Потерянный рай

Капли ритмично барабанили по стеклу автобуса, а голова Антона не менее ритмично билась об окно, оповещая о каждой яме любимых российских дорог. Удивительно, сколько смен, бешеных детей и самых страшных трещин повидал этот микроавтобус, но всё равно, чудом оставаясь живым, каждый год неизменно ввозил детей и подростков в лагерную жизнь, а потом возвращал обратно вроде теми же, но уже с новыми шишками, причёсками, друзьями и — главное — полными впечатлений. Лагерь всегда был для Антона тем местом, куда можно сбежать от школы, родителей, всех забот и проблем, — этаким райским уголком подростковой жизни. Антон хмыкнул от случайного символизма в собственных мыслях. Он ведь так и назывался: «Football Paradise» — футбольный рай. Правда, футбола там было ровно столько же, сколько и других игр, квестов и безумных историй. К счастью для Антона, который оказался большим любителем комбо из всего вышеперечисленного, и к несчастью для его родителей, которые с его первой смены теперь были вынуждены ежегодно оплачивать сыну путёвку. Однако в этот раз он всё оплачивал сам — благо краткость смены и пожитки с подработки позволяли. Первая сессия, первая практика и прочие заботы грозились захватить всё лето, так что в этом году вырваться удалось лишь на три весенних денька, на короткую мартовскую смену. Вырваться и, скорее всего, в последний раз повидать уже родные стены. Осознание скоропостижного расставания с любимым местом, сопровождаемое дождём за окном и слишком уж кстати включившимся унылым Стрыкало в наушниках, грозило вот-вот захлестнуть ностальгической меланхолией. Не желая всю оставшуюся дорогу ехать с тоскливыми мыслями и драматичным видом той самой девушки из клипа, Антон отвёл взгляд от окна, стремясь мысленно переключиться на что-то другое. Взгляд тут же упал на переднее сиденье. На нём, развернувшись вполоборота вопреки всяким правилам безопасности, которые им самим же и были озвучены в начале поездки, восседал Арсений, внимательным взглядом окидывающий всех присутствующих. Его губы лихорадочно двигались, что-то беззвучно нашёптывая. Наверняка в десятый раз всех пересчитывает и перепроверяет по спискам, хотя Стас уже лично всех отметил ещё перед посадкой. Но это же наш Арсений: не проверит всё по двадцать раз — не успокоится. Может быть, именно благодаря такой гиперотвественности он и заработал место вожатого в свои девятнадцать лет. Вообще выходило забавно: познакомились они в этом самом лагере, когда оба приехали туда в первый раз. Скорешились в первые же несколько дней, так что практически все последующие смены посещали вместе. И вот спустя шесть лет Арсений уже едет в этот лагерь вожатым следить за новым поколением будущих старичков*, а Антон всё таким же ребёнком отправляется туда куролесить. Не то чтобы его что-то не устраивало в подобном раскладе, но получалось весьма комично. Арсений, очевидно почувствовав на себе чей-то взгляд, повернул к нему голову, и Антон поспешил развернуться обратно к окну. Скорешиться-то они скорешились и продружили следующие пять лет душа в душу. Вот только то ли долбанные человеческие гормоны, то ли сама судьба — чёрт её знает — дружить дальше спокойно не дали. И в итоге как-то так вышло, что они уже больше полугода состояли в отношениях. Ну как в отношениях. В последнее время всё выглядело так, будто они уже расстались. Иногда Антон в ужасе ловил себя на мысли, что, должно быть, так и есть, Арсений просто не решается сказать об этом вслух, да и когда ему — они последние две недели даже толком не разговаривали. Но стоило таким шальным мыслям забраться к нему в мозг, как Антон их стремительно отгонял. Нет уж, самонакручивание ещё никого до добра не доводило, и их отношения в последнее время самый лучший тому пример. То один себя с учёбой и делами загоняет так, что никаких сил не остаётся на общение даже с близким человеком, то второй подтянется, а ему только и подавай встречи, разговоры и хотя бы банальные «ахах» на скинутые