Скованные одной цепью

Впервые за столько часов появляется шанс отдохнуть, и вряд ли предоставится другой, но при всём утомлении он не может сомкнуть веки ни на минуту. — Не спится? Итан очень надеется, что в темноте не видно, что он в слезах. — Я же знаю, что едва стоит мне закрыть глаза, как рискую напороться на твой нож, — привычно ощетинивается он. — Совершенно случайно, десять раз подряд. Причина, конечно, совсем в другом. Как только отступает первоочередное — собственное выживание, спасение Розы, — остальное наконец-то догоняет и накатывает со всей силой. Приходит время по-настоящему осознать произошедшее. И прочувствовать. До грызущей боли. Похищение дочери, смерть жены, предательство друга — всё и по отдельности-то стало бы катастрофой, а вместе и вовсе невыносимо. Должно быть, это и есть дурной сон. В такое объяснение прекрасно вписываются и странные видения, и воплотившиеся фольклорные легенды, и абсурдные загадки безумной карги, и сами собой прирастающие руки. Только поэтому, уповая на пробуждение, ему до сих пор удаётся сохранять самообладание. Ведь разве наяву ещё можно было бы на что-то рассчитывать, когда голова хранится отдельно от тела? Разве можно было бы верить в какие-то тёмные ритуалы? Но он поверил-таки, потому что больше ему ничего не оставалось. Последний лорд говорил так, словно Розу ещё можно оживить, и ради этого Итан был согласен на что угодно. Он, конечно, догадывается, что сверхъестественная тварь прекрасно видит без света. Но всё равно пытается скрыть, каким рваным и рыдающим получается каждый вдох. В историях, которые заканчиваются хорошо, в такой момент напарник обычно должен обнять другого. Или хотя бы утешительно положить ладонь на плечо. Присутствие за спиной действительно становится ближе. Итан так старается прогнать из мыслей о будущем худшие опасения — образ торжествующего монстра, склоняющегося над беззащитным ребёнком, — что забывает, как уязвим сейчас сам. Мутант с приглушённым рычанием пробует на вкус его слёзы, задевая щетиной. В ответ на малейшее сопротивление угрожающе касается кожи клыками, дыша в шею. В темноте обманчивая внешность больше не мешает замечать, сколько же в поведении того нечеловеческого. Объятия и поцелуи Карл видел только в фильмах, раздобытых вопреки запретам Матери, и издалека на сельских свадьбах, куда никогда не звали покровителя похорон. Его язык любви — не убить, когда мог бы. — Слабость... — шипит он под ухом Итана. — Я не потерпел бы её в том, на кого положился. Если бы не знал сам, каково тебе. Вопреки всему, тот снова готов поверить. Заранее предугадывая ответ, не хочется спрашивать, что случилось с его собственной семьёй. И кошмары, мучающие после Луизианы, не впечатлят того, кто живёт в таком наяву. Но ещё... — Тебя когда-нибудь предавали? — невольно вырывается у Уинтерса. — Пока нет. Глаза пылают гальваническими искрами. Итану становится больно в них смотреть. Как и любому, отвыкшему от яркости, но вряд ли всего лишь. Крис казался ему хорошим человеком. Настоящим героем. То «прости» перед выстрелом он произнёс со всей тяжестью долга — но и с уверенностью некого большего блага. Вдруг с его стороны это так и было? Мия, бывшая пособница биотеррористов... да ещё и неизвестно, полностью ли вылечившаяся от заражения... А теперь к нему липнет порождение той же чёрной дряни, не менее порочное и — он готов поспорить на что угодно — явно тоже прячущее где-то неподалёку бензопилу. И если придётся встать между ним и дочерью, всем сердцем, верным добру и любви, выбирая вторую... будет ли это предательством? Он не знает. И не хочет знать. Он понимает только, что непрекращающимся флиртом, парадоксально одновременно похабно-грубоватым и грациозно-хищническим на пересечении двух сторон его природы — худшего от человеческой, лучшего от чудовищной — лорд отчаянно ищет подвох в том невозможном, что кто-то вообще согласился принять его протянутую руку. — Советую всё-таки постараться выспаться, — начальственно велит Карл. — Иначе завтра может подвести реакция. Не увернёшься вовремя от атаки Миранды. Или от какого-нибудь вшивого оборотня. Или от лезвий. — Каких ещё лезвий? — переспрашивает Итан. — Ну мало ли кто что притащит на решающую битву. Нам нужно быть готовыми ко всему. Горечь в его голосе прорастает, как ядовитые цветы сквозь холодный серебристый снег в саду Беневьенто. От обдумывания сильно отвлекает скользящее по телу прикосновение, огибающее горло, а затем спускающееся посередине по груди и ниже. «Поперёк или вдоль, Уинтерс? Так не хочется, чтобы это осталось твоим единственным выбором...» Тот вовремя перехватывает руку: — Ты сам-то сегодня спать собираешься? Гейзенберг нехотя отстраняется. Итан вслушивается, как тот хрипло вздыхает, с хрустом позвонков разминает могучую спину и неподвижно сливается с темнотой — с вечной мглой Фабрики, полной неумолкающего тревожного гула. Но два горящих огня всё никак не гаснут. Нет, до рассвета он точно не заснёт.