Необъезженный ветер

      «Пять, шесть, восемь. Если вычесть три четверти, что забирает хозяин, получится…»       — Мэй!       Проклятье! Опять сбили. Третий раз за день ей не дают сосчитать, сколько она заработала за неделю и сколько сможет отправить в конце месяца старикам.       — Мэй, к тебе двое!       Этого ещё не хватало! Опять какие-то голодранцы, сумевшие наскрести одну монетку на двоих… Небось старые пропойцы. И за что это ей? Она вымоталась к ночи, почему если двое, то сразу к ней? И почему, раз уж придётся снова работать, небо не могло послать ей, усталой, под конец дня хотя бы богача? Пара золотых лишней не бывает… Мэй прислушивается к голосам за дверью, морщится. Так и есть: кипчаки. Слышно ведь по выговору. Беда не приходит одна. Эти степные волки — настоящие дикари. В прошлом месяце ей один из их племени синяков наставил да весь наряд изорвал. Синяки — дело такое, за неделю сошли. А вот платье чинить было очень дорого… А нет, голоса молодые. Хоть что-то. Мэй перебрасывает густые волосы на одну сторону, поправляет дешёвые, но тяжёлые серьги, вешает на лицо заученную покорную улыбку и поворачивается к двери в услужливом поклоне.              Тан Киши и так не отличается терпением, а сейчас, когда держатель борделя, безостановочно кланяясь, с подобострастной улыбкой оправдывается, что всех молодых и красивых девушек, кроме одной, разобрали съехавшиеся в городок на ярмарку купцы, и милостивым господам придётся часок подождать, у него во рту горчит едва не яд, заставляя желваки ходить особенно свирепо. Он, конечно, кричит на хозяина, дабы стравить раздражение хоть чуть-чуть, но дела это не меняет, да и злиться на старика, в сущности, не за что. В этой дыре один-единственный приличный публичный дом, а им с братом, как военачальникам, не позволили освободиться раньше, не удостоверившись, что во взводе полный порядок, внутренняя дисциплина и неотступно следящий за ними даже за сотни ли грозный взгляд отца. Они пришли поздно и, пусть даже их высокий статус да блеснувшая из-под ножен сталь мечей разогнала бы других посетителей, как коршун полёвок, того бы точно прогневало, воспользуйся сыновья именем и оружием в таких низменных целях.       Часок подождать… Старый олух! Нет у них этого «часка». Они люди военные, им завтра на рассвете выдвигаться дальше, к очередной дыре в провинции, которую приказал проверить отец.       — Ладно, — машет рукой Тан Киши. — Одна так одна. У нас времени мало. Скажи ей, пусть готовится… И не смей дурить, старик. Увижу, что не красотка — сожгу твой бордель со всеми, кто внутри.       Хозяин не видит на надменных посетителях лат, но по их богатой одежде и выправке ясно, как белый день, что это военные сановники из столицы и шутить с ними не стоит. Как же хорошо, что сейчас освободилась именно Мэй, лучшая роза в его скромном саду. Только бы угодила!       — Хён, — Талахай почтительно склоняет перед Тан Киши голову, — я, в таком случае, подожду внизу.       Младший брат ведёт себя правильно, почтительно, ни одной чертой не выказывает разочарования, и старшему вдруг становится чуть совестно:       — Не хочешь пойти первым?       — Как можно, хён? Ты же старший брат.       — Но ведь это твоя затея была.       — Всё равно!       Не отступает, подчиняется как положено. Он всегда таким был: учтивый младший брат и самый надёжный друг. Тан Киши ценит его непреложную верность. Может, уступить в этот раз? Но это только сильнее обидит Талахая, не нужны ему поблажки от старшего.       — Слушай, брат, — проговаривает наконец Тан Киши. — По всем правилам, я должен пойти вперёд, но нашёл это место ты. Так что пускай сегодня решит судьба. Идёт?       Талахай поднимает глаза, смотрит на брата чуть недоверчиво. Тан Киши улыбается во весь рот, веселится от души. Придуманная им только что игра — жребий на шлюху — искренне его забавляет, он, кажется, уже и забыл свой гнев на держателя борделя.       — Помнишь, как в детстве? Прячем одновременно руки за спиной и отгадываем, сколько пальцев. Кто из двоих отгадает, идёт первым.       — Хён, ты уверен?       — Так будет справедливо.       В глазах у старшего брата разгорается знакомое младшему с детства озорство, и всегда более серьёзный Талахай тоже не может сдержать улыбку, устоять перед чарами игры.       — Четыре! — говорят в один голос, ухмыляясь власти играть на проститутку, братья. Взгляды обоих мгновенно охлаждает чувство поражения, и они показывают руки из-за спины. У каждого оттопырено по четыре пальца.       