мемы — хоть что-то, подтверждающее, что он всё ещё нужен и дорог. В конечном счёте один уверяется в том, что был слишком назойлив и в итоге надоел, а второй из-за морального и физического истощения пару раз резко реагирует на отчаянные попытки захватить себе толику его внимания, и всё — пиши пропало. Проблемы в жизни, учёбе, семье, себе, в конце концов, дарят кучу комплексов и страхов — и вот тебе уже надутые лица, натянутое общение и загоны по ночам. Антон ещё раз взглянул на Арсения в отражении окна, делая вид, что продолжает разглядывать залитую дождём дорогу. То ли стекло так искажало картину, то ли просто показалось, но Арс будто продолжал смотреть на него с жалобно приподнятыми вверх уголками бровей, точно щенок, брошенный любимым хозяином. Антон решительно тряхнул головой, отгоняя от себя ненужные мысли и видения. Нет уж, он едет отдыхать — оторваться перед летней сессией, как не отрывался ещё никогда в жизни, — и никакие Арсении, загоны или внезапные осознания быстротечности времени не испортят ему этот отдых. Ближайшие три дня должны быть весёлыми, яркими и незабываемыми, и он сделает всё, чтобы так и вышло. Внезапно трансфер — как называли здесь это ржавое нечто, которое перевозило их из города в лагерь — затормозил, и Антон, не готовый к такому повороту событий, влетел лбом в спинку переднего кресла. — Остановка на десять минут. Надо заправиться и сходить на перекур, — объявил водитель, распахивая дверь и без раздумий выходя под моросящий дождь. — Ребята, можете пока выйти и купить что-нибудь в магазине при заправке или сходить по делам, кому надо, — услышав слова вожатого, дети тут же повскакивали с мест и радостной гурьбой повалили наружу. — Только не задерживайтесь! — Схожу прослежу за ними, — Дима, второй вожатый, ободряюще хлопнув по плечу взволнованно смотрящего им вслед Арсения, вышел наружу. Прихваченная с собой сигарета выдавала истинную причину его внезапного энтузиазма. Стоило Диме уйти, как в трансфере натянутой гитарной струной повисла тишина — вот-вот лопнет, разрезая в кровь пальцы. Антон слишком хорошо выучил эту тишину за последний месяц, чтобы не понять, кто кроме него остался в автобусе — для этого даже не нужно было отводить взгляд от окна. Не меняя положения, он поправил наушники и принял сосредоточенный вид, будто бы картина дождливых улиц Балашихи настолько восхитила его, что он даже не заметил всеобщего ухода. В мозгу сразу невольно всплыла фраза из мема, целиком описывающая его сейчас: «окно охуенное». Он в ужасе почувствовал, как уголки губ дрогнули, грозясь растянуться в улыбке или и вовсе раскрыться, выпуская совершенно неуместный сейчас смех. Антон крепко сжал губы, заставляя себя подумать о чём-нибудь серьёзном. Один смешок — и весь образ порушится, и тогда ночные воспоминания об этой ситуации на ближайшие пять лет ему обеспечены. — Антон, я хотел кое-что сказать, — Арсений, сам того не зная, спас положение, одним своим голосом выметая из Антона всякое желание посмеяться. — Да, я тебя слушаю, — для наглядности он даже вынул наушники, ибо серьёзный тон не предвещал ничего хорошего. Слюна во рту вдруг решила устроить настоящий потоп — терпеть стало уже невозможно, и Антону пришлось судорожно сглотнуть. Слишком громко, ещё чуть-чуть — и струна бы не выдержала. Он же не будет объявлять о расставании вот так — в пустом трансфере перед предстоящей совместной сменой и ничего нормально так и не обговорив с самим Антоном? Хотя это же Арсений, от него всё что угодно можно ожидать. Антон мысленно ущипнул себя, укоряя за собственные мысли. Вот именно, что это Арс, и Арс, которого он знал, никогда бы не стал так поступать. — Антон, я… — кажется, не у одного Антона мысли лихорадочно метались в голове, не давая собрать слова в кучу. — Меня снова клинит, и я… Он замешкался, подбирая слова. Антон напрягся, заранее готовя себя к худшему повороту событий. Хотя как, чёрт возьми, к этому вообще можно подготовиться? Где-то там на заправке весело