиться ароматом акации. В ответ омега вздрагивает, замирает на несколько секунд, а потом, напрягшись, вырывается из его рук. Оставшись без него в этом космическом холоде одиночества, Чанбин стонет и, протянув руки вслед за исчезнувшим из его объятий телом, открывает глаза.

***

Первое, что увидел Чанбин – глаза. Огромные, блестящие в темноте, пристально на него смотрящие глаза Феликса. Он щурился и явно пытался понять, что происходит с альфой, почему-то дрожа и чуть потряхивая головой. Чанбин скользнул взглядом ниже и чуть не задохнулся: омега был полностью обнажённым. Он сидел на коленях на постели около Чанбина и заминал пальцами простынь. Альфа уловил его тяжёлое, прерывистое дыхание, а потом вдохнул сам — глубоко и резко. И тут же его лёгкие и горло заволокло сладостью медовой акации — божественный запах, который туманом окутал голову и острым возбуждением толкнулся в низ живота. «Течка, — пронеслось в голове. — Главное — не спугни… напасть, завалить, вцепиться посильнее, смять — и вставить, вдолбиться, залить собой, пометить внутри, а потом — в шею, зубами, в самое сладкое место — чтобы навсегда твой…» Чанбин осторожно приподнялся и сел, не сводя глаз с замершего перед ним юноши, который следил за его движениями, прикрыв глаза и чуть подрагивая всем телом. «Он не станет сопротивляться, — вдруг дошло до Чанбина. — Он пришёл сам… К альфе, который был без сознания, но, видимо, пах так, что у Феликса снесло крышу. И он пришёл. Сам… и стал целовать… Мой мальчик… Он был в отчаянии! Бедный малыш, как же ему было плохо… Ему плохо и сейчас…» Чанбин протянул руку осторожно и позвал: — Ликси… Солнышко моё… Иди ко мне… Иди, мой омежка… Мой самый сладкий мальчик… Феликс чуть подвинулся к нему, нерешительно моргая длинными пушистыми ресницами. Он быстро облизал сухие губы — и они заблестели в свете, падающем из окна от уличного фонаря, который кидал на всё тело Ликса, чуть поблёскивающее местами от пота, загадочные блики и делал его просто невероятно притягательным. Его хотелось касаться, его хотелось облизывать и пить — как сладкое, безумно пьянящее вино. Чанбин, ощутив свинцовую, болезненную тяжесть в штанах, снова позвал — и не узнал свой голос — он был гулким, низким и властным: — Мой омега… Иди ко мне… Я не сделаю больно — я помогу… тебе же больно? Я знаю, мой мальчик, знаю: тебе очень больно. И он требовательно протянул и вторую руку, ощутив тягучий отголосок боли в плече, но не обращая на это внимания. Он пристально наблюдал за мечущимся взглядом Феликса, которым тот растерянно ощупывал его фигуру. Чанбин быстро осмотрел себя: он лежал в одних боксерах, на плече была лёгкая повязка, которая не мешала двигать рукой. Лёгкое шёлковое покрывало — его любимое… Чанбин нахмурился: он был у себя дома, в собственной спальне. Значит, доктор Кан и Ликс перевезли его и разместили. Значит… Течка у Ликса должна была начаться через две недели… Две недели. Он тонул в своём отчаянии и своей вине, не приходя в сознание, две недели. Чанбин чуть повел плечами и подвигал ногами, не переставая следить за Ликсом, который ещё немного двинулся к Чанбину, мучительно втягивая воздух тонкими ноздрями и начиная дрожать. Тело слушалось Со — значит, можно было нападать… Нет, нет! Нельзя было пугать мальчика — и так напуганного омегу, который страстно хотел объятий сильного альфы, но, очевидно, боялся его. Чанбин постарался скрыть хищный блеск в глазах, попытался улыбнуться мягко, но губы дрожали, а голос срывался на рык: умопомрачительный запах постепенно