Солнышко

Макс улыбается ярко, солнечно и широко. Так, что хочется в то же мгновение улыбнуться в ответ, чтобы щёки болели и челюсть сводило. Макс звонко смеётся и взъерошивает свои кудри пятерней, убирая мешающие пряди с лица. Макс вообще сам по себе как огромное лучезарное солнце—греет всех в своих лучах и не просит ничего взамен. А Рома счастливо жмурится и пытается улыбаться почти также широко, как это делает Макс. Получается не очень, но Шустов не обижается. Только заправляет цветок ромашки за Ромино полыхающее ухо, выдаёт со смешком: —Ромашка для Ромашки. И ухмыляется понятливо. Иногда Рома эгоистично надеется, что ему Максим светит чаще и ярче, чем остальным, но каждый раз только мотает головой и отгоняет эту мысль куда подальше, совсем чуть-чуть краснея. Слишком хорошо становится, когда Рома представляет, как приятно было бы Макса обнимать, какие его пшеничные кудряшки, безусловно, мягкие на ощупь, и как он зарылся бы в них всей своей ладонью или провёл бы по ним совсем невесомо, чтобы почувствовать, как прядки щекочут нежную кожу. А потом приходят ещё более личные мысли. Думается, какие губы Макса на вкус, а ещё—приятно ли его целовать. Хочется почувствовать Максову ладонь на своей щеке, хочется отдать ему себя всего. Без остатка. Лишь бы взял. Рома в такие моменты зажмуривается сильно-сильно и пытается стереть румянец со щёк. Иногда приходит острая зависть к людям, которые краснеть не умеют совсем. Рома ждёт, пока краска немного спадёт, или прилаживает к лицу холодные от речной воды ладони. Только бы никто не заметил. А потом надевает обратно солнцезащитные очки и натягивает на лицо привычную нагловатую ухмылку. Чтобы наверняка. А Макс всё равно поглядывает странно каждый раз и, казалось, даже улыбается украдкой. Рома делает вид, что не замечает и нервно комкает в руках ткань формы. Макс заботливо интересуется, всё ли в порядке, а Рома отшучивается, мысленно проклиная себя за то, что вообще влюбился. От искреннего беспокойства в серо-голубых глазах становится тошно и безумно тепло одновременно. Чёртово ходячее солнце. Когда Максим зовёт его с собой прогуляться, внутри громко начинает биться о грудную клетку взбудораженное сердце. «Он всё понял! Сейчас попросит больше к нему не подходить, и...»—роем взбешённых пчёл проносятся в голове мысли. Рома кивает и ухмыляется через силу. Наверное, со стороны это выглядит жалко. Надо бы ещё какой-то комментарий отвесить, чтобы прям в его стиле, но язык словно примёрз к нёбу так, что ни слова сказать не получается. Ноги предательски подгибаются и идти становится в несколько раз труднее. Весь путь они говорят ни о чём. Макс шутит, комментирует окружающее пространство и рассказывает истории о других вылетах. Рома изо всех сил стараетя разговор поддерживать. Лишь бы не идти в давящей тишине и не думать о будущем. Когда они отходят достаточно далеко от команды, Макс поворачивается к Роме и улыбается привычно, но глаза остаются серьёзными. —Ромка, я ж тебя зачем позвал... Он мнётся. «Ну, вот и всё»—проносится в голове, и Рома через силу подавляет в себе желание трусливо зажмуриться. —Ты мне врезать можешь, если я всё неправильно понял, честно. Я пойму. А потом Макс подходит ближе, кладёт широкую ладонь Роме на затылок и хмурится вопросительно, косясь на его губы. В голове мгновенно воцаряется блаженная тишина. Единственное, на что способен сейчас Рома—кивнуть, разомкнув пересохшие губы. И Макс его целует. Мягко припадает к Роминым губам снова и снова, а Рому ведёт не по-детски. Ведёт от поглаживающей затылок ладони, от настойчивых губ, выцеловывающих линию скул, от выпрыгивающего из груди сердца, сбившегося к чертям дыхания, от ситуации в целом и от Макса в принципе. Рома жадно обхватывает его шею руками, почти виснет на ней. А потом Макс неохотно отстраняется, дышит тяжело, смотрит на Рому, как на самое дорогое, что есть в этом мире, и улыбается солнечно. Посвящая эту улыбку только ему одному. И Рома отдаёт этому человеку всего себя. Так, как и мечтал. *** Всё закручивается быстро и безвозвратно, ловит Рому в тиски и не думает отпускать. А Рома и не настаивает. Он не чувствует себя пойманным и запутанным в сети. Он чувствует