засмеялся кто-то из детей. — Ладно, не важно. Антон даже выпрямился, резко вскидывая на него взгляд. — В смысле не важно? Нет уж, Арс, говори, раз начал, я внимательно тебя слушаю. — Уже не важно, правда. — А-арс! Скажи уже, ради бога, пока я сам себе чего хуже не надумал. Арсений тяжело вздохнул, будто бы собираясь с духом. Антон невольно напрягся, чувствуя, как в груди ускорилось сердце. — Я хочу… — О-о, пацаны, а вы чего здесь сидите? — внезапно залетевший Серёжа заставил их обоих подскочить от неожиданности, откидываясь на спинке кресел. — Дождя, что ли, испугались? Так вот зря, воздух там хоть и пропах бензином, но уж всяко лучше этой духоты. Арсений закатил глаза, осуждающе глядя на Серёжу, и от неуверенного вида не осталось и следа. А Антон с удивлением поймал себя на мысли, что чувствует облегчение, впервые с ухода остальных расслабляясь и спокойно выдыхая. — Серёж, я кому перед началом смены пояснял, что в этот раз я вожатый, а не ваш «кореш», поэтому никаких фамильярностей, по крайней мере перед отрядом. Тогда с каких пор у нас Шастун стал множественного числа? — Фьи, гляньте на него. Один раз выпросил у Стаса смену статуса, так уже зазнался, — Серёжа неодобрительно покачал головой, запуская в Антона пачкой соломки. — Антох, ты только с ним не делись: не заслужил. Вид еды возымел свой эффект, и вот уже вместо типичного строгого препода перед ними возникла просящая моська. — А вожатых, между прочим, надо больше всех кормить, потому что они потом за всех на зарядке отдуваются, — Арсений потянулся к жующему соломку Серёже, но тот резво отпрянул назад. — А у нас зарядки ещё не было, так что никто ни за кого и не отдувался. — А ты слышал что-нибудь о таком явлении, как планирование на будущее? — Будешь умничать — вообще тебе ничего не дадим. — Я вам запрещу по ночам спускаться в столовую, — вид Арсения выражал уверенного в своей безоговорочной победе человека. Антон невольно хохотнул: Попов, кидающийся из подлизывания в угрозы — лучшее зрелище. — Вообще-то так нечестно! — Имею право! Будете после отбоя все исправно лежать в своих кроватках, как и подобает послушным детям. Антон подумал, что если бы какому-нибудь художнику потребовался вдруг натурщик для изображения Сатаны, то Арсений сейчас оказался бы лучшей кандидатурой — сам Дьявол во плоти. — Да у него козырь в рукаве. Походу, Серёж, придётся сдаваться. Всё-таки ночной дожор — священный ритуал, которого мы не можем вот так глупо лишиться. Антон вздохнул и, признавая поражение, протянул палочку вытянувшемуся, как довольный кот перед выпрошенной миской сметаны, Арсению. Тот в один укус заглотнул сразу половину соломки и замер, ожидая, когда палочку отпустят и целиком отправят ему на съедение. Взгляд Антона пересёкся с лукавыми голубыми глазами, и ему вдруг показалось, что те в тот же миг посерьёзнели. Чувствуя напряжённую неловкость, Антон сглотнул, не отводя взгляда. И тут только вспомнил о соломке, которую так и не соизволил отпустить. Он поспешно разжал пальцы, а Арсений также поспешно откинулся обратно, тут же откусывая размягчённый кусок и принявшись доедать палочку обычным способом. А Антон уткнулся взглядом в окно, чувствуя себя невероятно глупо. Вот за что он особенно не любил подобные периоды отношений, помимо нервирующей неопределённости, так это за такие вот мелочи, которые и между вами и даже просто между друзьями были всю жизнь чем-то обыденным, а тут вдруг становятся будто какими-то напряжёнными и неприятно-двусмысленными. И почему только не получается жить и воспринимать всё проще? Нет, надо же попариться по всяким пустякам, как, например, сейчас Антон уже пятую минуту краснел про себя, снова и снова мысленно прогоняя, на сколько долей секунды он подержал соломку дольше нужного, и как, должно быть, глупо и странно он выглядел со стороны. Наверняка Арсений подумал что-нибудь не то. Или в очередной раз убедился, какой он дурак. А уж что там мог подумать Серёжа, Антону и вовсе было страшно представить.

