Обитель мрака

В полумраке собственного, никогда не видевшего ни одного обеда, обеденного зала. Каз опускается на стул и отбрасывает трость ненужной палкой в сторону. Здесь его обитель, обитель мрака, пыли и воспоминаний, что восстают, будто живые каждый раз. Хотя, кажется, давно истлели. Твоё золотое правило, Бреккер, никогда, ни за что, ни к кому не испытывать чего-то помягче ненависти и полегче призрения — это столбы, которые держат твоё тонущее в крови тело, калека. И ты хватаешься за эти столбы так же остервенело, как когда-то хватался за тело Джорди, нет, даже ещё сильнее. Так что же творится с ним сейчас? От чего он теряет контроль, по-немногу, по-тихоньку, но всё же теряет. Кирпичик за кирпичиком, но не вверх, а вниз, ближе к аду, который сулили проповедники в храмах. Шуршит ветер где-то за спиной, снаружи, за плотно закрытой дверью. Летят опавшие листья с дубов и кедров. Осень, всего лишь осень и бессовестная листва, но в шуме этом ему слышна тихая поступь, почти неуловимая уху ходьба. Неужели её маленькие туфли прямо там, за его спиной ступают с грацией дикой кошки. Каз замирает, чувствует, как на губах застывает такое знакомое, такое обжигающее «Инеж», вот-вот готовое сорваться в до скрипа промозглый воздух. Но не срывается, ему удается удавить в себе, утаить где-то в сокровенных глубинах её образ, её голос, её черты. Её нет, нет ни на улицах Кэттердама, ни на проулках изгнившей бочки, больше нет в грязном и пропитанном ложью личном мирке Каза. Она ушла на рассвете, в гавань, где швартуются корабли. И не вернулась, к нему не вернулась. Хотя, к кому ей было возвращаться? К тому, кто болен, болен неизлечимо и пожизненно, болен на голову и ещё чуточку на проклятую ногу, что никак не может зажить? К таким не возвращаются, возле таких болото, трясина, которая поглощает их самих и тех, кто вместе с ними. И вроде-бы всё до нелепости правильно, всё сделано с умом и холодным расчетом, измерено единственным верным решением, но он чувствует себя вывернутым наизнанку и преданым. Глупость. Это лишь мимолетная дурацкая мысль. Ему ведь никогда не был нужен никто, никто из них, потому что такие существа не держатся в стаях, они предпочитают править в ней или скитаться в одиночестве, пока не подохнут в одном из темных углов бочки. Кто же он? Всего лишь изломанное в множестве мест чудовище от которого веет страхом или всё тот же мальчишка, которого съедает собственный страх? Он прекрасно и до боли в висках помнил, когда начал обростать слоями из панцирей и брони, когда начал удавливать в себе всё, что ещё хоть немного, хотя бы чуточку трепыхалось внутри напоминая о приземистой ферме и лугах буяющих золотом ячменей. Каз так хотел, чтобы те проклятые клочки, те проклятые обрывки с далекого детства наконец-то истлели в памяти и рассеялись мелким пеплом среди темных улочек Бочки, а они, упрямые, всё виделись ему ночами, и терзали, будто годами оголодавшие псы. Пусть так. Пусть будет поле. Размытое лицо матери, которого он не помнил и её небесно голубые глаза, высокая фигура отца среди налитых солнцем колосьев, коса в его руке и Джорди рядом. Это больно. Это мучит похуже, чем покалеченная нога в непогоду, но лучше пусть будет прошлое, чем будущее, то зловещее будущее, которым он невольно начинал грезить. Он даже умудрился купить дом. Свой, собственный, в два этажа и с маленькой террасой. Нет, не на главной улице подле хором торговцев, купцов и знати, да даже не в обруче бочки. Его воронье логово, его грязное и купленное за кровавые деньги гнездо стояло на окраине, на отшибе, зияло пустотой заколоченых наглухо окон и засыпало мучительным бредом в сплетающихся сорняках. Но вот только когда он медленно отворял скрипучие двери и входил внутрь по глади укрытых шуршащей пылью половиц, Каз улыбался. Улыбался, о демоны ада, как глупейший из всех простофиль, которого ему посчастливилось обобрать. В маленькой прихожей тихо и пустынно, никого, ничего, кроме раскинувшейся в темном угле паутины и выкрашенных в ненавязчиво голубой цвет стен. Он проводит по ним облаченной в перчатку рукой в дурацком, необъяснимом здравому смыслу порыве. В этих стенах ведь ему никогда не жить. Не место канальной крысе под дневным светом, не место отбросу и вору среди глупых, честных людей. Но временами, временами ему так хотелось. Чаще вечерами, когда он хромая подволакивал ногу скрипя зубами от зудящей боли разрывающей жилы изнутри. Пока он плелся длинными улочками обруча и крышки, пока замечал в незашторенных замешкавшейся прислугой окнах богато обставленные гостинные. И в гостиных этих во всех, как в одной лучился свет и копошились люди. Хозяин в дорогом кафтане сидел во главе стола, подле него супруга нежно улыбаясь поглаживала его унизанную перстнями руку, а по обе стороны от них резвились непослушные девчонки с волосами цвета бледного льна и всё хихикали о чем-то прикрывая рот изящной ладошкой. Вдоль спины Каза от этого бежала дурацкая дрожь, холодными лезвиями кинжалов впивалась в кожу. Как можно? Как можно так беззаботно обнимать тело, так бережно ласкать чужую кожу, если чувствуешь под пальцами вздувшуюся плоть в которую ты так неистово и жадно цеплялся руками, пальцами, всем естеством. ему и сейчас казалось, что вот, там под ногтями те мерзкие, убивающие его изнутри частицы. Частицы Джорди. В его доме нет богато обставленной гостинной и лакированных столов, нет копошившийся, как стайка пчёл, прислуги, а уж облаченной в роскошный пурпурный бархат жены нет и подавно. Конечно нет, ведь Инеж никогда не был к лицу пурпурный, слишком навязчивый, и слишком невзрачный в споре с её темными волосами и медным блеском гладкой кожи. Хотя, зачем ему думать об этом? У него не будет ничего, ни двух девчушек в воздушных платьицах из шелка, которые будут смотреть на мир его карими пронзительными глазами, ни мальчишки, что будет так похож на него острыми скулами и изгибом бровей. Каз — существо иного вида, иного состава, всем им этого не понять, понимает лишь он, что незачем его истории счастливое продолжение. Его вполне устроит и незаконченный, резко оборваный финал.