Необъезженный ветер

      Необъезженный ветер с мясом выдирает из слуха то слово, то сразу несколько. В плюющихся свирепостью криках воина нет ничего нового: каждый, наверное, однажды так царапал на холоде лёгкие. Она так точно.       — Убейте всех! Отступать?.. Почти победили!.. Убейте их всех! Убейте всех!.. Хоть сто, хоть тысяча… Убью… проклятых… и спляшу на их костях!       Йон Би Су не нравится, что ветер не даёт ей разобрать каждый звук, вырывающийся из уст немолодого воина, пусть даже она легко может додумать пропущенные слова. Не нравится и то, что сползающие на один глаз битые морозом волосы позволяют любоваться мужчиной лишь в половину. А, между тем, и поправлять густую чёлку не хочется — каждое лишнее движение отвлечёт от его завораживающей ярости.       — Это и есть Байан? Настоящий тигр! Даже жаль убивать. Возьмите его живым!       Её голос, и раньше совсем не похожий на мужской, звучит сейчас как-то особенно тягуче. Бритоголовый советчик, мучительно улыбаясь от страха, пытается, кажется, отговорить вождя, но та продолжает слушать не его, а ревущего грозой юаньского генерала:       — Кто подойдёт — утоплю в крови!..       На глазах у Йон Би Су Байана ловко стягивают верёвками, и ей почти больно смотреть, как этот сгусток силы опускается в проклятых путах на землю. И она едва заметно улыбается, когда он, даже пытаемый омерзительным звоном брошенных мечей своих солдат, всё так же непобеждённо кричит:       — Мы не сдаёмся!.. Будем биться до конца!       Ей бы таких воинов. И самой быть таким воином. Быть с таким воином.              Лагерь курится пьянством и победой. Кажется, только изо рта Йон Би Су пар выходит боящийся холода, нехмельной. Бритоголовый советчик, заискивая, уговаривает выпить, праздновать со всеми, но вождю не до вина.       — Мне и так неплохо. Выпейте лучше вы за меня.       Непонятная тоска сводит скулы, и ноги ведут Йон Би Су к тяжёлой, как зима на плоскогорье, клетке для пленных.       Генерал Байан, сидящий между средних лет воином с на редкость подлым лицом слева и молодым с удивительно спокойными чертами по правую руку, имеет точно такой же, как они оба, порез на щеке, но больше ничем на них не походит. В его сдвинутых бровях и приоткрытом рте ни коварства, ни рассудительности — лишь волчье бесстрашие:       — Почему Батору нас не убил?       Йон Би Су отвечает быстро, будто заготовив эти слова:       — Жаль проливать кровь доблестного воина.       Байан выкашливает короткий презрительный смешок:       — Что же это он… Решил оставить нас в живых?       — Остатки вашего войска, всё равно, разбежались…       Одетая по-мужски вождь с наслаждением разглядывает неуспевшее спрятаться отчаяние на лицах пленных и протягивает с обнажённым совершенно по-женски прищуром:       — Отчего бы вам не присягнуть на верность Батору?       — Ни за что! Воин носит смерть в заплечном мешке. Наступает время — мешок открывается. Так что не несите чушь. Я не стану жить с таким позором. Уж лучше смерть, чем бесчестие. Так своему Батору и передай.       Байану явно тяжело держать глаза открытыми — рана, должно быть, дёргает при каждом слове. Но голос не вздрагивает ни разу, а рисунок морщин всё такой же грозный. Отплёвывается от её предложений, пленённый, но непокорённый… Ладный этой своей немолодой медвежьей яростью, как никто другой из окружающих её всю жизнь мужчин. Йон Би Су вздрагивает под доспехом, красивые глаза разжариваются злостью и восхищением:       — Два раза предлагать никто не будет. Готовься к смерти.       Она резко разворачивается, уязвлённая и довольная увиденным, и шагает по-солдатски прочь. Не хватало ещё, чтобы кто-то успел рассмотреть её чувства. Когда Йон Би Су и её воины отходят достаточно далеко от пленных, она негромко командует:       — Юаньскому генералу Байану перевязать рану и доставить, связанного, в мой шатёр. Остальные не нужны, а этого надо, всё же, убедить перейти на нашу сторону.                     