* * *

— Так, ребятня, не толкаемся и не сбиваем друг друга. Оксана наготовила вам с запасом, так что сырного супа на всех хватит. Самоуничижения прервал голос Димы и нарастающий возбуждённый гул детских голосов. Услышав кодовую фразу «сырный суп», дети, напрочь игнорируя смысл всех остальных слов, ринулись к выходу ещё поспешнее, будто бы на дворе уже который год стоял апокалипсис, и сейчас спустя несколько дней голодовки наконец раздавали пайки. — Чемоданы прибудут через десять минут. Вы же знаете наших водителей и наши дороги, не первый раз тут, так чего удивляетесь? Арсений, окружённый толпой взволнованных подростков, вовсю раздавал инструкции и успокаивал волнующуюся за свои вещи малышню. Антон вслед за Серёжей вылез из трансфера последним, тут же получая в лицо порывом свежего весеннего воздуха. Пахло снегом, сырой землёй и немножко коровьим навозом: ветер дул как раз со стороны фермы, маячащей в дальнем конце участка. Лагерь встретил их полуметровыми мартовскими сугробами и знакомым бежевым двухэтажным домиком, в любое время года одинаково смеющимся глазами-окнами. Антон решил, что тот напоминает задорного мальчугана — такого же, каких он сам принимает в свои стены вот уже много лет. Где-то там вдалеке строгими взрослыми возвышались величественные тёмные сосны, лес за лагерем стоял нетронутым и всё таким же густым, как и в его первый приезд — тогда Антону было всего двенадцать, а всё вокруг казалось слишком странным и незнакомым. — Ну чего завис, пойдём комнату занимать, пока в нашей первой кто другой не поселился! — Серёжа схватил его, зазевавшегося, за рукав и, не давая ему вдоволь предаться размышлениям, потащил внутрь. Сзади хлопнула железная дверь, и они оказались в столовой тире гостиной с длинным столом и двумя не менее длинными скамьями. Последние уже заполонили все прибывшие с трансфера, из-за чего им с Серёжей пришлось ютиться сбоку, заставляя подвинуться недовольную детвору. Антон глядел на деревянные стены, вдоль и поперёк усыпанные многочисленными фотографиями, на многих из которых можно было заметить уже знакомые лица, а то и узнать себя самого; слышал гул многочисленных переговоров и детского смеха — тот почти заглушал привычный гул с кухни: звон посуды и тихие причитания Оксаны — наверняка младшая сестра, которую та частенько берёт с собой на работу, опять стырила что-нибудь с полдника; он вдыхал родной запах дерева и старенького ковра на полу, думая о том, что тот может становиться мировым дегустатором после всего того разнообразия компотов, киселей и супов, которые на нём успели побывать. Антон наконец чувствовал: он дома, и блаженно улыбался.

* * *

Футбол Парадайз, а сокращённо — ФП, вряд ли можно было отнести к числу больших серьёзных лагерей, в которых Антон бывал до этого. Те принимали за смену человек двести, составляя из них десять отрядов, владели большой территорией с несколькими корпусами, спортивными площадками и частенько какой-нибудь плюшкой в виде собственного озера или воздушного шара. Директором подобных лагерей традиционно являлся этакий серьёзный дядька, которого все видели дай бог два раза за смену: в первый день он со строгим видом с трибун вещал приветственную речь, и в последний, ни капли не изменившись, он всё так же бесстрастно бубнил речь прощальную. Антону за эти короткие встречи редко удавалось запомнить его внешность, так что иногда ему казалось, будто у всех таких лагерей директор один и тот же — этакое формальное лицо, разъезжающее по всем лагерям России, чтобы зачитать одну и ту же речь. В таких лагерях соотрядников он видел в первый и в последний раз. Зато новые смены всегда гарантировали новые знакомства. В ФП же за смену набирались максимум человек тридцать, а дальше уже кончались спальные места и запасы кислорода. Уже со второго-третьего приезда Антон непременно знал из отряда хотя бы парочку ребят. А уж через несколько лет постоянной езды, ещё и с двумя-тремя сменами в год, новенькие стали попадаться всё меньше, в конце концов сократившись до стабильных четырёх-пяти человек за раз. Также одной из привилегий частой езды в ФП вместе с почётным званием старичка ему достались слухи и легенды, которые его соотрядники передавали из смены в смену, так что вскоре даже незнакомые с ним, но хоть раз бывавшие в этом лагере, знали, что это «тот самый Шаст». Правда, кроме шуток про необычно высокий рост и приукрашенных рассказов про его непотребное поведение, эти слухи больше ничего не давали, но Антон и не претендовал. Директором ФП является двадцатипятилетний Станислав Владимирович Шеминов, и просто Стас, как он им представился с самого первого дня. Лагерь Стас образовал ещё в девятнадцать лет вместе со своей женой Дариной. Как им это удалось и каким образом никто из детей