превращал его в зверя — вернее, будил зверя в нём. Но он держался. Он осторожно поджал ноги и перекатился на колени, выпрямившись рядом с чуть отпрянувшим омегой. Развернулся к нему и обнял за плечи со спины. Феликс задрожал ощутимее в его руках, Чанбин почувствовал, как плечи и ноги омеги покрылись мурашками, а сам он вдруг прижал руки к животу — и застонал. Так жалобно, так болезненно, что Со не выдержал, сжал его крепко, силой развернул к себе и почти насильно уткнул его носиком в своё плечо — к счастью, здоровое. — Ликси, Ликси, мой единственный, ты с ума меня сводишь… Дыши... тебе станет легче. И Ликс, подняв голову, сам уткнулся в его шею — прямо над пахучей железой. Его сведённое судорогой боли тело расслабилось уже через несколько секунд, и он, не удержавшись, прикусил Чанбина за шею — так влажно, так робко и приятно, что боксеры альфы сразу стали невыносимо тесными от дёрнувшегося и тут же налившегося до предела члена. Чанбина сильно повело. Он навалился на юношу и уложил его под собой, нападая на его губы — сладкие, мягкие, такие податливые, что Чанбин потерял голову, высасывая их, кусая и вылизывая. Руки его между тем хозяйничали по телу омеги, который лишь тихо и невозможно нежно постанывал, отзываясь на особенно жадные движения. Никогда и никого не хотелось Чанбину так выцеловывать — чтобы только касаться, касаться, касаться шелковистой розовой кожи: начиная от длинной, атласно блестящей от пота шеи и тонкой, с ума сводящей своей хрупкостью под сильными пальцами альфы талии — и до острых косточек на тонких лодыжках. Феликс стонал, не переставая, иногда срываясь на крик, а когда Чанбин накрыл губами его твёрдый член и облизал по всей длине — тут же кончил альфе прямо в рот. Чанбину было невероятно приятно и вкусно: Феликс был идеален везде. Но сам омега, кажется, испугался того, что произошло: перестав кричать и дрожать от оргазма, он замер под альфой, вжавшись в постель, и с ужасом смотрел, как тот поднимается над ним. Чанбин склонился над лицом Феликса, медленно облизнулся и ухмыльнулся: — Малыш нашалил… Ай-яй-яй… Разве можно быть таким несдержанным, м? Придётся убирать за собой, да, Ликси? Омега несколько раз растерянно хлопнул ресничками и вопросительно свёл бровки домиком. — Вылижи мне рот, — потребовал Чанбин, — и ещё… — Не сводя с него пристального взгляда, альфа взял маленькую ладошку, о которой столько грезил, поцеловал уже зажившие костяшки пальцев и осторожно положил её на своё изнывающее от жажды внимания достоинство. — Сделай мне приятно, малыш, иначе тебе придётся несладко. Мне надо снять… первое напряжение… Он склонил голову и приоткрытым ртом прижался к губам часто задышавшего Феликса. Омега сначала действовал нерешительно: он явно был умилительно неопытен. Его язычок очень трепетно проник в рот альфы: слушаясь его приказа, Феликс стал вылизывать нёбо и язык Чанбина — и тот застонал от силы этих ощущений. Рука же омеги двигалась рвано, так что Чанбин должен был своей ладонью взяться и направлять движение тонких нежных пальцев. От двойного ощущения, что Ликс берёт его, властвуя всё уверенней у него во рту и на члене, Чанбин кончил быстро, обильно, страстно зарычав и сжав ладонь Ликса так, что тот чуть вздрогнул и коротко застонал. Чанбин откинулся на спину, тяжело дыша и прикрыв глаза. У него было достаточно опыта в сексе — и с разными партнёрами, но такого… И дело было даже не в физическом удовольствии: впервые Чанбин чувствовал, что всё в его жизни правильно. Что именно этот прекрасный омега — единственное, что ему нужно для счастья. Эти глаза, которые смотрели на него так доверчиво, хотя и были затуманены жадным желанием, были самыми чистыми и невинными, их хотелось целовать, ощущая мягкость ресниц на своих губах. Чанбин так и сделал. Он нежно касался глаз Феликса, а тот, сначала растерявшийся и упёршийся в его плечи в попытке оттолкнуть, почувствовав нежность Чанбиновых губ, перестал сопротивляться и замер с блаженной улыбкой на губах. А когда Чанбин носом потёрся о реснички, Феликс вдруг засмеялся. Звонким тихим бубенчиком прокатился робкий смех омеги, ударив альфу в самое сердце. Его мальчик так редко дарил ему свои звуки — последние полчаса не в счёт — что этот смех умилил Чанбина до глубины души. Он снова пощекотал мальчишку носом — и снова услышал нежный смех. — Ты должен чаще смеяться, моё солнышко, — прошептал Чанбин, прижимая юношу к себе. — Ты должен меня радовать своим смехом чаще. Но Ликс внезапно снова жалобно застонал — и в ответ на этот стон у Чанбина снова налилось внизу. — Сладкий, теперь я сделаю всё по-настоящему. Ты согласен? — Он пытливо заглянул в мутные от боли глаза омеги. — Сейчас я возьму тебя, мой омега, а потом помечу, чтобы навсегда сделать своим. Ты меня понимаешь? Ты хочешь этого? Ты хочешь получить своего истинного альфу?.. Такого альфу, как я? Ликси… Ликс замычал и несколько раз кивнул головой. Он вцепился в бёдра Чанбина и потёрся о них пахом, давая понять, что всё понимает и на всё согласен. — Раздвинь ножки, солнышко, — нежно прошептал Чанбин на ушко Ликсу и провёл горячим языком по раковине, а потом по виску, слизывая капли пота. Он жадно лизнул щёку своего омеги, и спустился на шею, несколько раз горячо и мокро лизнул по очереди соски, а потом подул на них, вызвав дрожь по всему омежьему телу и протяжный стон, от которого его член невероятно заломило. Всё это время он чувствовал запах обильно выделяющейся смазки Ликса, ощущал её на своих пальцах, но удерживался, потому что понимал, что как только он её попробует — уже не остановится. Но вот теперь, когда останавливаться и не надо было, он напал на доверчиво раскрывшегося перед ним Ликса со всей имеющейся у него страстью, забывая всё, отпуская себя и своего зверя. Он жадно вылизывал блестящие от смазки бёдра, а потом с диким, первобытным рычанием уткнулся в сладкие половинки, приподняв Ликса и уложив его ноги себе на плечи. Он вылизывал своего омегу жадно, насыщаясь за всё то время, которое провёл вдали от своего истинного, — и не мог утолить этот голод. Феликс тёк обильно, но когда Чанбин вошёл в него пальцем, всё же вздрогнул и простонал тревожно и жалобно. Чанбин быстро взял его член в рот и начал ласкать языком, отвлекая от неприятных ощущений — а сам с ума сходил от жара, влажности и податливости нутра своего мальчика. Не выдержав этой пытки, он быстро перевернул послушного Ликса на живот, согнул его ногу в колене и проник в него. Омега замер, а потом выгнулся и застонал, пытаясь вырваться из-под него. Но Чанбин зашептал в раскрасневшееся ушко, зажимая Ликса под собой и не давая ему дёргаться: — Тише, тише… Малыш, тише, ты привыкнешь. Потерпи чуть-чуть, мой самый нежный и послушный омежка… Ну же, да? Ты ведь будешь хорошим для меня? Ты ведь примешь своего альфу, моё солнышко? Вот… так… Вот… так… Движения Чанбина были плавными, осторожными — но такими возбуждающими, что он сам сдерживался еле-еле, чтобы не сорваться на бешеный темп, которого хотелось до звёзд в глазах. Однако его омега — его Ликси — заслуживал нежности и бережного