Байану не так печёт верёвка на затёкших запястьях или свежеперебинтованная рана, как этот скребущий по коже позор. Да, чтобы приволочь этого грозного зверя в шатёр вождя, понадобились силы сразу троих тюркских солдат; но теперь он сидит на полу у врага, голый до пояса, привязанный к столбу, и рычит от бешенства так, что слюна стынет на пересохших губах. Если бы не эта проклятая рана, он бы мигом их разбросал. А теперь она даже не поможет ему кровью истечь — эти шакалы заткнули её на славу.       Легко подведённые углём глаза наблюдают за ним некоторое время из-за отворота шатра. Наконец Йон Би Су входит к себе, привычным движением отгораживает протопленный воздух внутри от степной стужи и любопытства, щурит на пленника взгляд победителя. Юаньский генерал скрежещет зубами, выплёвывает во врага ярость самим тяжёлым дыханием.       — Я уже дал свой ответ! Мне не нужны подачки Батору. Мой выбор — умереть с честью бок о бок со своими людьми. Немедленно отпусти меня!       Одетая воином девушка делает к мужчине пару шагов и рассматривает его с неторопливой откровенностью. Она мысленно проводит рукой по кипящим ненавистью узким глазам, двум глубоким морщинам на упрямом лбу, жёстким волосам, скользит по мощным плечам, мелко дрожащим от неумещающейся в теле связанного воина злости, старается не задеть оставленную её солдатами рану… Какой сильный! Хочет вырвать с корнем и этот столб, и всё её племя, чтобы только не замараться бесчестьем. Само совершенство!       — Ты не в том положении, чтобы требовать… А обсудить нам ещё есть что.       Байан скалит тигриные зубы, вне себя от бешенства, шарит пальцами по земле позади себя, но ничего, чем можно бы перерезать верёвки и горло этому наглому безбородому пацанёнку не находит. Юный воин, которого все, не пойми почему, слушаются, между тем, не торопится со словами. Он подбрасывает дров в огонь, снимает тяжёлую меховую накидку, медленно расшнуровывает лёгкую тюркскую кирасу. В шатре и впрямь жарко — Байан и полураздетый не мёрзнет — но зачем снимать доспех? Совсем этот юноша голову потерял от хмеля победы: не опасается ничего, уверен в своей неуязвимости. Что ж, это генералу только на руку. Он не умеет терпеть, переходит в наступление злостью:       — Что же ты молчишь? Сам ведь хотел что-то обсудить. Коли ты любишь переводить время, нам точно не по пути. Я лучше проведу последние часы в клетке с моими воинами!..       Байан обрывает себя на полуслове, оторопев. Молодой солдат Батору, ни отвечая на его гнев ни одной чёрточкой подходящего больше девушке лица, развязывает, вслед за кирасой, тесёмки на своей одежде, распахивает ворот…       — Что за?..       Густо-синяя ткань соскальзывает с тонких плеч красивого тюркского юноши — и не верящий своим глазам Байан видит перемотанную грудь. Потрясённый и яростный, он едва не заикается:       — Ты… женщина?       Бледные губы Йон Би Су растягиваются в улыбке. Она даже не думала, что его оторопь принесёт ей такое удовольствие. Повинуясь захватывающему её чувству превосходства, любуясь его изумлением, она освобождается от стягивающих рёбра полос льна и предстаёт перед пленным генералом с обнажённой юной грудью, под которой неровное пламя очага рисует манящую тень.       Байан злится пуще прежнего, почти что задыхается от возмущения — он в плену не просто у врага, а у какой-то девчонки! Вот только снаружи это не так легко разглядеть. Не считаясь с гневом, его лицом завладевает ошеломление, и он несколько мгновений не может оторвать взгляд от девичей наготы.       