не умер (или же как они так ловко спрятали труп) по сей день остаётся для Антона загадкой. Тем не менее лагерь процветает вместе с любимой фермой Дарины, на которую в начале каждой первой смены все сбегаются узнать, кто же в этом году станет её новой причудой. В прошлую свою смену Антон наблюдал, как к имевшимся уже страусам и верблюду добавились павлины, так что теперь вряд ли что-то на ферме было способно его удивить. Как говорил Стас: «если Дарина когда-нибудь захочет жирафа, то будьте готовы, что в традиционный подъём войдёт его обязательная кормёжка из ваших окон второго этажа». Хоть и отряд был всего один и небольшой, но драки за свои комнаты и хороших соседей это не смягчало. — В смысле вы не будете жить с нами?! Мы же договаривались! — в полутораметровом с хвостиком Серёже праведного возмущения хватило бы с излишком и на все метр девяносто семь Антона. — Да там ребята первее предложили… И мы уже согласились… К тому же мы давно не виделись, — круглолицый Крап неловко переминался с ноги на ногу, а рядом с ним в расслабленной позе застыл худощавый Дрон с таким видом, будто бы все эти разборки к нему лично не имеют никакого отношения. — Да ладно тебе, Серёж, мы и сами с теми пацанами нормально уживёмся. Антон не любил конфликты и попытался как-то вразумить настойчивого товарища, но тот, кажется, возмутился ещё больше. — Я не собираюсь жить с какими-то малолетками! Мы же ещё на прошлой смене планировали, что будем жить вчетвером. А вы… Друзьями ещё называются, — с самым презрительным видом, на который только был способен, Серёжа изобразил смачный плевок. Благо метаморфический, так что ни один пол при этом не пострадал. — Что за шум, а драки нет? — на шум подоспел запыхавшийся Арсений и сейчас с вопросительным видом оглядывал всех собравшихся. — Это пока что нет. Этот хвостатый, того и гляди, покусает нас из-за этих несчастных комнат, — Дрон наконец подал голос с таким обречённо-раздражённым видом, будто пережил все войны этого мира, а его вот-вот заставят участвовать в ещё одной. — Да потому что это самое натуральное предательство — так поступить. — Так, подождите, — Арсений устало потёр переносицу, явно замученный назревшими уже в первые минуты конфликтами и проблемами. — Антон, ты самый спокойный здесь. Объясни по-человечески, что у вас произошло? — пара голубых глаз с надеждой посмотрела на Шастуна, вызывая в нём обречённый вздох. — В общем, мы собирались жить с Дроном и Крапом, а те, оказывается, уже договорились с ребятами из третьей комнаты, так что теперь, если они всё-таки к нам не переселятся, нам придётся жить с двенадцатилетними мальчиками, — протараторил он, будто рассказывал параграф на ненавистной географии. — Договорились без нашего ведома, — недовольно вставил Серёжа. Арсений глубоко вздохнул. — Ну пацаны, серьёзно, что за детский сад? Ещё пара минут подобных разборок, и я вообще отправлю кого-нибудь жить к девочкам. — Ого, а так можно было? Тогда давайте меня, я чур первый! — Серёжа тут же загорелся, сверкающим взглядом смотря на Арсения, на что тот лишь закатил глаза. Нога вожатого незаметно для большинства глаз мелко подрагивала под тканью новеньких джинсов, а взгляд то и дело метался в толпу детей, перескакивая с детских лиц на многочисленные сумки и чемоданы. Нервничает — понял Антон. Наверняка в эту пару минут куча детей уже успела потерять свои сумки, сломать телефоны и внезапно захотеть обратно домой к родителям, а тут ещё и они — здоровые лбы — комнаты не поделили. — Ладно, Серёг, мы и без них разберёмся. Чё мы с двумя мелкими не справимся, что ли? Пошли скорее вещи разложим, пока они не заняли наши кровати, — Антон схватил друга за руку, решительно таща чемоданы вместе с Серёжей к двери с покосившейся цифрой один. — Да пусть только попробуют занять моё место! — фокус внимания Матвиенко был успешно переключен, так что он уже сам со свирепым видом шагал к комнате. Антон, прежде чем прикрыть за ними дверь, обернулся, ловя на себе благодарный взгляд вожатого.

* * *

Белобрысый Даня с тёмненьким Артёмкой — те самые мелкие, которые волей случая стали их соседями, — оказались не такими уж и плохими ребятами. Озорные, весёлые и говорливые, они быстро нашли общий язык с Серёжей. Тот сам же больше всех и выступал против, а спустя несколько минут знакомства уже обменивался с ними самыми «трешовыми» историями из лагерей, в которых им удалось побывать. Сейчас эта неугомонная парочка с счастливым видом мутузила поваленного ими Матвиенко, который пытался отдышаться и прийти в себя после порции щекотки и собственного громкого хохота. Отряд только что вернулся с осмотра территории, так что все либо также бесились, либо были заняты обсуждением нового приобретения Дарины, которое не оправдало занебесные ожидания