Глаз за глаз

Кэйе срочно нужно было выпить. Это было не сколько каким-то легким подсознательным толчком, сколько давящей плитой, явственно силящейся его похоронить. Идеей, навязчивой настолько, словно от этого зависела его жизнь. Относительно... Не то чтобы он не понимал. Всего случившегося было слишком много. Он просто не мог переварить сходу столь крупный кусок, и без того вставший поперек горла. Люк, Глаз порчи, судьба того Кэйи - повестка дня словно бы старалась протоптаться по всем болезненным местам, и их оказавшееся совершенно бесполезным путешествие за лирой, закончившееся призывом Ужаса Бури, оставило его опустошенным даже больше чем полностью, затруднявшимся думать хоть о чем-то помимо выпивки. Относительно... Он был в порядке. Серьезно. Просто ему было нужно немного больше времени на то, чтобы осознать и свыкнуться. Никаких длительных страданий или обиды. В конце концов, он все понимал. Но пара бутылок вина позволила бы ему сделать передышку и расслабиться. Поднять бокал за бродяжку-бога. Расспросить Люмин о том, не связана ли она как-то с легендой об ангелах, желавших спасти их мертвую грешную землю. Разделить по стопке огненной воды с Розарией, потому что вина явственно не было достаточно для того, чтобы рассказать о случившемся. Он даже посверлил взглядом оставшуюся с незапамятных времен на его кухонном столе бутылку уже замешанной "Полуденной смерти". Так долго, словно был готов сорваться в любое мгновение. Достаточно долго, чтобы это показалось нездоровым даже ему самому. Но, в конце концов, Кэйа просто прошел мимо. Кэйа мог ослабеть насколько угодно, но все еще был достаточно силен, чтобы справиться с самим собой. Чтобы не упиться вусмерть накануне битвы, от которой, по всей видимости, вспоминая слова Дилюка, зависело куда больше, чем просто их жизни и безопасность Монда. Он, право, не хотел думать, на что именно это могло повлиять. И что могло случиться, если они, представляя собой сейчас находящуюся на грани взрыва смесь, не справятся. У него не было ответов. Он не был уверен, что хотел бы их иметь, как не был уверен в том, что хотел бы знать, какой высший грех совершили Каэнри'ах, чтобы подвергнуться каре богов. Он разделся, лег в постель и понадеялся, что завтрашний день не станет адом. То, уснул ли Кэйа этой ночью, было куда более сложным вопросом.

***

Сидя на статуе имени себя и любуясь занимавшимся рассветом, Венти меланхолично подумал: это будет катастрофой. Не то чтобы он не привык к катастрофам за все две тысячи своего существования. Не то чтобы раньше в них ему приходилось выступать против ближайшего друга - даже в худшие дни войны архонтов ему не было нужно поворачиваться спиной к кому-то, кто был бы ему действительно дорог, при всей ее жестокости и беспощадности. А теперь... Все стало сложнее, когда в ладной картине появилась новая переменная в виде потерявшего себя путешественника меж альтернативными версиями миров. Когда в обреченной на гибель параллели появился тот, кто один раз ее уже видел. Не то чтобы Венти собирался что-то предпринимать - в конце концов, богам Селестии лучше знать, чему следует, а чему не следует быть на игровом поле, верно? Поэтому он не стал говорить ничего об этом. Поэтому он спрыгнул со статуи к остальной собравшейся команде, улыбнулся и спросил, отправляются ли они прямо сейчас. И все было почти нормально, не беря в учет мысль о том, что, быть может, ему суждено дать Двалину погибнуть. Первая проблема не стала чем-то удивительным: они все, продвигаясь вперед по логову Ужаса Бури, молчали. Разведывали территорию, дрались, прикрывали спины друг другу, но не произносили ни слова, отчего воздух вокруг казался еще более разряженным, а башня - бесконечно высокой, словно бы вечность назад Декарабиан создал ее как чистый символ, не полагая, что на нее кто-то в действительности станет подниматься. Барбатос знал, что это было не так, но Венти, молодой странствующий бард? Нет. И Венти позволял себе полагать, игнорируя свою-не-свою память, словно бы был здесь впервые, а не спасал Веннессу дважды маленькую бесконечность назад. И, пусть и зная причину, но он не мог не отметить то, как двигался вперед Дилюк, преодолевая преграды и решая головоломки, словно для него все это было близким достаточно, чтобы успеть заучить их наизусть. Он шел первым - принимал атаки хиличурлов на свой клеймор, прорубал путь в зарослях, безошибочно определял лучший способ добраться из одной точки в другую. И когда они оказались в центральной зале, где ветер едва не сшибал с ног, он уже крепко сжимал в руках все три реликвии, требуемые для деактивации барьера. - Я не могу гарантировать, что битва закончится победой, - сказал он непривычно глухо, слишком тяжело для человека, которому должно быть плевать на всех, - как не могу гарантировать, что никто не умрет. Это последний шанс остановиться. Если не готовы ставить на кон жизнь - уйдите. Но не ушел никто - ни хмурая Джинн, ни бледный Кэйа, ни кажущаяся слишком уверенной для нынешней ситуации Люмин, ни сам Венти, знающий, что у него никогда не было свободы отказаться от этой битвы. - Ладно, - сказал Дилюк, опустив взгляд, - тогда - ни шагу назад. И - первый - шагнул вперед.