Осмелевшая ещё больше, Йон Би Су сбрасывает остатки одежды. Была не была. Она давно смутно видела в неумело очерченных мечтах именно такого дико, неправдоподобно сильного мужчину, но на всём необозримом просторе оглаживаемых ковылём степей подобный ей прежде не попадался. А сегодня она увидела, как в глазах немолодого вражеского генерала отражались все клинки двух армий, как не знающая шор храбрость сверкала на его мече, как крепкие руки рубили саму смерть — и внутри у неё так вдруг резко всё подобралось. Сжалось сердце, сжался низ живота — и она поняла: вот он, и второго такого может не быть. Йон Би Су никто не надоумил, это желание бессознательно пришло само и стегануло кнутом: она должна отдаться ему. Мысль безумная, но кто узнает? Кому он расскажет? Сам ведь выбрал умереть. А мёртвые не разговаривают.       Девушка ступает шаг к могучему своему пленнику и едва заметно поёживается. В шатре всё так же тепло, но полная нагота, на которую она так резко решилась, щиплет непривычным смущением. Кажется, юаньский генерал заметил её колебание и принял его за слабость, переменился в лице… Она сейчас отступит, струсит? Ещё чего! В её племени так не принято, даже не мечтай, Байан!       Крепко держа страх за удила, Йон Би Су подходит к мужчине вплотную, упирается в стопы пальцами ног. Он отпрядывает от неё насколько может, связанный и злой. Унизительный плен заново наливает его яростью, но теперь к ней примешивается новое на вкус недоумение. Вражеский воин, раздевшийся перед ним донага и оказавшийся не имеющей стыда женщиной… Как всё это осознать? Голова кругом, и ранение даёт о себе знать. У Байана не находится слов, он лишь продолжает полосовать её ненавидящим взглядом, скалиться, как барс перед прыжком.       Йон Би Су больше не позволяет себе задрожать, обнаружить волнение. Она привыкла добиваться своего. Любовной грамоте её никто не учил, но она слышала, что женщина — это ножны. И опытному воину, вроде неё, должно быть под силу найти меч.       Юная вождь не владеет мастерством обольщения, но положение вещей делает всё за неё. Ей хочется коснуться кожей его наготы, а, кроме как сев на колени к привязанному к столбу пленнику, это сделать не удастся. Байан отворачивается до ломоты в шее, спутанным, но сильным телом пытается сбросить с себя обезумевшую дикарку. В его глазах уже даже не ярость, а, скорее, страх. Он не в силах объяснить себе, что ею движет.       С Йон Би Су так легко не справиться — она привыкла к ретивым лошадям. Привычно хватает за шею и сжимает бёдрами покрепче. Но пальцы, вцепившиеся было в загривок Байана, через мгновение разжимаются и, повинуясь совершенно новому для девушки любопытству, скользят по телу генерала с внимательной лаской. Под подушечки попадают грубая загорелая кожа, кадык, мощные плечи, широкая грудь с перебинтованной раной, вздымающаяся свирепым дыханием. Девушка не может насытиться этими касаниями, пальцам нужно знать всё. Они, щекочуще нежные, переходят на спину врага и обнаруживают там глубокий шрам. Руки Йон Би Су понимают, что ему много лет, что они не причинят воину боли, и оглаживают его почти с благоговением. Совсем измученный бессильной злостью, Байан поворачивается к девушке, будто надеясь, вглядевшись ей в лицо, понять, зачем ей всё это нужно и что может заставить женщину ласкать увечья. Она не отвечает на его взгляд, смотрит вниз, будто примеряясь, целясь из нового лука. Наконец, через мучительное мгновение, она будто бы понимает наконец, что ей хочется сделать, и мягко прижимается нежной девичей грудью к крепкой мужской, выпуклым соском касаясь соска, слегка трётся о его тело.       