первого раза. Поэтому Чанбин приручал его осторожно, ласково шепча похвалы, облизывая чувствительные ушки, прикусывая затылок и целуя выгибающуюся спину. И когда болезненные стоны сменились прерывистыми стонами наслаждения, Чанбин испытал такое торжество, что зарычал от восторга — запрокинув голову назад и вжимаясь в Ликса на всю длину, ощущая его горячее узкое нутро вокруг себя — и сходя с ума от этого потрясающего ощущения. Когда же Ликс закричал от восторга из-за того, что Чанбин нашёл заветную точку, альфа не выдержал — и стал насаживать его быстро, глубоко, сильно, прижимая к себе и выстанывая, выкрикивая безостановочно, как заклинание, имя своего омеги. Он вбивал юношу в постель в диком темпе, с наслаждением видя, как тот сжимает от страсти в маленьких пальчиках простынь, и слушая нескромные стоны этого такого невинного омежки. Чувствуя, что они оба близки к финалу, Чанбин быстро вышел и, перевернув омегу на спину, снова проник в него, сорвав отчаянно-сладкий стон. Он губами приник к влажной шее, вылизывая её. И когда Ликс, вздрогнув и изогнувшись, забился в его руках от оргазма, Чанбин вонзил клыки в его шею и мигом присосался, ставя метку, а тело его содрогнулось от невероятного, потрясающе яркого и сильного оргазма. Он чувствовал, как набухает внутри узкого нутра его узел, связывая их, делая чем-то неразрывным, единым. Он чуть глубже вонзил клыки и выпустил секрет, пронзая дрожью тело своего омеги… — Бин! Бин! Да! — внезапно услышал он, чувствуя, как струной выгибается это тело в его руках. — Да! Любимый… Чанбин замер, забыв оторвать зубы от шеи Ликса. Как же… Не может быть… — Больно… Больно… Бинни… — застонал тот же голос — мягкий, необычно-низкий, но такой бархатный, такой сладкий. Чанбин задрожал и вытащил клыки из раны, отпрянул и заглянул в лицо омеги под собой. Ликс смотрел на него широко раскрытыми глазами, явно пребывая в шоке от того, что только что случилось. — Ликс… Ты говоришь? — прошептал Чанбин. — Мне больно, — жалобно простонал Ликс. — Ты… Моя шея… Чанбин спохватился и тут же припал обратно, вылизывая и аккуратно залечивая ранку своей целебной слюной. «Любимый… Любимый… Он сказал — любимый», — вертелось у него в голове — и он боялся сам себе верить. Но больше этого он боялся, что ему показалось… Позже он мог лежать часами, просто глядя на спящего Ликса, что и делал в перерывах между бешеным, страстным, сумасшедшим сексом все эти четыре дня. Омега был прекрасен. Чанбину постоянно хотелось его трогать, гладить, покусывать — чтобы чувствовать его близость, его принадлежность ему. Феликс, если в это время просыпался, смущался, заставая альфу вылизывающим или выцеловывающим его тело. Он редко говорил с непривычки, но в такие моменты шептал: — Ну, что ты творишь, Бинни… Прошу… Нам надо отдыхать. Хоть чуть-чуть… Бин… Ахм-х… М-м… м-м… — Словами, сладкий, словами, — умоляюще шептал ему в ответ Чанбин, которого невообразимо вело от странного и невозможного баса Феликса. — Чего ты хочешь? Кто я — скажи? — Ну же, Бинни… — дико смущался Ликс, но под напором языка и губ альфы сдавался быстро и стонал уже в полный голос: — Мой альфа... Мой Бинни… Возьми… Возьми меня… Возьми, как я люблю… Да… Да… Да… — Ради этого стоило снова обретать голос, солнышко, — шептал ему потом Чанбин, когда они лежали, связанные узлом и их тела сотрясали микрооргазмы, — прошу, говори! Ты потрясающе красив везде, но твой голос… М-м-м… Я от одной мысли о нём могу кончить! — Извращенец, — тихо смеялся Феликс, вытягиваясь от наслаждения, — боже, какой же ты извращенец…

