А на нашем дворе... Повесть Вторая

"И образ милый, незабвенный, Повсюду странствует со мной..." К. Батюшков 1815 ПОВЕСТЬ ВТОРАЯ -“Сильвеструшка! Глянь ка, что я нашла?” – раздалось с улицы, вперемешку с удаляющимся звоном и скрипом саней. Сильвестр, оторвавшись от поленницы, сломя голову открывать дверь. Из вечерней снежной круговерти в распахнутую дверь буквально свалилась ему в руки вся в снегу, ресницами, бровями и выбившимися из-под платка косами заиндевевшая, раскрасневшаяся на морозе молодая его жена. В одной руке – той, что без варежки – она бережно держала что-то маленькое и круглое. Другой, в серой с синими узорами варежке, она держала сразу две вещи – вторую варежку и со всех сторон обколотое коромысло, с чем-то синим, объёмисто намотанным сверху. То самое. Но Сильвестру было не до вещей. Закрыл он дверь за вошедшей женой, расцеловал жёнушку в обе щёки и в губы, снял с неё и сырой платок, и шубейку, и платье с юбкой, и промокшие насквозь сапожки, закутал в тёплое покрывало и усадил в кресло к печке. Жена косы расплела - гребешком волосы расчёсывает, жмурится от яркого пламени и будто сама светится мягким, загадочным таким светом. Сильвестр же развесил всё сушиться, досложил поленницу, взял жену на руки и сел в то же кресло, только теперь жена сидела у него на коленях и как котёнок прижималась головкой к его груди. -“Ну, Машенька, рассказывай, что увидела, что нашла?” – ласково спросил он жену, заглядывая в её сверкающие желанием поделиться новостью, глаза. Маша встрепенулась, и разжала отогревшуюся ладошку. На ней тускло, но радостно поблёскивала в свете огня стальная ладанка на цепочке. На ладанке был очень искусно вырезан образ какого-то святого - седовласого старца со свитком в руке. И наискосок, через всё изображение пролегала узкая и глубокая вмятина. Глаза мужа заблестели радостью от находки жены, которую та тем временем надела ему на шею и упрятала под рубашку, к крестику. -“Милая, да где же ты её нашла? Тебя в какую даль-то носило?” – Маша засмеялась и поцеловав руку обеспокоенного, радостного мужа, взахлёб заговорила: -“Не сердись, сударь мой, выслушай: Маруся в войну умудрилась посеять где-то в поле, том самом, с берёзкой, поручи. Бабушке её ещё принадлежали, та в них девицей ещё сама на войну следом за женихом сбежала, сестрой милосердия была. Собрались мы, значит, саночки заложили, уже ехать собрались и тут видим: откуда ни возьмись, мчится со всех ног к нам принцесса! Уж откуда она прознала, куда мы собрались; но напросилась с нами, так как, оказывается, что она всё там же потеряла колечко какое-то своё. Делать нечего, поехали втроём. Ехать по дороге быстро, легко, только знай – успевай по сторонам глядеть, чтобы место нужное не проехать. Заполдень едва только было, как мы приехали в то поле. Ходили, ходили, ходили – ничего. Не торчит, не светится, взглядe не привлекает. Далеко уж разбрелись, еле-еле друг друга слышим. Вот слышу я – зовёт одна, аукаюсь в ответ и на звук иду. Вижу, что стоят под одинокой берёзой двое: Маша-Лиза и ещё какая-то. Подошла поближе, глянула, да так и упала в снег со смеху. Смешно, прямо не могу. Висит моё коромысло, которое я уж и не чаяла увидеть, поперёк самого нижнего, длинного сучка. На нем, как на плечах, висит мой синий сарафан. Аккуратно починенный, с обновлённой тесьмой, даже по-ярче ставший, чем прежде – ну прямо новенький. Но это ещё не всё. Из-под сарафана, кокетливо эдак, выглядывают чьи-то сапоги, в которых мы потом признали Митькины, те самые, которые пропали, когда дождь один из окопов в болото превратил. И это не всё. На…” – Маша с трудом подавила очередной приступ безудержного смеха – “На коромысле обновлённая роспись, а на обоих концах висят соответствующие сторонам поручи. На сучке висит твоя ладанка, на булавке на платье приколото принцессино кольцо. Я лежу, смеяться перестать не могу, до того смех разобрал. А принцесса смотрит на меня как на умом повредившуюся. Я ей – "ты чего?"; а она мне – "что ты смеёшься? Девку-то обезглавили и повесили вдобавок". Ну, тут я чуть уже не умерла со смеху. "Дура ты, Маша-Лиза, как есть - дура; это ж наши вещи так висят." Тут и принцесса засмеялась, и подоспевшая Маруся. Потом ещё заметили, когда снимали, что на сарафане поясом висит иванов ремень. Домой мчались во весь дух, снег порошить пошёл, Не дай Бог, думали, метель зачнётся. Успели всё-таки, видишь, какая там за окном погода!” – за заузоренным морозом окном и вправду мела метель. Маша потянулась, переводя дыхание после оживлённого рассказа, слезла с мужниных коленей и ушла наверх. От-туда она вернулась в сухом платье, в тёплых чулках и туфлях. И тут же стала хлопотать с ужином. Сильвестр же, напряжённо о чём-то думая, пошёл топить самовар, предварительно закинув в печку ещё пару поленьев. Когда с кашей было покончено – тут Сильвестру оставалось только удивляться, как Маша умудрилась всё сварганить и подать ровно за то время, которое он топил самовар – стали пить чай. По привычке поглядывая поверх кружки, Маша заметила, что муж порывается что-то спросить у неё, но не решается. Потому, Маша поставила кружку и ответила на его взгляд. Тот осмелел и спросил: -“Маш, а почему ты так переживала, когда потеряла коромысло?” -“Это коромысло для меня - своего рода оружие. Оно не раз меня и других спасало от беды. Вот твой образок – это ведь он остановила саблю Фомы, не позволил ей добраться до твоего сердца. Так и оно – то подцепить что, то те же вёдра отнести, а то и просто вдарить кому. Помнишь, как я от брата с коромыслом этим убегала? Он ведь так и не догадался, пока я как-то за чаем не проговорилась. Ой, долго же он тогда просмеяться не мог!” -“Да уж, помню! Забудешь такое разве...” – мрачновато усмехнулся Сильвестр. Однако заметив, что и жена его помрачнела, опомнился и снова спросил: -“Слушай, а как это коромысло тогда-то с тобой оказалось, в лесу? Расскажи?” -“Ты мне намекаешь на…” -“Да” -“А не страшно ли, на ночь глядя такое слушать?” – лукаво улыбнулась Маша, наливая уже по третьей кружке. -“Ничего. Мы же вместе!” – Маша улыбнулась от волной накатившей нежности, а затем тихо, осторожно повела рассказ, постепенно погружаясь в воспоминания…..