О львах и гиенах

      Квартира Жданова встретила Малиновского распахнутыми настежь окнами и развевающимися от нехилого ветра занавесками. Андрей сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и гипнотизировал полупустую бутылку виски. Пиджак валялся где-то в углу, рукава рубашки были закатаны, а на лице застыла маска вселенской скорби.       Роман молча закрыл за собой дверь. Прошел в комнату, стараясь не смотреть на друга слишком пристально. Стыд все еще жег внутренности, как кислота, но присутствие Жданова — такого же раздавленного и униженного — странным образом притупляло боль.       — Ты помылся? — глухо спросил Роман, плюхаясь на диван прямо над головой Жданова. Андрей замер, сжав кулаки. Хотелось врезать. Или рассмеяться. Или просто выйти в окно.       — Три раза, — процедил он. — С мочалкой. До крови. А ты? Руки отмыл от своего... хобби?       Малиновский дернул плечом, делая большой глоток прямо из горла.       — Мы оба в дерьме, Рома. По уши.       — В сперме, Андрюша. Давай называть вещи своими именами, — Малиновский выхватил у него бутылку. — Господи, какой сюр. Если бы мне кто сказал год назад, что Пушкарева будет вытирать о нас ноги, а мы будем сидеть здесь, как два побитых щенка... я бы сдал этого человека в дурку.       Он сделал жадный глоток, поморщился, но тепло алкоголя немного расслабило сведенные судорогой мышцы.       — Она не просто вытирает ноги, — Жданов откинул голову назад, упираясь затылком в диванную подушку рядом с бедром Романа. — Она нас сожрала. Переварила и выплюнула. Ты просто вдумайся, что она сказала про отца…       — Про Пал Олегыча? — Рома нервно хмыкнул. — Да брось. Это блеф. Чистой воды провокация, чтобы вывести тебя на эмоции. Где Пушкарева, а где твой отец? Он же старой закалки, ему эти садо-мазо игры не зайдут.       — Ты ее не видел, — Андрей закрыл глаза. — В ней не осталось ничего от той Кати. Вообще ничего. Это... хищник. Идеальный, сука, хищник, которого мы сами и вырастили. Помнишь ту чертову инструкцию?       — Не напоминай, — простонал Малиновский. — Я бы сжег этот листок вместе с собой.       — Мы писали инструкцию по созданию удобной куклы, — продолжал Жданов, словно в бреду. — А создали монстра Франкенштейна. Только вместо болтов в шее у неё теперь стальные яйца, покруче наших с тобой.       Повисла тишина, нарушаемая лишь шумом ночного города за окном. Оба думали об одном и том же: о том, как безнадежно и глупо они потеряли контроль. О том, что «пищевая цепочка», про которую так любил рассуждать Малиновский, замкнулась в кольцо и удавила их обоих.       — Знаешь, что самое паршивое? — тихо сказал Рома, глядя в потолок.       — Что?       — Я хочу вернуться.       Жданов открыл глаза и медленно повернул голову, глядя на друга снизу вверх. В его взгляде не было осуждения. Только тоскливое понимание.       — Я знаю, — выдохнул он. — Я тоже.       — Это болезнь, Андрюх. Нас лечить надо. Электричеством. Или лоботомией. Она меня унизила, вышвырнула, как использованный презерватив, а я сижу и думаю: «А может, это еще не конец? Может, если я приползу...»       — Не приползешь, — жестко оборвал его Жданов. — Мы не приползем. Хватит.       Он резко поднялся на ноги, пошатнувшись. Алкоголь уже бил в голову, превращая отчаяние в злую решимость.       — Мы не дадим ей сожрать отца. И мы не дадим ей окончательно уничтожить компанию. ЗимаЛетто — это всё, что у нас осталось, Ромка. Если мы проебем еще и бизнес из-за того, что у неё чешется между ног, а у нас поехала крыша — мы точно конченые.       Малиновский сел, протирая лицо ладонями.       — И что ты предлагаешь? Объявить ей войну? Ты видел её? Она нас одним взглядом кастрирует.       — Нет, — Андрей подошел к окну, глядя на свое отражение в темном стекле. Теперь он видел там не стервятника, а просто уставшего, постаревшего за один день человека.       — Воевать с ней в открытую бесполезно. Она знает все наши слабые места, потому что мы сами ей их показали. Мы будем... ждать.       — Чего ждать? Пока она трахнет твоего батю на столе переговоров?       — Ждать, пока она ошибется, — Жданов повернулся. — Хищники, Рома, часто погибают от голода, когда истребляют всю дичь в округе. Или когда нападают на добычу, которая им не по зубам. Отец — не мы с тобой. Он её раскусит.       — Или она его сожрет, — мрачно подытожил Малиновский, поднимаясь и подходя к бутылке, чтобы допить остатки. — Ладно. За выживание вида.       