***

Чанбин не пустил на порог изумлённого доктора Кана, который привёз еду и лекарства. Тот нервно зашевелил ноздрями, чуя течного омежку сразу, как только Чанбин открыл дверь. Даже факт того, что его больной стоял перед ним на своих ногах, не так привлёк Кана, как сладкий цветочный аромат, разливающийся по квартире. Он с явной досадой откровенно сказал: — Не успел… Вот чёрт! Думал, есть ещё время. Всего-то полторы недели… Чанбин угрожающе зарычал и надвинулся на доктора, выжимая его в коридор перед входной дверью и сжимая кулаки. — Ну, не рычи, не рычи. Ты же должен меня понять: он невозможно вкусный! Чанбин изо всех сил врезал кулаком по стене и снова грозно зарычал: — Он мой, Кан. Мой истинный. Ты хочешь сказать, что собирался?.. Доктор выпучил глаза на него и тут же пошёл на попятную: — Эй, эй, я ведь не знал! Не буду врать, собирался сегодня его… ну, сам понимаешь. Он не давался мне. Сопротивлялся, выдирался из рук. Не мог не открывать — иначе кто ему еду и лекарства принесёт — у него же ничего не было. Ну, я и хотел сегодня добиться его. Почувствовал в прошлый раз, что запах усилился — блокаторов-то у него нет… Хотел, не буду врать, хотел. Думал о нём все время… Я честен, видишь? Не подрассчитал, течка у него раньше началась — рядом с истинным так бывает. — Раньше? Так сколько я был в отключке? — сквозь зубы спросил Чанбин, стараясь удержаться от желания вцепиться Кану в горло и разорвать его — и горло, и Кана. — Десять дней. Эх… Ну, удачи тебе. — Доктор протянул Чанбину руку, и тот заставил себя её пожать. Кан уже начал было спускаться по лестнице, как вспомнил: — Ах, да. Слушай, ты чем-то перешёл дорогу Квонам? Мм… стой. Ты же Ликса им должен был отдать, да? — Те, кому я что-то был должен, мертвы. — Ну, не знаю. Но мой тебе дружеский совет: вали из Сеула. А лучше — из Кореи. Поговаривают, что о тебе очень неприятно высказывался нынешний глава клана — Квон Чондэ. Типа как ты ему дорогу с каким-то омегой перешёл… Это о Феликсе? — Нет, — твёрдо ответил Чанбин, глядя в хитрые глаза Кана. — Но спасибо за предупреждение. Он в задумчивости приготовил суп и мясо с овощами — чтобы Феликс мог подкрепиться. Течка вымотала омегу, он был в постоянном полусне последние сутки, но ел плохо, хотел только секса, а сил на него почти не было. Однако сейчас, учуяв запах еды, Ликс сам вышел в кухню, натянув на себя футболку Чанбина и собственные боксеры. Он стеснительно замаячил в дверях. Чанбин засмотрелся на него и чуть не спалил говядину, пока Ликс рассматривал что-то за окном, а потом пристраивался на высокий подоконник со стаканом воды в руках. — Любишь сидеть у окна? — мягко начал Чанбин, ловко снимая мясо и раскладывая его по тарелкам. Феликс кивнул и робко улыбнулся, а потом не выдержал и туго сглотнул, глядя на аппетитно накрытый стол. — Давай поедим, солнышко. Разговор можно отложить. Феликс благодарно посмотрел на него и кивнул. Ел Ликс жадно, но при этом был так трогательно хорош и соблазнителен, что Чанбин больше мечтательно вздыхал и облизывался, глядя на своего омежку, чем насыщался. После того как Феликс оторвался от еды и сыто откинулся на спинку стула, вытирая салфеткой свои невозможные губы, Чанбин сказал: — Надо кое-что обсудить, Ликси, согласен? — Омега кивнул, но Со покачал головой: — Тебе надо приучаться говорить, Ликс. — Разве молчащий — я не более удобен для тебя? — чуть улыбаясь, спросил Феликс. — Нет, конечно, — нахмурился Чанбин. — Что за бред? — Отец… всегда говорил, что немота — моё достоинство. Как он считал, — единственное. Кроме внешности. Надо мной можно было издеваться, как душе было угодно: я никому бы ничего не сказал, не пожаловался. — Феликс устало вздохнул. Справившись с ярым желанием убивать, которое накатило после слов омеги, Чанбин сказал: — Ты ангел, Ликс. Ты самый настоящий ангел. И я … я полностью сознаю, что не могу даже в принципе быть тебя достойным. — Он задумчиво посмотрел на раскрывшего рот от изумления омегу, помолчал и продолжил: — Я всё понимаю, солнышко. Я предал тебя, не поняв, что ты мой истинный и отдав в руки… — Нет! Не смей… — Ликс гневно нахмурился. — Я не хочу вспоминать! Ненавижу! — Меня? — печально спросил Чанбин. — Нет, конечно, их, Квонов. — Феликс поёжился. — Мерзкие. Оба. А ты … — Он запнулся и нерешительно посмотрел на замершего с поникшей головой альфу. — Ты меня… не учуял, верно? Чанбин горестно кивнул. — У меня травма, Ликс. Я не чувствую запахи людей. Остальные — еле-еле и кое-как, а центр, отвечающий за гендерное различение, покрыт большим шрамом — и не работал… До тебя. Я почувствовал твою акацию — в конце, в машине. Но… — А я умирал просто от твоего запаха в машине, — внезапно обезоруживающе улыбнулся Феликс. — Пить хотелось постоянно: горло и губы сохли от твоего сладкого дыма. Он меня с ума сводил. И я не понимал, как ты можешь так со мной… Чанбин зажмурился и сжал в руке салфетку. Феликс осёкся и быстро добавил: — Но я понял… Потом понял, что ты меня не чувствуешь… В мотеле… Ты ведь не спал, верно? Ты слышал, как я лёг к тебе… Ты такие феромоны выпустил… — Он мечтательно закрыл глаза. — Как наркотик — не оторвёшься. Но вот тогда я и понял, что ты меня не чувствуешь: если бы мог, не устоял бы. Я ведь тоже выпустил свои, надеялся, что ты повернёшься и … — Он смущённо опустил глаза и тише добавил: — Накинешься… Готов был отдаться тебе… Лишь бы взял… Хотя бы раз чтобы… Но ты не повернулся даже… Я и понял. И думал, что смирился. А когда Квонов увидел, думал, умру. И ещё раз так подумал, когда ты развернулся и пошёл к выходу, оставив меня им. Вот тогда я хотел умереть по-настоящему — прямо там. Каждое слово омеги прицельно било прямо в сердце Чанбина, он чувствовал, что гибнет от этих простых слов, сказанных так спокойно и отстранённо, но приносящих и отражающих столько боли… Феликсу надо было выговориться. И Чанбин готов был слушать — даже ценой своей жизни. Однако Ликс замолчал. — Ты ведь не сможешь простить мне?... — тихо спросил Чанбин. — Я простил, — так же тихо ответил Ликс. — Когда учуял тебя в ресторане, ещё не увидел — учуял. Младший Квон не почувствовал: я сразу выпустил свои феромоны, чтобы твой запах заглушить, но уже тогда — и даже если бы ничего не получилось у тебя — я тебя простил. Ты вернул мне надежду. — Ты стал мне счастьем... И смыслом жизни, Ликси, — по-прежнему тихо, но твёрдо сказал Чанбин. — Я никогда никого не любил… Кроме папы. И считал, что любовь вообще ложь. Хотя мои родители и были истинными и любили друг друга до безумия, но… Когда папы не стало, отец почти возненавидел меня, считая, что я должен был погибнуть. А я … Как можно любить человека — и ненавидеть своего ребёнка от него? Что-то не так было с их истинностью… С истинностью вообще, как я считал. — Он опустил голову и помолчал. — Я всегда был жесток с теми, кто напоминал мне об этом понятии — бессмысленном и безжалостном, как мне казалось… Но… вот он ты. И я — который готов ради тебя на всё. — Только потому, что я истинный? Потому что пахну так, что ты сходишь с ума — как и я от тебя? — печально спросил Феликс. Чанбин горестно покачал головой. — Я не знаю, Ликс, я не знаю. Я никогда тебя не брошу. Никогда не предам. Я отдам тебе всё, что ты пожелаешь взять от меня. Но было ли бы это так, если бы ты не был моим истинным, — не знаю. Вернулся ли бы я за тобой, если бы ты не был им, — даже этого не знаю. Феликс опустил голову, и из его глаз закапали слёзы. Он не стирал их, просто зажмурился. — Ликс, — позвал его Чанбин, сердце которого разрывалось от боли и стыда, — Ликс, я честен с тобой… Могу так же честно сказать, что ты и твоя история тронули меня до глубины души. И даже не чувствуя ещё твоего запаха, я уже был очарован тобой, не мог не думать о тебе. Любить? Нет, не любил. Но … определённо был неравнодушен. И если бы ты хоть немного знал меня до — поверь, ты бы понял, что это очень многое для меня значило. Но … Я вёл себя как трус, Ликс. Я испугался запаха, который гарантировал мне отказ от моего успешного бизнеса… — Тюремщика? — угрюмо спросил Феликс. — Надзирателя? Практически работорговца? Отличный бизнес… — Он позволил мне встретить тебя, — ответил Чанбин, прикрывая глаза от боли в душе. — И я… не могу не быть ему благодарным за это… — Ты … так и будешь заниматься им? — В голосе Ликса была вполне явная мольба о вполне конкретном ответе. — Нет, — твёрдо ответил Чанбин. — Но … прости, не потому, что есть ты и твоё желание… Мы перешли дорогу Квону-младшему. Так что … Как ты относишься к Барселоне? Феликс изумлённо распахнул глаза, помолчал, а потом неуверенно ответил: — А … не знаю… Я нигде, кроме Пусана и Сеула, не был… — Он вдруг солнечно и наивно улыбнулся. — Но если с тобой… — А ты сможешь принять меня? — пытливо заглянул ему в глаза Чанбин. — С моим постыдным прошлым? С моим тревожным будущим? Подумай… Я любое твоё решение… — Ты же мне метку поставил, Бин, — сердито фыркнул Феликс. — Есть ли у меня выбор? — Есть, — твёрдо ответил Чанбин, хотя всё внутри него противилось тому, чтобы говорить это. «Бросит! — вопил его внутренний зверь. – Он бросит тебя! Молчи! Молчание — золото!» «Молчание — участь несчастных, мудрых и мёртвых, — ответил ему Чанбин. — Первым быть не желаю, вторым не могу пока, а третьим — ещё успею». И решительно повторил: — Есть. Я вывезу тебя туда, отдам всё, что у меня есть, чтобы ты жил безбедно, — и исчезну из твоей жизни. Как страшный сон. Метка… Если её не обновлять, сойдёт за несколько лет. Ты молод, прекрасен… — Он тоскливо вздохнул. — Невероятно прекрасен! Ты найдёшь себе того, кто будет тебя достоин и … — Так я тебе всё-таки не нужен? — прошептал внезапно Феликс и сполз со стула. Чанбин не успел вскочить, а омега уже был в дверях кухни. — Просто отвези меня к отцу, перевозчик, — горестно сказал он. — Не надо со мной возиться, раз я тебе не нужен. — Стой! — крикнул Чанбин и рванулся за ним. Он догнал его в коридоре, сжал в объятиях и притиснул к стене, жадно покрывая поцелуями его уже мокрое от слёз лицо и удерживая руки, которыми тот пытался отбиваться. – Я люблю тебя, глупый! Люблю, люблю, люблю. — Он сминал дрожащие губы и шептал это слово прямо в них, испытывая дикое, нерационально огромное счастье. — Ты не просто нужен мне.. Ты моя жизнь, ты мой свет и воздух… Мой омега… Мой… — Он уже лизал метку, заставляя Ликса покорно откинуть голову и тихо стонать от наслаждения. — Мой Ликс… Только мой… Молчаливая моя радость… Я беру тебя замуж, слышишь? В Испании мы сразу поженимся — и я уже никуда не отпущу тебя — из своих объятий… из своих мыслей… из своей жизни…