себя по-настоящему счастливым. В деревне Рома приковывает взгляд к поющему и плавно перебирающему струны Максу. Кажется, ещё чуть-чуть, и у него из глаз посыплются сердечки. Он чувствует себя по-настоящему влюблённым. Рома терпеливо ждёт окончания импровизированного спектакля и утаскивает Макса за собой, уводя подальше от большого скопления народа, ревниво косясь на недоумевающую малышню, которую Шустов развлекал. Макс смеётся понятливо и покорно идёт за Ромой, крепко сжимая его руку в своей. *** Они сидят на мягкой траве и разговаривают. Рома опирается о Максову грудь и сосредоточенно плетёт венок из одуванчиков, а Макс обнимает его поперёк туловища и укладывает голову на макушку. —Никогда не умел их плести,–недовольно пыхтит Рома и вытаскивает из под стебелька застрявший примятый цветок. —А мне нравится. Только немного подправить... Макс целует Рому в висок, перехватывает его ладони и мягко направляет. Аккуратно перекрещивает между собой стебли одуванчиков, как-то умудряясь оставить жёлтые бутоны идеально ровными, тянет руку к траве, срывает растущую рядом ромашку и вплетает растение в венок. Доделывают они его в две руки. Рома придирчиво рассматривает конечный результат, удовлетворённо кивает и изворачивается в объятьях, чтобы нацепить на кудрявые Максовы волосы их творение. А затем отодвигается немного, осматривает получившуюся картину целиком, снова кивает и тянется вперёд, прикрывая глаза. Макс хитро ухмыляется, подносит сорванный только что одуванчик к губам и выдыхает белый пух прямо Роме в лицо. Тот жмурится, чихает и отплевывается от залетевших в рот пушинок. Макс тихо хихикает в кулак и выдает, стараясь говорить с упрёком: —Ты что, Ромыч! Нас же увидеть могут! Рома сначала смотрит почти обиженно, морщит нос, чихает опять, фыркает и начинает смеяться вместе с Максом. Опирается лбом о крепкое плечо и слышит, как Макс рядом чуть ли не хрюкает от смеха. Они тяжело дышат, всё ещё изредка хихикая. Макс аккуратно приподнимает Ромину голову за подбородок и легко целует в нос, лоб, скулы и, наконец, губы. На последнем задерживается дольше всего, опрокидывает Рому на траву и нависает сверху. —Ты у меня такой красивый,–выдыхает тихо Макс и чуть краснеет ушами. Лицо у Ромы начинает предательски полыхать, но он улыбается нежно, шепча: —На себе посмотри, мистер Ходячее Солнце. У обоих дыхание сбилось, а в глазах плавают сердечки. Венок на голове Макса начинает съезжать всё ниже, пока со шлепком не падает Роме на лицо. Тот смотрит ошалело сначала на венок, потом на замершего Макса и прыскает. Уже через несколько мгновений они заливаются очередным приступом смеха. Макс устраивается рядом на траве. Руки переплетены, а венок лежит посередине, чуть покосившийся, но ещё вполне целый. —Знаешь, Макс, мне кажется...–собирается с мыслями Рома,–мне кажется, что я тебя... Всё рушит приказ собраться вместе от Алексея Палыча, слышный даже в паре метров за деревней. Макс и Рома недоуменно переглядываются. Шустов поднимается первым, помогает Роме встать, а потом быстро клюёт его в нос. —Я тебя тоже, Ром. И они вместе спешат в деревню. Дым, на который до этого никто внимания не обращал, становится видно сразу. Хмурый командир начинает без предисловий: —Огонь идёт по верховой. Остановить его не получится—придётся эвакуировать деревню. У нас есть десять минут. Все выглядят взволнованно, настроение падает почти мгновенно. —Алексей Палыч, а как же спутник? Надо предупредить базу! На вопрос Сергея командир мрачнеет ещё сильнее. —Сломался твой спутник. В самый, мать его, ответственный момент. В доказательство он достает прибор из кармана и трясёт им в воздухе. Мыслей о том, чтобы сомневаться в его словах ни у кого не появляется. Атмосфера вокруг сгущается. Пожарные кивают и отправляются выполнять команду об эвакуации. Рома взволнованно следует за непривычно серьёзным Максимом. Тот не возражает: понимает, что такая экстренная ситуация для Ромы в новинку, разворачивается к нему, кладёт руку на плечо и произносит: —Ром, ты иди к ближним домам, а я пойду к дальним. Проследи, чтобы все жители собрались, хорошо? Рома кивает и мычит согласно. —Ну и хорошо. Максим ободряюще хлопает его по плечу