Необъезженный ветер

      Продам тебя не далее как послезавтра. Напрасно ты смотришь из-за соломенной циновки так дерзко. Солома — она на то и есть, чтобы никто не перепутал, не принял укрывающегося ею от дождя за стоящего свободы. Тебя можно пересчитать в монеты точно так же, как остальное сжавшееся калачиком отребье, что бы ты о себе ни мнила.       Ты, видимо, решила, что слишком хороша для меня, когда оценила меня глазами. Ведь оценила же, как и я тебя. Все оценивают, пусть и не все торгуют. Взвесила ведь взглядом как мужчину. Раз рук моих людей не побоялась, только побрезговала, раз держалась так браво, значит точно уже с мужчиной была. У Чёрной Руки глаз намётан: я всю судьбу прочитаю по рисунку твоего трепета. Голос дрожит горячо, а не заплакано, плечи мягко опущены, руки, уже привыкшие прикасаться, не заламываешь. Чёрная Рука отличит девственницу от утратившей честь с одного скольжения знающим своё ремесло взглядом, и ты уже не чиста.       Что же ты превозносишь себя так дорого? Из Корё? Что мне за дело до твоей страны? Разве она уберегла тебя от моей клетки? Или, быть может, тебя любил ночами какой-нибудь вельможа, раз на Чёрную Руку ты смотришь с таким наглым отвращением?       А скажи, что не нравится? Что хромой? Подожди пару дней, глупая, и я продам тебя за бесценок в рабыни. Ты будешь ползать день и ночь, надраивая полы. Новая кожица на коленях будет трескаться, не успев окрепнуть. Ты будешь таскать воду из колодца за двадцать ли и получать визгливым хлыстом по икрам за каждую пролитую ложку. Ты сломаешь наконец ногу, поскользнувшись на съедаемых дождём камнях, когда будешь собирать в лесу куда более ценный, чем ты, хворост, и станешь такой же хромой, как я. И будешь бессильно дрожать в углу, что теперь, даже умоляй ты слёзно, хозяин тебя в счёт убытка не оприходует, вышвырнет негодную к работе. И ты вспомнишь меня, горя голодом по мху, потому что риса тебе никто больше не насыплет.       Или, может быть, тебе неприятен мой старческий голос? Я слыхал, мой скрежещущий зубами товар часто о нём так отзывается. Не волнуйся, неразумная. Я продам тебя за двадцать золотых в служанки, и ты будешь до конца своего потешающего небо века нянчить чужих детей. Твои волосы побелеют над чужой колыбелью, сольются цветом с шёлком кроватки. В твоих руках будут подниматься на ноги не твои сыновья, они будут уходить из купавших их ладоней в мир, не вспоминая тебя ни разу. Ты будешь петь им, будешь учить их своим старческим, как у меня, голосом первым словам. А они, научившись сплетать их воедино, будут благословлять не тебя. И ты вспомнишь меня, давя в зубах вой, так и не выносившая, не взрастившая собственного сына, стольким мать и никому не родная.       Или тебе не по душе мои мутные желтизной, слезящиеся глаза? Ты ведь такими их увидела? Не то что ясный взгляд красивого, бросившего тебя одну на корм чёрным падальщикам любовника, да? Не задирай подбородок, несчастная. Я продам тебя за сотню в наложницы, и ты станешь самым грязным дорогим платком в руке своего господина. Хоть дважды в день себя полощи — не отмоешься. Не сомневайся, я найду на твоё непокорное лицо покупателя, выросшего из стыда раньше, чем из мальчишеских туфлей. И он будет драть тебя именно так, как хотелось бы мне. Он перекинет тебя через перила в своём богатом доме и отымеет, закинув подол тебе на голову — ему дела не будет до твоего лица. Он не будет тебя отпускать, даже натерев оба твоих отверстия до крови, измождённый, но не наедающийся твоей болью. Он будет заставлять тебя и ещё нескольких бывших гордячек давиться позором, ублажая его. Твои помутневшие глаза будут слезиться, точно как у меня, не давая хорошо рассмотреть синяки на запястьях и горле. И ты вспомнишь меня, захлёбываясь помоями, в которые превратилась твоя душа, наточенная однажды любить.       И ты, возомнившая себя особенной, не утешишься даже моей ревностью: мне будет слаще трогать холод золотых, чем твою манящую кожу. Я продам тебя подороже не потому, что ты стоишь больше других, а потому что могу. И пусть другой наслаждается тобою за меня, воплощая на простынях и на полу всё то, что ты могла делать подо мной, что ты, воротящая от меня, хромого, нос, даже представить не осмелишься. У меня дыхание не собьётся от того, что я сам не отведал тебя. Я на вырученные деньги сниму себе сразу трёх недурных собою по отдельности, а совокупно — тебя даже краше. И после этого у меня останется, благодаря твоему недешёвому телу, ещё немало.       Напрасно ты смотришь на меня, спутанная верёвками, так дерзко. Все оценивают, но только я торгую. Чёрная Рука уже взял тебя во все дыры знающим своё ремесло взглядом. А вот в ладонях он предпочтёт не твою грудь, а верно греющее золото.