Тан Киши и Талахай заминаются на минуту в совершенно неприсущем им смятении, но старший обязан принять решение.       — Судьба, брат. Зайдём вместе. Разберёмся внутри.       Он переводит взгляд на хозяина борделя, изумлённо следившего всё это время за детской игрой явно привыкших позволять себе всё вельмож, и прикрикивает:       — Что встал? Хочешь моё терпение испытать? Веди нас к девушке!       Старик перепугано семенит к комнате единственной свободной шлюхи, с трудом перебарывая заикание. Дрожащим кулаком он стучит в её дверь:       — Мэй, к тебе двое!              Нет, всё же небо к ней милосердно. Не зря она на днях ходила вращать молитвенные барабаны. Двое, но какие красавцы! Да и по тяжёлому шёлку видно, что не из простых. Могут заплатить сверху. Такие господа любят показать, как легко им расставаться с деньгами. А ей это только на руку.       Мэй кланяется ещё глубже, обращённая к сапогам мужчин улыбка из обязательной превращается в алчную. Как же ей повезло!       — Рада служить вам, господа! Чего желаете?       Братья неспешным шагом всадников подходят к проститутке вплотную, разглядывают гладкие волосы, удивительно большие глаза, бережно хранимую от солнца белизну шеи.       — Да, не соврал старый прохвост, — тянет Тан Киши. — Действительно красотка. Как зовут тебя?       — Мэй, — вновь потупившись, играя кротость, отвечает девушка. — К вашим услугам.       — Ну что, Мэй? Посмотрим, что ещё у тебя есть? — проговаривает Талахай.       Наведаться сегодня к девкам было действительно его идеей. Страсть порою застигает, как разбойник, в самое неблагополучное время. Виной ли тому долгая дорога без тени женщин или будоражащая ноздри, поднимающая от зацветающей степи весна, но сегодня желание сковало его без видимой причины уже около полудня, и до самой ночи думать ни о чём, кроме девичьих изгибов, он не мог. Вот и сейчас Талахая так печёт предвкушением, что он берёт Мэй за край пояса и начинает его разматывать… Осёкшись, отпускает. Склоняет виноватую голову.       — Хён, прости. Я забылся. Это твоё право как старшего.       Тан Киши лишь коротко смеётся.       — Тебе, братец, в почтении к старшим нет равных. Но сейчас это излишне. Давай, как обычно, вместе работать. Так дело споро пойдёт.       Младший улыбается в ответ — и отливающий в свете лампад тёмно-розовый шёлк наряда Мэй соскальзывает с неё слой за слоем в двух парах ловких, огрубевших по линии рукояти меча ладоней.       Братья, значит. Не так это странно — оба красавцы. Но каждый по-своему. Старший шире в плечах, носит красное, как застывшая кровь, и разноцветные бусы, жёсткие волосы топорщатся, как на загривке у волка. Младший выше ростом и голосом, облачён в синее, как полное смерти утро после битвы, в ухе холодного металла серьга, а мягкие волосы заплетены в косы, хитроумные, как извивы Янцзы. Мэй любуется, услужливой улыбкой, точно печной заслонкой, прикрывая нарождающийся в зрачках огонёк.       Тан Киши и Талахай садятся на кровать, тянут Мэй к себе за руки. Та, прикрытая теперь лишь тенью от струящихся волос, инстинктивно садится на колени к первому, но тот не жадничает, сдвигает её чуть в сторону — и девушка умащивается ягодицами на бёдрах сразу обоих мужчин.       — Хён, ты погляди только, какая красота…       — Хороша, хороша, не спорю…       Братья гладят её тело с двух сторон, тени от сильных рук ложатся на её кожу справа и слева. Они ласкают её шею, перебрасывая то на одну, то на другую сторону поток волос, сжимают высокую грудь, трогают разведённые бедра, ухмыляются… Даже это делают по-разному: старший — чуть щуря один глаз, с втравившейся в изгиб губ порочностью, младший — с нарочито плохо скрываемым сознанием собственной неотразимости. Старший могуч, как гром десяти небес, младший красив, как самая дерзновенная мечта. Старший втягивает идущий от её шеи аромат с поистине волчьей ненасытностью. Она пахнет ему сладко, как богатые клевером луга или как задержавшийся в складках измятой постели блуд. Младший отдаёт ей свой запах, почти касаясь губами губ, греет их жаждущим дыханием. Он пахнет ей крепко, как чаша вина, а, между тем, это лишь дух отваги.       Хороша, необыкновенно хороша провинциальная шлюшка. Да и не трогали они женщин так давно, что уже от одной мысли встаёт, а здесь такая вкусная нагота…       — Ну что, пора потрудится, Мэй? — говорит, насмехаясь глазами, Тан Киши.       — Как вам будет угодно, господин.       — А как нам будет угодно? — спрашивает старший младшего, всё так же от души веселясь.       — Пусть разденет нас, а там посмотрим, — поддерживает игру Талахай. — Мы и так часть работы за неё сделали.       — Господа, не гневайтесь, я вас больше не разочарую! — молит Мэй, робким голосом изображая испуг, но блудливыми глазами обнажая своё искреннее, не измеряемое в золотых желание быть частью этой забавы.       Она не только красива, но и умела. Мэй не из тех, кто, кроме как раздвинуть ноги, больше ничего предложить не может. Девушка мягко соскальзывает с колен мужчин, опускается на ковёр, лёгкими прикосновениями приглашает братьев встать и, потянув обоих за пояса, одновременно избавляет их от первой детали раздражающей сейчас до оскомины одежды.       Мгновенье назад Тан Киши и Талахай ещё сомневались. Придуманная забава на троих начала перерастать в что-то настоящее, и они оба, сколь бы заманчивой не казалась им эта затея поначалу, подумали было остановиться. Но стоящая на коленях голая юная красавица, которая распускает на тебе пояс, улыбаясь губами, которым только дурацкий шёлк не даёт сомкнуться вокруг твоей накалённой похотью плоти, — это слишком. Не сговариваясь, безупречно зеркальными движениями братья избавляются от осточертевших одежд и становятся по обе стороны от Мэй, горячо трепещущие от желания. Они даже не смотрят друг на друга. Всё, что волнует их сейчас, — тёплый рот Мэй. Но послужить он может только одному. Вопросы излишни — всем понятно, кто здесь старший. Проститутка накрывает губами член Тан Киши — и генерал удовлетворённо выдыхает.       Талахай грезил о женской ласке весь день, привёл их сюда, глаз не может отвести от Мэй. И хотя он ни на миг не поддаёт сомнению заведённый порядок, глубоко в горле начинает першить ревность. Но она не успевает окрепнуть. Его собственный член умело сжимает мягкая рука девушки — и мысли бросают оружие, отступая перед ощущениями.       Ну что за мастерица! Не каждому под силу заниматься одновременно двумя делами с равным рвением. А с этой Мэй ни один из мужчин не чувствует себя обделённым. Она искусно сосёт член старшему, не позволяя его напряжению ослабнуть ни на миг, и так же ловко, не сбиваясь с ритма, ласкает рукой младшего. Да, продолжай, продолжай, не останавливайся, маленькая безвестная шлюшка! Тебя осчастливили визитом генералы великой империи Юань, не смей нас разочаровывать. Одна из рук Мэй устаёт, но это даже хорошо. Протянув губами по всей длине, она выпускает член Тан Киши изо рта и обхватывает его доселе праздной ладонью, а языком теперь тянется к плоти Талахая. Братья, хоть и не ожидавшие такой резкой перемены, ничего не говорят, заворожённые мастерством и жадностью случайно обнаруженной в крохотном городишке проститутки. Эта знает что делает. Этой хочется доверить весь свой трясшийся неделями в седле, затёкший мышцами, изнывающий вдали от женского тела жар. И они доверяют, целиком отдавшись на волю рук и губ Мэй.       Неверный свет лампад падает на два сильных, закалённых тяжестью мечей и лат мужских тела, распалённых духотой и наслаждением, и коленопреклонённое женское между ними. Девичья голова настойчиво двигается взад-вперёд, рот принимает плоть Талахая всё глубже, губы касаются его паха. Рука Мэй, служащая теперь старшему вельможе, ходит по члену Тан Киши именно с той теснотой, сильнее которой больно, а слабее — недостаточно. Девушка чувствует, как накалены тела обоих, опыт безошибочно указывает, что это упругое сопротивление у неё во рту и в ладони нужно продлить ещё совсем чуть-чуть — и господа останутся довольны. И, вдохновлённая парой самых красивых мужчин, что ей доводилось видеть в этом месте, она решается на шаг, который ей самой кружит голову, вопреки всем правилам её ремесла, заставляет увлажниться её лоно. Она придвигает Тан Киши ближе к своему лицу, и начинает брать у обоих в рот по очереди, заставляя каждого из братьев мучиться сладчайшим ожиданием те несколько мгновений, что её язык лижет другого. Красавцы-военачальники едва выдерживают, неумышленно сталкиваются пальцами на затылке Мэй, шалеют от вида её вязкой слюны, остающейся на их плоти…       Тан Киши сжимает зубы любовной яростью:       — Чёрт, я хочу тебя отыметь! Ты чудо, Мэй, но мы ещё не испытали твои дыры. Что скажешь, Талахай?       