многих. Никакого жирафа там не оказалось, и даже какой-нибудь новый вид страусов или павлинов не порадовал глаз. В одном из загонов обнаружился всего-навсего бурый ослик по кличке Марго. Антон не понимал всеобщего разочарования: ослик выглядел довольно тихим и даже милым, так что, по крайней мере, не будет громко орать по утрам подобно павлинам. Антон на это надеялся. Вечёрка после обхода вышла мирной и по-домашнему уютной. Как и ожидалось, на такую короткую смену не приехал никто из новеньких, поэтому и по всяким правилам просто пробежались, чисто символически напоминая об их существовании. Как будто бы так кто-то станет им следовать. После свечки, на которой все по очереди высказали свои надежды и ожидания от смены, стали петь песни. Арсений и пара старичков достали свои гитары, обвешанные кучей цветастых фенечек и обклеенные разноцветными картинками и надписями. Арс, как всегда, пел тихо: стеснялся, мол, «на хор ведь не ходил, так что и петь не умею», хотя Антон был с ним не согласен. Но разве тот послушает, если сам убеждён в обратном? Зато играл он звучно, ногтями проходясь по струнам, от чего те звенели, не заглушённые даже двадцатиголосым хором, но не лопались: Арсений слишком бережливо относился к своей гитаре, чтобы позволить им это. Нежным голосом он пел «Потерянный рай» Арии, а отряд подхватывал следом. В полутёмной лагерной комнате, где беспокойное пламя свечи изредка выхватывало из темноты задумчивые лица ребят, каждый, подпевая, думал о чём-то своём: кто-то о грустном, кто-то о радостном, кто-то о серьёзном, а кто-то, облокотившись на товарища, уже клевал носом, расслабленно прикрыв глаза. А Антон думал об их потерянном рае — лагере, островком уходящего детства скрывшемся среди леса и старых деревенек. Потерянным он был лишь для всего остального мира, но не для них, ведь они лишь обретали его вновь и вновь, вместе с новыми друзьями, яркими воспоминаниями и вот такими вот волшебными минутами лагерных вечеров. Антон любил наблюдать за отрядом в такое время. На вечёрках чувствовался особый уют и единство, когда все сидели в плотном кругу, который в конце концов всегда распадался на много слоёв, как покарябанная покрышка старого футбольного мяча: там кто-то на кого-то облокотится, тут в ноги ляжет, эти обнимутся, а те вообще втроём повалятся на одного, обеспечив ему полное затекание рук и ног. Антон кинул тоскливый взгляд на Арсения. Тот сидел наискосок от него, уже облепленный детьми со всех сторон, и ударял по струнам то вверх, то вниз, задумчиво глядя на огонь свечи. Обычно они с Антоном всегда сидели рядом, и тот мог нагло улечься ему на колени или плечо — благо рост Арса позволял — и подставить ему под руку свою макушку в немой просьбе. Граф наш, конечно, возмутится для виду, но «повеление» выполнит, а Антон через несколько минут приятного почёсывания головы и монотонного перебирания прядей волос так разнежится, что к середине свечки непременно задремлет. Потом Арсению с Серёжей придётся расталкивать его с двух сторон, чтобы тот не пропустил своей очереди. Сейчас Арсений сидел слишком далеко, чтобы Антон смог на нём прикорнуть, да и даже сиди они рядом, то вряд ли бы он решился на тактильный контакт. Антон опасался, что в итоге всё это выйдет слишком напряжённым, двусмысленным и неловким. А ему, может, просто захотелось вновь почувствовать себя котом, которого гладят и чешут, без всяких этих ваших двойных смыслов. От расстроенных чувств Антон тряпичной куклой повалился на плечо Серёже, явно не ожидавшему такой двухметровой поклажи. Матвиенко вздрогнул от неожиданности, но намёк понял, с усталым вздохом запуская руку в кучерявые волосы. Хорошо всё-таки, что в лагере так уж повелось, что всякие объятия, лежания на плечах, коленях друг друга и почёсывания головы здесь являются обыденной нормой вне зависимости от вашего пола, возраста и даже отношений. Так что никто вас ни педиками не назовёт, ни двусмысленно не заулыбается, ведь, чтобы поваляться на плече своего товарища, иногда вам даже не обязательно знать имён друг друга. С их с Серёжей разницей в росте шее было, конечно, тяжеловато, но почёсывания на то и почёсывания, что в любых обстоятельствах приятны и оправданы. Антон довольно улыбнулся, наслаждаясь импровизированным массажем головы, и продолжил через полуприкрытые глаза наблюдать за Арсением. Тот, видимо, почувствовав на себе взгляд, поднял на него глаза, улыбнувшись раскрытыми губами и продолжая дальше петь сквозь улыбку. Антон улыбнулся в ответ, и сразу на душе стало теплее и спокойнее. Всё-таки отношения отношениями, напряжения напряжениями, а они всё ещё близкие люди друг другу. Да и все проблемы и недомолвки остались за пределами лагеря, даруя долгожданный отдых. По крайней мере, Антон на это надеялся.

