А на нашем дворе... Повесть Вторая

Маша не помнила как выбежала за дверь, догоняя брата. Не помнила она и как оказалось у неё в руках заветное коромысло, припёртое с собой. Но от того, что что-то острое и холодное больно впилось ей в щёку – еловая игла наверное - всё стало на свои места: что-то сбило её тогда с ног и крепко оземь приложило. Вернее об то, что раньше было землёй, поскольку ясно помнилось чувство падения с огромной высоты. А непроходимый лес окружал её едва ли не каменной стеной... Ни единой звёздочки не горело в небе, ни единого звука не просачивалось в гробовую тишину бора, кроме трепета сердца в судорожно вздымавшейся груди; никак нельзя было различить что-то во тьме леса, и только высокая трава будто бы светилась чем. Едва, затаив дыханье, поднялась Маша с земли, опираясь на коромысло, как больно кольнулось и звякнуло что-то под зазябшими ногами. Отскочила девица в сторону, да только ещё больше зазвенело кругом. Протянула она руку вперёд и упёрлась ладонью в громадное дерево, что было холодным как лёд, и лёд этот пробрал до самого сердца. Колокольчиком дзынькнуло прикосновение к шероховатой коре в тишине. Невольно Маша оступилась и тут же больно ударилась затылком о другое дерево, колоколом брякнувшее на весь лес; под рукой хрустально схрупала веточка.... Тут девице совсем не по себе стало, кинулась она было бежать, да только скользнули босые ноги по стылой земле и она снова грянулась об ожеледь. Перезвончато колыхнулась трава над головой, а в щёку снова вонзилась какая-то веточка или иголочка. Осторожно поднялась Маша на ноги и шаря по траве коромыслом, не опуская обожжённой холодом руки потихонечку пошла. Всё вокруг позванивало, подпевало, похрустывало и было таким холодным, что и не удивительно было, что здесь никого, кроме неё нет. Долго уже шла Маша, а светлее не становилось. И только громадные, частые древа реже путь преграждали, словно дело к опушке или полянке шло. Вдруг! блеснули вдалеке на траве цепочкой золотые огоньки и волной побежали по траве, прямо к девице. Не докатились пол шага до ног, схлынули, а на смену и уж иные бегут, сине-лиловые - обдали краешек заиндевевшего подола сарафана и тут же уступили место изумрудно-голубым, уже до колен окатившим зачарованную зрелищем девицу. Новые, пурпурные мчались по мерцающей всеми мыслимыми и немыслимыми цветами поляне. Пригляделась Маша к цветам и травинкам, да так и обмерла: cкатным жемчугом, шёлковым малахитом, густым агатом, а то и незнакомыми ей камнями брызгалась поляна, морем окружившая её, заполонившая собой всё, на сколь хватало взгляда.! Ледяной бор отступил далеко-далеко и сверкал гололёдными деревьями, многократно отражая многоцветье необъятного поля; поляной уже сложно было назвать это бушующее самоцветное море. Каменные волны звонко разбивались во все стороны и обдавали своим убийственно-холодным льдом уже плечи, когда Маша наконец опомнилась. Она почувствовала, что замёрзнет здесь насмерть, если не пойдёт дальше. Однако, не удержавшись от соблазна, перед тем как продолжить путь она наклонилась и запустила в волну ладонь. Снова что-то схрупало под рукой. Весь свет разом угас и лишь остался мерцать в ладони у неё красный как кровь каменный мак, обжигавший всё нутро мертвым холодом, но такой красивый, что рука не поднималась выбросить его. Свет и звон исчезли, но лес не сгустился вновь кругом Маши. Наоборот, стало ещё просторнее, хотя куда, казалось бы, больше. Пружинящая под ногами звонкая трава сменилась голой землёй, стужей вновь пробиравшей до самого сердца. Маша сделала шаг, два, три и почувствовала, что щиколотками упёрлась во что-то. Приподняв ногу она поняла, что препятствует ей какое-то возвышение и осторожно встала на него. Через полшага снова, и потом бесчисленное количество раз... “Лестница!” – девица судорожно, будто в первый раз за всё это время, охнула. Надежда на спасение горячим угольком запылала в обожжённой холодом груди. Смелее уже пошла Маша по лестнице, а потом уже и побежала. Всё выше и выше поднималась она, всё темнее и темнее становилось кругом и всё холоднее становилось ей самой. Всё слабее становились ноги, всё больше тяжелела голова и всё реже стучало сердце...лишь круги, маковым цветом отливающие, плыли вереницей в глазах. Но вот всполыхнуло что-то впереди: живое, горячее, манящее! Теплом манящее, не опасной красотой! Тянется к нему девица, протягивает затканные морозом руки, да только сил нет ступить ещё хоть шагу, вздохнуть ещё хоть раз - всё забрал цветок маковый, сам будто и не каменный теперь в руках, а живой, горячий, сжигает её саму до тла. И всё краше делается, всё тяжелее становится выбросить его из рук, выкинуть образ его из головы. “Ох налгал ты мне, ох зажёг меня льдом…..сжечь бы тебя самого, да только твоя взяла, не успела я!” – последней мыслью скользнули эти слова в меркнущем сознании и Маша бессильно опустилась коленями на истаивающую прозрачную лестницу, разжав почти обескровленную колдовством ладонь. В тот же миг огонь, разгоревшийся вверху, жаркими объятиями охватил холодную девицу и вынес из-под земли. Захлопнулись каменные ворота в Землю, стало всё как прежде в чистом поле - тихо и спокойно. А пламя всё ярче горело, обнимая отогревающуюся девицу, возвращая сердцу её огонь жизни. И мерещилось приходящей в себя Маше, что смотрит на неё огонь взором человеческим, глазами синими.