Если в начале этого нечаянно брошенного не в костёр, а в лесной пожар вечера братья ещё, тщательно это скрывая, стеснялись друг друга, то теперь всё смущение сгорело и остался лишь неподчиняемый огонь. Младший, мечтавший об упоительной тесноте женского лона весь день, сам кривит губы в жгучем нетерпении:       — Согласен с тобой.       … Вот только эту искусную красавицу он, разгорячённый, как сталь будущего клинка, должен будет сейчас уступить старшему брату. Досада хватает за горло, начинает душить, но он пересиливает себя:       — Хён, твоё право. Бери её первым. Я после тебя.       В ответ Тан Киши только хитро улыбается, переводя взгляд с брата на шлюху:       — Я думаю, мы решим этот вопрос проще. Лично я хочу её в зад.       Мэй вскидывает голову:       — Но меня не предупреждали!..       Старший генерал пренебрежительно ухмыляется и, наклонившись к своей брошенной на полу одежде, достаёт из кармана пару монет.       — Я думаю, мы договоримся, Мэй.       Девушка кланяется, не в силах спрятать лукавую улыбку. Да она бы этим двоим и бесплатно всю ночь служила — до того хороши. Но раз возникла возможность набить себе цену, грех не выпросить лишний золотой.       — Приятно иметь с вами дело, господа.       — Что скажете, генерал Талахай, — смеётся снова Тан Киши, — возьмём её и с фронта, и с тыла?       Младшего долго убеждать не надо.       — Возьмём!       Воздуха в комнате Мэй ровно на три нагретых похотью дыхания. Света ровно на три красивых тела, ищущих одного. Талахай опускается спиной на видавшую Мэй в объятиях стольких несчастных и подонков кровать. Слишком красивая для этой дыры проститутка, сладко скользя по его мучительно твёрдому члену горячим лоном, садится сверху, приникает грудью к его груди. Тан Киши подступает сзади. Мэй с досадой вспоминает, что масла не осталось, но старший из братьев о нём даже не спрашивает. Обильно смочив пальцы слюной, он делит её поровну между собою и шлюхой и входит, высекая из Мэй оценённую в один золотой боль. Ей не впервой терпеть, бывало хуже. Даже лежащий к ней лицом Талахай не разглядел бы в её чертах страдания. К тому же Мэй точно знает, что стоит лишь больше расслабиться и впустить старшего глубже, станет легче, а, если повезёт, то и приятно. Она обмякает на груди одного брата, отдаваясь всецело второму — и смыкается с обоими в теперь неразрывный замок.       Мужчины, ещё совсем недавно горевшие во власти её ласковых ладоней и рта, теперь сами захватили её в плен — и не выбраться ей, не утолив разбережённый ею их голод. Они двигаются в ней, каждый на свой лад, не давая уйти ни в радость, ни в муку. Талахай под ней растягивает собою её влажное лоно так сладко, что ей хочется застонать. Её грудь трётся о его, красиво очерченные губы молодого генерала так близко, что он мог бы её поцеловать. Но старшего, что имеет её сзади, делая больно каждым толчком, обуревает неприрученная волчья страсть — и он хватает Мэй за волосы, тянет её голову на себя, отрывая от вкусного дыхания Талахая, накручивает длинные пряди на руку, как на кнутовище. Всё же, кипчаки — дикари, исключений нет. Но девушка впускает наконец Тан Киши всего в себя, сама начинает чуть покачиваться между ними двумя, и движения всех троих выравниваются. Два обличённых властью брата и одна бесправная проститутка, спаянные в одном хмелящем разврате. Младший дарит купленной ими на час Мэй воспоминания о его прекрасном лице и нестерпимо приятно тянущее наслаждение внутри её лона и получает взамен освобождающее блаженство. Старший заставляет болезненно подчиняться, чувствуя себя самой желанной на свете, и забирает себе её силы. Девушка отдаёт обоим родившуюся в ней с первых их прикосновений короткую, запрещённую любовь, и принимает в себя горячее семя двух могучих, не похожих ни на кого в её маленьком мире воинов. Она стонет с ними наравне, будто вовсе не шлюха, потому что ей по-настоящему хорошо, и опадает на грудь Талахая, приваленная сверху тяжёлым телом Тан Киши. Изнеможённое дыхание троих — их последнее сказанное друг другу слово.              Неизвестно, насколько далеко ускакали уже красавцы-генералы, но Мэй находит наконец в себе силы подняться и пересчитать оставленные ими на столике золотые монеты. Всё же, небо милостиво к ней. И пускай оно благоволит этим порочным, но щедрым господам. Большая редкость — получить за двоих четыре.