А на нашем дворе... Повесть Вторая

В чертячной черноте небес уже маленько развиднелось серенькой синевой, когда Иван наконец добрался до брода Лесного и перебрался-таки на ту сторону, где за перелеском, в поле пропала из виду Маруся, когда взлетело на воздух треклятое капище. Разбежались все тогда кто куда. Кто по-умней - сообразил на другой берег, чтобы если что, то не сгореть, и Маруся с ним. Но его случайно вынесло на самое течение и поднявшейся волной снесло чёр-те куда, от леса – дальше некуда, едва до утра не промотался, пока не высмотрел в темноте знакомую тропинку. А теперь, пробравшись по порожистому броду в перелесок, а затем добежав до поля, он пытался высмотреть поверх высоченных ржаных стеблей хоть какое-то движение или хоть что-то услышать. Но даже в свете уже сереющего неба заметить что-то было непросто, а не самый высокий рост у солдата и подавно мешал делу. Едва удерживаясь от злости, Иван твёрдо зашагал по полю, раздвигая ворошистую рожь, тут же занавесью смыкавшуюся за его спиной. Но если рожь можно было с пути убрать, то туман, рушниками обвязавший рожь, размашистым рукам Ивана не подчинялся и приходилось ещё следить за тем, что смутно проступало сквозь белёсую пелену. Но вот, ему показалось, будто мелькнула краснинка какая-то впереди. Подпрыгнул посмотреть – никого. Идёт-идёт, глядь – опять краснинка замаячила меж стеблей. Не стал подпрыгивать, лишь боясь упустить из виду припустил за ней сначала быстрым шагом, а потом уж и бегом помчался, не глядя под ноги, только и успевая распахнуть очередную ржаную занавесь. Долго он бежал, светлее всё становилось на небе, а краснинка будто дальше и дальше отодвигалась, как бы быстро не гнался Иван. И полю бы кончиться пора, да конца-краю нет как нет, будто и есть только на свете рожь да розовеющее уже небо. Запыхался уже Иван - мочи нет бежать - да остановиться не может уже – ноги сами несут. А краснинка ровно и не устала – мелькает себе впереди и мелькает, шуршит только по ржи чуть-чуть и шуршит. Чувствуя уже что валится с ног, Иван собрал остаток сил и что было в нём голосу на всё поле окликнул: -“Да постой же ты!” – и на всём бегу, не успев остановиться, лоб в лоб столкнулся с, откуда ни возьмись, очутившейся перед ним, Марусей. Едва-едва удержала она слабеющего друга от падения, мягко, не отпуская его рук, усадила его на землю, сама села рядом и склонила взъерошенную его голову к себе на плечо. Глядит Иван на зарю, золотыми колосками поднявшуюся из ржи и слова вымолвить не может – охрип совсем, только улыбается, чувствуя горячее солнечное тепло на лице и такую же горячую ладошку зазнобушки своей на расцарапанных в кровь ладонях -“Что ж ты меня сразу не окликнул, Ванечка? Так ведь и до смерти добегаться можно.” – тот поднял глаза на растрепавшуюся в погоне и пушистым одуванчиком теперь сияющую в золото-розовых лучах поднимающегося солнца девицу – “Я же слышу – гонятся за мной. Кто, зачем? Кликнул бы сразу и ладно, а то сидишь теперича – глаза в разные стороны, весь взмыленный аки конь скаковой!” – Иван продолжал смотреть на Марусю не говоря ни слова и улыбаясь как дурак, всё ещё тяжело дыша – “Да что ты, язык проглотил что ли?” – порозовев спросила девица, сердито глядя на покачавшего головой молодца – “Нет? И что же мне с тобой делать?” – Иван с хитринкой посмотрел на неё и чуть склонил голову на бок. Маруся дёрнулась как ошпаренная, но была удержана за плечо и повёрнута обратно, лицом к лицу, глаза в глаза. Сбежать не получалось, да и любопытство девичье покоя не давало тому же стыду, жаркими розами алыми расцветавшему на щеках. От греха подальше прикрыв глаза, разрумянившаяся Маруся осторожно коснулась горячими губами чуть обветренных и таких желанных – не верите – так спросите подушку – губ милого друга. Тот, жмурясь от удовольствия и разрывающей изнутри его радости, горячо ответил на робкий девичий поцелуй, крепко-крепко к сердцу прижав девицу. А заря, дело Божие творя, всё сильнее разгоралась над изрядно растревоженной за эту короткую и тёмную ночь землёй. Митька уже даже привыкнуть успел к адской боли в ноге, когда, весь в саже и крови, наконец выбрался из-под завала. Когда он увидел друга, недвижно лежащего возле жертвенного костра, разведённого в центре капища, он сразу бросился на помощь. Прорваться к другу ему удалось не сразу, но его появление в рядах исступлённо воющей и ревущей нечисти, обезумевшей от запаха свежей крови, произвело большой переполох. Учуяв человечину в своих рядах, все заметались и несколько мгновений творилась полная неразбериха. В эту неразбериху-то и вклинилась к огню Маша-Лиза, успев оттащить к лесу Андрея. А нечисть, когда сообразила что к чему, накинулась на парнишку – тот только и успел перекреститься. Жахнуло так огнём, что до сих пор в глазах рябило и плыло, а капище буквально взлетело на воздух и разлетелось на щепки и колодки. Одной такой колодой ногу ему и сломало. Он до утра так пролежал – любое движение отдавалось смертной мукой по всему телу. А теперь вот вылез, откатился осторожненько на прогревающийся потихоньку луг и лёг, раскинув руки и согнув здоровую отлёжанную ногу в колене. Да так и уснул; лишь сквозь сон почудилось ему что несут его куда-то. Он хотел было приоткрыть глаза, посмотреть – что происходит, но веки налились свинцовой тяжестью и он так и не проснулся. Даже когда Данилов споткнулся об ступеньку – и то не открыл глаз.