Байан впервые за годы доблести и кровопролития, которые он бы ни на что не променял, жалеет, что он мужчина. Совесть тому свидетель, он сопротивляется как может. Но его плоть начинает отвечать на прикосновения Йон Би Су самым неправильным в его положении образом. Он чувствует возбуждение, вызванное сидящим на нём верхом гибким юным телом, и, не имея возможности убить её и себя, мечтает быть уже несколько часов мёртвым.       Девушка ощущает давление у него в паху и с любопытством скользит пальцами туда. Этого ещё не хватало, Будда всемилостивый! Генерал отчаянно пытается вновь её столкнуть, отодвинуться, раствориться в воздухе, но унизительно связанный и приваленный тёплой женской тяжестью, он терпит поражение. Йон Би Су ловко расшнуровывает его тесёмки и касается предательски затвердевшего члена. Её мозг узнаёт моментально: вот он меч! Ладонь привычно ложится на рукоять, сжимает… Одуревший так, будто прямо над его головой проскакало тысячное войско в тяжёлых латах, Байан шепчет, с трудом узнавая себя, пытаясь этими словами держать последнюю оборону:       — Что ты делаешь? Ты же дитя совсем. Тебе в куклы играть…       Йон Би Су отвечает на его взгляд, серьёзная как никогда:       — Я уже много лет сама решаю, во что мне играть.       Она оглаживает член пленника без лукавства, как эфес нового оружия, и, совершенно неожиданно, чувствует в ответ ещё большее напряжение. Девушка-воин улыбается, как выследивший добычу охотник. Кажется, вот оно. Теперь можно примерить ножны. Чуть озадачено, она трётся некоторое время своей плотью о его, будто примеряясь, заставляя его, против воли, затаить дыхание. Наконец, она соображает и принимает решение. Приподнявшись на коленях, Йон Би Су направляет его член в себя, пытается сесть сверху. От самого лёгкого давления уже больно, но разве в её племени разрешают испытывать боль? Повинуясь первобытному голосу внутри, думая лишь о мече и ножнах, через резь, заставляющую мучительно задрожать веки закрывшихся глаз, она садится глубже. Внутри так сильно, так странно саднит, но она не воспитана отступать. Чувствуя себя на коленях Байана будто в седле, она начинает привычно покачиваться. Похоже, так это и работает: будто на коне рысью. Йон Би Су с удивлением замечает, что чем больше она впускает мужчину в себя, тем легче выносить эту доселе неведомую боль. Вражеский генерал едва может дышать. Он сопротивлялся до конца. Но теперь, когда его член охвачен девственно тесным лоном, он может лишь отвечать, заворожённо следя, как поднимается и опускается её грудь.       Время схватывается инеем на ковыле. За толстым войлоком шатра ветер поёт горлом, как взывающий к духам шаман. А внутри стройная молодая девушка, сбросившая с себя личину воина, добровольно мучая себя болью первой близости, поднимается и опускается на коленях пленённого ей и пленившего её бесстрашного зрелого мужчины, чей звериный рот выпускает теперь дыхание страсти, а не ярости. Йон Би Су страдает и наслаждается, дрожащими на его коже пальцами пытается запомнить каждое мгновение. Байан не может оторвать глаз от её трепетных плеч, гладкой шеи, прекрасного юного лица. Ей всё труднее терпеть, голова чуть запрокидывается назад, девушка закусывает губу. Когда же достаточно? Когда это должно кончиться? Тело мужчины читает её мысли, не сбиваясь ни на слоге. Она так сладка, так упоительно узка, так непостижимо бесстрашна, что Байан не смог бы сдерживаться намного дольше, даже если бы захотел. Грудь юаньского генерала заходится глубоким дыханием, зубы стискиваются до скрежета, руки безуспешно рвутся из пут, чтобы только прижать её всю к себе в последний момент, — и от его семени внутри Йон Би Су становится горячо.              Вождь тюрков обмякает в горячей ванне, привычно держась ладонями за деревянные борта. Врагов, включая Байана, казнят на рассвете. Всё идёт как надо. За толстым войлоком шатра начинает порошить неслышный снег. До атаки короля Корё всего четверть часа.