***

Единственной причиной, почему Люмин считала, что она здесь не погибнет, было понимание, что ей еще нужно отыскать своего брата. Относительно: когда-то давно они были равны богам. Они воспевались в легендах ангелами. Они могли летать - по-настоящему летать, не мерно планировать, а вновь и вновь взмывать в небо, и их крылья блестели на солнечном свету. Их низвергли, их разлучили. Но это значило лишь долгий путь до воссоединения. Разве могла она погибнуть в самом его начале? И, пусть все это было не больше, чем самовнушением, ведь даже среди владельцев Глаз бога, среди ведомых созвездиями никто не знал собственного исхода, так как могла знать свою судьбу даже не имевшая оного Люмин, но это было тем, что позволяло ей крепко держать меч в руках и уверенно ступать вперед. Пусть даже ее оппонентом был гигантский дракон, который едва не сносил ее с платформы одним своим ревом. Несущийся прямо на нее, не задевающий лишь каким-то чудом. Являющий собой существо, столь переполненное элементальной энергией, что она едва могла дышать. Но ее верный меч все еще был с ней, сверху летали бирюзовые элементальные стрелы Венти, ни разу не промахнувшегося, а огненный феникс Дилюка сиял полыхающим заревом, обращая мир вокруг в ад. Маг бездны смотрел со спины Двалина с растущим беспокойством, а застывшая на ранах проклятая кровь сходила неровными кусками, черным дымом истлевая на ветру. А потом- Двалин закричал от боли столь громко, что устоять на ногах показалось совершенно невозможным, платформа под ними подломилась, и Люмин осознала что падает.

*

С непрошенными слезами, возникшими от режущего ветра, полностью дезориентированная, когда низ сменился верхом, она все равно увидела - как Дилюк в каком-то слитном порыве перехватил Кэйю за руку, втянул его в сумбурном подобии объятья, обхватывая всего разом, и перевернулся на спину, верно силясь смягчить ему грядущее падение. И подумала: должно быть, что-то остается прежним.