* * *

На ночь Арсений остался сидеть в общем коридоре, дабы в первый час после отбоя проследить, чтобы все дети более-менее улеглись и хотя бы не выбегали из своих комнат. Антон заметил это сквозь щёлку полуоткрытой двери. Вообще-то он уже был переодет в пижаму и как раз шёл к своей кровати ложиться, как сделали уже все его соседи, но почему-то напряжённо замер, так и не дойдя до своего ложа. — Антох, ну ты где там? Мы уже собирались свет выключать, — Серёжа лениво перекатился на бок, повернувшись лицом к замершему посреди комнаты Антону. — Да! Мы с Артёмом вам ща такую страшилку расскажем, что вы до рассвета глаз сомкнуть не сможете, — в голосе Дани слышались злорадные предвкушающие нотки. — Но её только в темноте надо рассказывать! А то иначе ничего не получится. — Ладно-ладно, сейчас выключу, — Антон закатил глаза, щёлкая выключателем. — А сам чего не ложишься? — даже в темноте чувствовался подозрительный взгляд Серёжи. — Я на пару минут, — Антон, не дожидаясь оклика друга, на цыпочках вышел из комнаты. Арсений удивлённо обернулся, но ничего не сказал, продолжая задумчиво восседать на полу. Антон, поколебавшись, сел рядом, вытянув ноги. — Ещё пара миллиметриков, и ты бы достал ногами до противоположной стены, — прошептал Арсений, тихо хихикнув. — Ага. Чем-чем, а ростом меня природа не обделила, — Антон улыбнулся. Арсений, последний раз мелькнув беззвучной улыбкой, уставился обратно на стену. А Антон, не желая пялиться на его профиль, обернулся к открытому пожарному выходу. Оттуда вместе с ночной прохладой доносился аромат сырой земли и лёгкий запашок с фермы. За тёмным пасмурным небом луна почти не проглядывалась, так что лес вдали совсем растворялся во тьме. Молчание затянулось, а неловкость нарастала. Вернись они на пару месяцев назад, никакого дискомфорта никто бы не испытывал, однако сейчас Антон чувствовал себя последним глупцом, буквально кожей ощущая нарастающую неловкость. Они, как два дурака, в самом деле. Ничего ж даже не случилось. С этими мыслями он решительно обернулся, натыкаясь на расслабленное лицо Арсения. А тот, судя по его безмятежному виду, даже и не знал о том, что сейчас надо, оказывается, испытывать какую-то неловкость. Удивительный он всё-таки человек. Арсений приподнял брови, одной мимикой беззвучно спрашивая, что он хотел. Антон также беззвучно покачал головой, мол, «ничего, просто». После отбоя шуметь было нельзя, тем более в общем коридоре, так что приходилось общаться вот так — одними жестами и выражениями лица. Хотя им и этого было достаточно для понимания друг друга. Арсений на вид смутившегося Антона улыбнулся одними уголками губ и, лишь на миг поколебавшись, молча раскрыл руки в приглашающем жесте. Облегчённо выдохнув и даже издав нервный смешок, Антон тут же крепко обнял его, привычно укладывая подбородок на родное плечо. Вот чего ему хотелось с самой их встречи перед трансфером, а не каких-то там серьёзных разговоров, обменов напряжёнными взглядами и неловких поеданий соломки. — Я так соскучился, — еле слышно шепчет Арсений ему в плечо. После таких слов хочется обнять и не отпускать, что, собственно, Антон и делает, сжимая крепче и тихо прошептав заветное «я тоже». — Спасибо, что не игнорируешь меня и позволяешь касаться. Я… не знаю, что делал бы без этого. Арсений нервно скребёт его ногтём по спине, и даже через шёпот в его голосе слышатся отчаянные нотки. Хочется лишь прижать к себе сильнее и не отпускать больше никогда, спрятав от всего этого дурацкого мира. Но Антон слишком возмущён и одновременно обескуражен содержанием его слов, так что он размыкает объятия и отстраняется. Но только чтобы взять Арсения за плечи — пусть тот даже не думает никуда отворачиваться — и внимательно посмотреть в глаза. — Арс, прекращай пиздеть такие глупости. С чего вообще я вдруг должен это делать? — Мне казалось, ты был на меня обижен. Арсений смотрит так виновато, будто бы его отчитывают за какую-то страшную оплошность. Возможно, в какой-то степени так и есть, но Антону не хотелось, чтобы оно таким выглядело, поэтому он старается смягчить тон и взгляд, а также хватку, которая незаметно для него самого становится слишком напряжённой. Он отпускает плечи, опуская руки вниз и мягко накрывая чужие ладони. Может, хоть так Арсений наконец сможет почувствовать себя в безопасности? — Во-первых, я сам дурак, что доканывал тебя, требуя внимания, когда ты был слишком вымотан для этого. Прости меня за это, — Антон теперь сам