и уходит. Рома принимается за работу. Вокруг паника: люди уезжать не хотят, однако приближающийся дым им выбора не оставляет. Все шумят и беспокойно носятся вокруг. А потом оказывается, что дороги больше нет, и всё становится ещё хуже. Рома будто короткие фрагменты фильма видит: суматошный мамы, плачущие дети, крики и уговоры. Женщин высаживают из кузова машины, сверху зависает вертолёт, дети жмутся друг к другу и тянут руки к мамам. —Макс,–голос Алексея Палыча звучит оглушительно,–запрыгивай в кабину. Макс не противится—кивает и покорно направляется к дверям машины. —Что?! Рома оказывается рядом почти мгновенно, хватает Макса за запястья и в панике просит: —Макс, не надо! Ты же и умереть можешь... Не надо, пожалуйста. Тот лишь грустно улыбается и кладёт ладонь Роме на щёку. —Надо, Ромочка, надо. Это мой долг, понимаешь? Ты только не грусти так. И не бойся. —Н-но... Глаза у обоих блестят, но только у Ромы пару слезинок скатываются по щеке. Их сразу же стирает Макс. Голос дрожит и сбивается на шепот. —М-макс... Ты же... Между нами ведь всё только началось. Как...как же я без тебя? Жизнь-то у тебя только одна. Мы же можем что-то другое придумать. И никому ничем рисковать не придётся. Макс не отвечает—отчаянно прижимает к себе, заключая в объятья, отодвигается и касается губами лба. —Ты только одно мне пообещай, Ромочка: если что— ты меня отпусти. Не забывай, но отпусти, хорошо? Только это мне пообещай, и всё. —Т-ты так не говори. Всё с тобой хорошо будет,–Рома всхлипывает.–Всё с тобой хорошо будет. И вернёшься ты целым. Пообещай, что вернёшься! Макс не обещает. Бросает тихое: —Не могу. Ещё раз целует Рому в лоб, стирает дорожку слёз со щёк и быстро садится в машину. Последнее, что слышит от него Рома, это: «Береги себя, Ромочка. Ради меня береги». А потом Макс вместе с кузовом детей взмывает ввысь, проносится над деревней и скрывается за лесом в дыму. Дальше всё как в тумане: шеренга людей, полыхающие деревья, тупик, прижимающиеся к земле люди, Алексей Палыч с зажатым в обожжённых руках цветком, едкий дым, самолёт над головой, вода и спасательный отряд. Катя, милая Катя, которая когда-то Роме нравилась, но до чего-то серьёзного они так и не дошли, сумела сохранить ему и многим другим жизнь. —А дети уже на базе? Вопрос, озвученный одной из обеспокоенных женщин, отзывается уколом в Ромином сердце. У него вопрос включал бы в себя лишь одно имя. Дети на базе. В целости и сохранности. А вот Макса нет. Грудь больно сдавливает. Где-то глубоко теплится надежда, что всё обошлось, и Макс скоро придёт, обнимет его и скажет, что всё хорошо. Рома подбегает к первому попавшемуся ребёнку и взволнованно спрашивает: —Слушай, а где дядя, что летал с вами в машине? Девочка лет восьми хмурится, опускает глаза в пол и тихо произносит: —Он был с нами, когда мы все пересаживались в вертолёт, но тот не хотел взлетать. Из самолёта выкинули всё тяжёлое, потом нашу обувь. Дядя сказал нам закрыть глаза и считать до трёх. А когда я их открыла, мы уже взлетали, а дяди не было. Но я видела, как он махал нам с земли, пока мы не поднялись. Девочка жалобно шмыгает носом. —С-с ним ведь всё хорошо, да? Но Рома не отвечает. Он застывает, смотря в одну точку. Глаза его будто стекленеют, а затем из них одна за другой начинают капать слёзы. Девочка убегает к маме, но Рома этого даже не замечает. Сердце внутри разбивается на миллиарды маленьких осколков, которые больше не склеить обратно. Хочется рыдать, выть так, чтобы голос охрип, но сил не остаётся. Рома просто стоит и беззвучно роняет слёзы на землю. Кажется, что это его сожрало безудержное пламя, не оставив ничего после. Он слышит только: «Ром, ты как? Всё в порядке?», сказанное, кажется, Катей, а потом проваливается в темноту. Госпиталь, безвкусная еда, похороны. Мраморная плита и безжизненная чёрно-белая фотография человека, которого Рома потерял, только найдя. Только почувствовав себя целым, он лишился найденной части вновь. От этого ещё больнее. Слёз уже нет—глаза сухие, хоть и покрасневшие. Рома смотрит на улыбающегося ему с фотографии Макса, вспоминает последнее «Береги себя, Ромочка. Ради меня береги» и умирает внутри в тысячный раз за этот день.