***

Кэйа осознает себя на спине подхватившего их Двалина, стремительно несущегося вперед меж облаками, и- И Дилюк все еще крепко сжимал его в объятии. Ох. Так ему не показалось. Он настолько утомлен всем случившимся, что у него даже нет сил удивляться. - Хэй, - хватка настолько крепкая, что ему остается только полузадушенно хрипеть, - прекрати. Я не умер. Все в порядке. В конце концов, он всегда умел смотреть между строками. Это - почти - было его работой. Сначала эмоции, конечно, взяли верх, но потом- Дилюк не произнес ни слова - ни в оправдание, ни в подтверждение. Оставшись спокойным, но теперь спокойным до мертвенного умиротворения. Он поднял несопротивляющегося, смотрящего на него, однако, скептически Кэйю, встал сам и опустил его неподалеку на гигантскую драконью спину. И Кэйа, смотря на него, столь отстраненного, словно бы еще не осознавшего, что они не погибли, подумал: как бы, должно быть, было бы интересно узнать его историю. Миры, где он побывал. То, сколько раз Кэйа умирал на его глазах, чтобы ситуация стала плачевной настолько. И о том, есть ли выход, когда оказался на самом дне. А Венти улыбался, гладя Двалина по мягкой шерсти, и Люмин улыбалась, смотря на эту сцену, а Джинн коротко взглянула в сторону их с Дилюком и отвернулась, как если бы разворачивающийся перед ними пейзаж был куда интереснее - но он на самом деле был потрясающ. - Мелодрамы - не твое, - негромко заметил Кэйа, отводя взгляд. Дилюк пожал плечами. - Быть магом-путешественником меж мирами - не мое. В этот миг он выглядел... Нормально. Травмированно, но не больше, чем был травмирован его Дилюк. В пределах чего-то, что можно было бы счесть выносимым. Как будто Кэйа на самом деле видел не его. И Кэйа улыбнулся, потому что, по правде говоря, он умел только улыбаться. - Селестия иногда преподносит нам неожиданные роли, - с долей меланхоличности ответил он и позволил себе лечь, лицезрея лишь несущееся над ними бескрайнее небо, игнорируя то, насколько сильно ему хотелось бы хоть просто смотреть на Дилюка как можно дольше. Запечатлеть его у себя в памяти, чтобы больше никто не мог его у него отобрать. Страшно вспоминать, что Кэйа уже начал забывать, как он выглядел. Как смотрел - хмурясь, со складкой меж бровей, ледяным взглядом, которым, казалось, можно было остудить даже его собственный огонь. Как двигался - плавно, как двигается любой умелый воин, перетекая из движения в движение, даже с тяжелым клеймором, изрыгающим пламень, больше танцуя, нежели дерясь. - Я по тебе скучаю, - поделился Кэйа с ним с непонятной легкостью на душе, какая бывает лишь в мгновения, когда ты выжил тогда, когда не должен был выжить, - мне было плевать, как ты смотрел на меня. Мне просто было важно знать, что ты жив. Дилюк замолк, но в нем не появилось ни страха, ни боли. Быть может, он уже перегорел. Быть может, это случилось уже давно, но он даже не заметил. - ...Я по тебе тоже, - коротко ответил Дилюк и больше не произнес ни слова. Если бы Кэйа смотрел вперед, он бы увидел, как со спины выскользнувшего из хватки облаков Двалина открылся совершенно умопомрачительный вид на Мондштадт.

***

Он покидал Мондштадт поздней ночью, натянув капюшон на красную гриву и едва вспомнив о том, что нужно запастить хоть какими-то припасами на ближайшее будущее. Впереди были иные миры - поломанные, тупиковые из-за того, что их Дилюк по разным причинам не заменял тогда Чарльза в баре, и, следовательно, не познакомился со сбегающими от рыцарей Люмин - или Итэром, о чем он предпочитал не думать - и Венти. Впереди было бесконечное путешествие без возможности найти новую привязанность или вновь обрести старую. Но он не жалел, нет - не после того, как увидел, во что превратился тот Дилюк, что, убив Кэйю в порыве ярости, не нашел для себя выхода для того, чтобы искупить вину. Он был свободнее его. Он мог странствовать. Он мог умереть. Покидая город под покровом ночи, он ощущал на себе взгляд - и знал, кому он принадлежит. Даже мог допустить, что Кэйа, скорее всего, наблюдал за ним с городских оборонительных стен. Что-то было гораздо более предсказуемым, чем можно было бы подумать. Зная о том, насколько кошачьи глаза Кэйи лучше смотрят в темноте, Дилюк остановился и коротко поднял правую руку в воздух в немом приветствии, после чего продолжил путь. Ощущение взгляда не исчезло, пока он не скрылся за деревьями. И, идя прямиком к Утесу Звездолова, к месту, где все началось, Дилюк лелеял идею того, что, по меньшей мере, этот Кэйа будет жить. Пусть даже другие - нет. Достигнув пика, он вновь вздернул руку, одетую в перчатку, увенчанную Глазом порчи, ощущая, как стремительно накатывает слабость пополам с дурнотой, и, когда казалось, что грань показалась столь близко, мир вокруг замер, поднялся вихрь, воздух осветился багровым, и все исчезло. Оставив - рассеивающийся ветер и алые искры, пляшущие в густой траве. Окажись тут в это мгновение посторонний человек, он бы почесал затылок, пожал плечами и заявил, мол: В предрассветный час, самый темный из всех, на краю Утеса Звездолова что-то произошло. А что произошло - да черт его знает.