Они чокнулись кулаками. В этой темной квартире, пропитанной запахом поражения, два бывших «короля жизни» заключили молчаливый пакт. Они больше не львы и не гиены. Они — падальщики, выжившие после чумного мора. И теперь их задача — просто не сдохнуть окончательно.       Утро в ЗимаЛетто началось с могильной тишины в приемной президента. Маша, обычно щебечущая по телефону, сидела, вжав голову в плечи, и судорожно перебирала какие-то папки.       Когда двери лифта открылись и оттуда вышли Жданов с Малиновским, воздух, казалось, стал еще плотнее. Оба были в безупречных костюмах, гладко выбриты, но темные круги под глазами и какая-то механическая скованность движений выдавали, что ночь прошла не так уж гладко.       — Доброе утро, Мария, — сухо бросил Андрей, проходя мимо.       — Здрасьте, Андрей Палыч, Роман Дмитрич... — пискнула Тропинкина. — А Екатерина Валерьевна... она...       — У себя? — Малиновский постарался улыбнуться своей фирменной улыбкой, но вышла скорее гримаса зубной боли.       — Да, но... там Павел Олегович.       Андрей и Рома переглянулись. В глазах Жданова мелькнула паника, смешанная с яростью.       — Павел Олегович? — переспросил он. — Что они там делают?       Маша покраснела так, что её щеки почти слились с цветом кофточки.       — Я не знаю... Они закрылись на ключ. И Екатерина Валерьевна сказала никого не пускать.       Жданов почувствовал, как пол уходит из-под ног. В ушах зашумело, а перед глазами снова всплыла картина: Катя на столе, раздвинутые ноги, и чужой, но такой знакомый голос отца, шепчущий ей те же слова, что когда-то шептал он сам.       — Я пойду туда, — Андрей двинулся к двери, но Малиновский железной хваткой вцепился ему в локоть.       — Стой! — прошипел Рома ему в ухо. — Ты что, хочешь ворваться и устроить сцену? «Папа, не трогай, это мое»? Ты окончательно себя закопаешь.       — Она это делает! Рома, она, сука, это делает прямо сейчас!       — Мы не знаем, что она делает! Может, они отчет смотрят!       — Запершись на ключ?! Из-за двери донесся приглушенный, но отчетливый звук — женский смех. Низкий, бархатный, торжествующий смех Катерины Пушкаревой. А следом за ним — басистое, довольное покашливание Павла Олеговича.       Жданов замер, прижавшись лбом к косяку. Его трясло. Ревность, острая, как бритва, смешивалась с тошнотворным чувством дежавю. Он снова был вуайеристом, стоящим за дверью, только теперь ему даже не нужно было смотреть. Его воображение рисовало картины куда страшнее реальности.       — Пойдем, — тихо сказал Малиновский, с силой оттаскивая его от двери. — Пойдем, Андрюха. Нам здесь не место. Сейчас — не наше время.       Андрей позволил увести себя. Он шел по коридору, чувствуя на спине взгляды сотрудников, и понимал одно: ад не закончился. Ад только что перешел на новый, семейный уровень. А за закрытыми дверями президентского кабинета Катерина Валерьевна Пушкарева, поправляя идеально сидящую юбку, подливала Павлу Олеговичу чай и, глядя на него преданными глазами лани, думала о том, что месть — это блюдо, которое вкуснее всего подавать не просто холодным, а ледяным. И обязательно — с гарниром из разбитых мужских эго.       Внутри кабинета царил полумрак. Жалюзи были наглухо закрыты, отсекая суетливый дневной свет, а единственным источником освещения служил луч проектора, транслирующий на белую стену графики квартальной отчетности.       — ...таким образом, если мы сократим логистическое плечо через китайских поставщиков, маржинальность вырастет на двенадцать процентов уже к октябрю, — голос Кати звучал четко, уверенно, с теми металлическими нотками, от которых у совета директоров обычно выступала испарина.       Павел Олегович, сидящий за столом, одобрительно кивнул. Он крутил в руках дорогую перьевую ручку, внимательно изучая столбики цифр.       — А вы хваткая, Катерина, — прогудел он своим глубоким баритоном. — Признаться, я не ожидал. Андрей всегда утверждал, что цифры — это скучно. А вы превратили их в... оружие.       — Андрей Павлович вообще склонен к недооценке многих вещей, — Катя медленно обошла стол, оказываясь непозволительно близко к стулу старшего Жданова. — Он видит только верхушку айсберга. А настоящая сила, Павел Олегович, всегда под водой. В глубине. Там, где темно и холодно.       Она наклонилась, якобы чтобы переключить слайд на ноутбуке, стоявшем перед Павлом. Ткань ее блузки натянулась, а тонкий аромат дорогих духов — не тех цветочных, что она носила раньше, а чего-то терпкого, мускусного — окутал Жданова-старшего. Павел слегка отодвинулся, сохраняя вежливую дистанцию.       — Давайте вернемся к тканям, Катя. Поставщики из Лиона подтвердили скидку?       — Подтвердили, — она не отстранилась. Наоборот, она оперлась бедром о край стола, глядя на него сверху вниз. В полутьме её очки бликовали, скрывая выражение глаз, но губы кривила легкая, почти незаметная усмешка. — Знаете, Павел Олегович, я всегда восхищалась мужчинами старой закалки. В вас есть... стержень. То, чего так не хватает вашему сыну. Генетика — странная вещь, не правда ли? Иногда природа отдыхает на детях, но оригинал... оригинал остается безупречным.       Павел нахмурился. Он не был наивным мальчишкой. Он прошел девяностые, он строил империю, когда конкурентов закатывали в бетон. Он прекрасно понимал, что происходит.       — Катерина Валерьевна, — его голос стал суше. — Я ценю ваш профессионализм. Давайте не будем смешивать его с лирикой. Мы здесь работаем.       — А разве одно мешает другому? — она понизила голос до шепота, проводя кончиком пальца по полированной поверхности стола, подбираясь к его руке. — Работа требует страсти. Вы ведь страстный человек, Павел Олегович? Я вижу, как вы смотрите на отчеты. Как вы сжимаете эту ручку...       Павел резко положил ручку на стол. Громкий стук прозвучал как выстрел.       — Достаточно, — отрезал он.       Катя замерла, но не отступила.       — Вы боитесь? — с невинным любопытством спросила она.       Жданов-старший медленно поднял на нее глаза. В них не было страха. В них был холодный гранит.       — Деточка, — произнес он тихо, но так весомо, что воздух в комнате словно сгустился. — Ты, кажется, не совсем понимаешь, с кем пытаешься играть. Я — не Андрей. И не Рома. Твои игры в «роковую женщину» на меня не действуют.       — Разве? — она чуть подалась вперед, провоцируя.       — Не на того напала, — чеканил он каждое слово, глядя ей прямо в переносицу. — И я никогда не изменяю. Никогда. Запомни это, Катя. Если ты думаешь, что можешь манипулировать мной через ширинку, ты совершаешь фатальную ошибку. Ты можешь уничтожить Андрея, но об меня ты сломаешь зубы.       В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь гудением кулера в проекторе. Катя выпрямилась, её лицо стало непроницаемым.       — Очень благородно, — холодно заметила она. — Редкость в наши дни.       Павел Олегович шумно выдохнул и резко поднялся с кресла, намереваясь прекратить этот фарс и уйти.       И тут взгляд Кати скользнул вниз. Несмотря на ледяной тон, несмотря на морали и упоминание жены, биология сыграла с Павлом Олеговичем злую шутку. Дорогая шерстяная ткань брюк не могла скрыть очевидного: мощная, тяжелая эрекция выпирала бугром, бессовестно опровергая всё, что он только что сказал. Его тело предательски отреагировало на её запах, на её близость, на порочную игру, которую она вела.       Катя медленно подняла взгляд от его паха к его лицу. Она ничего не сказала, но этот взгляд был громче любого смеха. Павел перехватил этот взгляд. Он увидел, что она заметила. Любой другой мужчина на его месте смутился бы. Андрей бы прикрылся папкой, Роман бы отшутился, покраснев. Но Павел Олегович Жданов был сделан из другого теста.       Он не стал одергивать пиджак. Он не стал прикрываться руками или поворачиваться боком. Он стоял прямо, широко расставив ноги, позволяя ей смотреть на доказательство своего возбуждения. В его взгляде читался вызов: «Да, он стоит. Я мужик, и ты красивая баба, это физиология. Но я всё равно выйду в эту дверь, и ты ничего не получишь». Это была демонстрация силы, а не слабости. Он контролировал внутреннего зверя так же, как контролировал этот бизнес.       — Отчеты пришлите мне на почту до вечера, Екатерина Валерьевна, — ровно произнес он, глядя ей в глаза и полностью игнорируя ситуацию ниже пояса. — И проветрите помещение. Здесь слишком душно.       Он развернулся и, чеканя шаг, направился к выходу, неся свой «каменный аргумент» с гордостью римского легионера, идущего в бой. Катя смотрела ему вслед. Когда дверь за ним закрылась, она медленно опустилась в его нагретое кресло и закусила губу. Это было... интереснее, чем она думала. Андрей был пластилином. Павел был скалой. Но вода, как известно, точит и камень.       — «Никогда», — передразнила она его в пустоту кабинета. — Никогда не говори никогда, Пал Олегыч.       Она протянула руку и выключила проектор, погружая кабинет в полную темноту. Игра только начиналась.