виновато улыбается, теребя костяшки чужих пальцев. — А во-вторых, Арс, чего бы я там себе не напридумывал, это не означает, что я вдруг начну воротить от тебя нос, делая вид, что мы не знакомы. Ну в крайнем случае, если уж совсем хуйни натворишь, соль с сахаром местами поменяю или сожру твой полдник, — Антон облегчённо улыбается, видя появившиеся в глазах Арсения смешинки. — Но… Смешинки тут же пропадают, и по его потемневшему лицу Антон понимает, что тот снова подумал о чём-то плохом. Где-то там за окном протяжно ухает птица. Антон совсем не кстати задумывается о совах: водятся ли они здесь, или для них это слишком людное место? — Арс, послушай, пожалуйста, — он прерывает его, прежде чем тот успевает сказать следующее слова и для лучшего привлечения внимания крепко сжимает чужие ладони в своих, успокаивающе поглаживая большим пальцем по тыльной стороне. — Мне плевать, какие такие манипуляции с эмоциональными качелями тебе устраивал твой бывший. Он был тем ещё мудаком, и я надеюсь, однажды ты сможешь его забыть вместе со всеми комплексами и загонами, что он успел тебе подарить, — Антон поспешно расслабляет ладони, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжались сильнее при мыслях об этом ублюдке. — Просто запомни, что, какую бы хуйню мы не творили, мы всегда есть друг у друга: как минимум как близкие люди и хорошие друзья. Так что я никогда не буду от тебя отворачиваться и начинать игнорировать, тем более из-за таких мелочей. Арсений согласно угукает, а затем вдруг порывисто обнимает его, пряча лицо в чужом плече. Антон понимающе поглаживает того по спине, чувствуя, как напряжённые мышцы расслабляются. Когда-нибудь он всё-таки отправит его пинком к психологу, но а пока остаётся только из раза в раз повторять очевидные для самого Антона истины, чтобы до этого дурёхи наконец дошло. — Я так ужасно устал и так жутко соскучился, ты даже не представляешь, — бубнит Арсений ему в плечо, от чего Антон тихо смеётся, защекоченный вибрацией от его голоса. — Арсений, блять, и за что ты у меня такой? — Антон чуть отстраняется, чтобы чмокнуть того в уголок губ. — А чего так по-детски? Если Арсений с лукавой улыбкой говорит их коронную фразу, значит, он уже приходит в порядок. Так что Антон, облегчённо выдохнув про себя, целует его уже по-серьёзному. — Придёшь ко мне сегодня ночью? — Как вам не стыдно, Шастун, совращать вожатых прямо посреди общего коридора! — Арсений придаёт шёпоту возмущённые нотки, но сам веселится, что выдают его смеющиеся глаза. — Это кто ещё кого совращает, Арсений Сергеевич, — Антон лезет поцеловаться ещё раз, но внезапно Арс заливается приглушённым смехом, зажимая себе рот, дабы не засмеяться вслух. — Ты чего? — Прости, просто «Арсений Сергеевич» звучит слишком смешно из твоих уст, — Арсений всё никак не может успокоиться, и, прыснув, сразу же зажимает себе рот обратно. — Мог бы хоть для приличия сказать сексуально, — Антон обиженно поджимает губы, но через секунду сам же тихо смеётся. — «Для приличия» и «сексуально» в одном предложении уже звучит странно, — Арсений, наконец укротив неожиданный приступ смеха, расслабленно улыбается. — Ладно, Антон Андреевич, идите-ка вы спать. Время уже позднее, а после отбоя бродить нехорошо. Встретимся через несколько часов. Подмигнув, он поднимается и уходит вниз. Вероятнее всего, в вожатскую, расположенную на первом этаже. Антон, поняв намёк, на цыпочках возвращается в спальню и ложится в кровать, не в силах стереть с лица глупую улыбку.

* * *

Арсений приходит, по меркам Антона, в районе четырёх утра. В ожидании он толком так и не засыпает, лишь дремля короткими промежутками, так что отчётливо слышит, как медленно открывается дверь. Арсений на цыпочках прокрадывается к его кровати и затем еле слышно чуть приподнимает одеяло и осторожно укладывается рядом. Антон сразу с готовностью отодвигается к стене, освобождая ему больше места. Арс тихо вздыхает, явно осуждая Шастуна за то, что тот не спит, но не говорит ни слова, поворачиваясь к нему спиной. Антон на это лишь привычно сгребает его в объятия, закидывая на него ноги и чувствуя, как его перекинутую через чужой бок ладонь прижимают к себе, переплетая пальцы. В ту ночь Антон минут двадцать просто лежит в тишине, наслаждаясь теплом родного тела, которое не чувствовал вот так вот уже месяц. Арсений, уставший после первого дня вожатства, отрубается в первые пять минут, и Антон, убаюканный чужим сопением, в конце концов засыпает следом.