Потерянный рай

В семь утра сонный, но довольный Антон в проёме двери встретился с Серёжей, который проводил его до кровати весьма заинтересованным взглядом. Антон что-то промямлил про то, что ходил за одеялом, и повалился на кровать. Одеяло в его руках действительно было — они с Арсением брали его с собой в вожатскую, — но хмыканье Серёжи не стало от этого менее скептичным. Антон успел лишь полчаса проваляться в приятной дремоте, как пришлось подниматься обратно. Тренировок сегодня не было, а потому вставали они вместе со всеми с общим подъёмом. Впервые за всю смену Антону удалось застать подъём не с будильником, с которыми он вставал все эти дни, а с врывающимся в комнату Димой с колонкой в руках — из динамиков на полной громкости орали Пара Нормальные. «Вставай, с первыми лучами вставай» — вещал бодрый голос, а Антону хотелось с этими самыми уже далеко не первыми лучами только зарыться глубже в одеяло. На «мир ты для меня открывай» он был готов открыть только окно, чтобы выбросить в него эту злосчастную колонку. Желательно вместе с Димой, который был слишком бодр для половины восьмого утра. После зарядки все отправились на заключительный матч. Антон под радостные крики собственной команды, одержавшей победу со счётом два к одному, бросился на шею не менее счастливому Арсению. Тот не особо любил футбол, но победам Антона всегда радовался так, будто выиграла команда, за которую он отчаянно болел большую частью своей жизни. После матча их ждал победный завтрак с горячими гренками, душистым какао, политой сладкой сгущёнкой запеканкой и свежими фруктами. Поэтому даже проигравшие вскоре разулыбались и развеселились, подкупленные столь щедрыми блюдами. В этот день у них не было тихого часа, проверки чистоты и прочих дежурных вещей. До самого вечера они просто играли, гуляли, обменивались впечатлениями о прошедшем матче и вчерашнем квесте и просто веселились, стараясь взять от последнего дня всё. Антон никогда не был фотографом, но сейчас, будь у него камеры в каждом из глаз, нащёлкал бы целую фотоплёнку. Он стремился запомнить всё: скрип качелей во дворе, тёмные стволы деревьев, руки Арсения, нежно сжимающие его ладонь, смеющееся лицо Серёжи, ворчание Димы, у которого Артём стащил очки, самого воришку, запыхавшегося от бега с очками по всему двору, тёплый нос Марго, просяще тыкающийся в ладонь в поисках морковки, чумазого Стаса, которого они всё-таки уговорили сыграть с ними в "буквы и цифры", и всё-всё-всё, что можно будет потом воспроизвести в памяти и улыбнуться, мысленно возвращаясь в беззаботные деньки. Вечером, прихватив с собой зефир, хлеб и сосиски, все собрались у костра на прощальную свечку. Долго пели, в перерывах разговаривая и закусывая шутки подгоревшим, но от этого не менее вкусным зефиром. За этот вечер, плавно перетёкший в ночь, они, казалось, пропели все песни, бывшие когда-либо в репертуаре лагеря. Вспомнили и "Дайте танк", и "Нервы", и "Перекрёсток", повыли «Метель» "ДДТ" и даже не забыли "Стрыкало" с его яхтой и парусом. Антон ждал "Арии", которая звучала в первый вечер этой смены и очень символично закончила бы её, закольцевав. Но "Арии" не было, а сам он предложить почему-то не решался, понадеявшись на последнюю песню после свечки. Момент самой свечки все оттягивали как могли, слишком уж он был печальным и действительно прощальным: далеко не один Антон сегодня провожал свою последнюю смену в лагере. Но младшие уже начинали потихоньку клевать носом, а значит, тянуть дальше было нельзя.        Первым взял слово и саму свечку Дима. Он говорил долго — долго для обычной свечки и вполне нормально для прощальной, — говорил рассудительно, с шутливыми и саркастичными вставками. В общем, в стиле Димы, но чуточку душевнее и трогательнее, чем обычно — прощальная всё-таки. Арсений следом за ним говорил красиво, проникновенно, с изящными метафорами и сравнениями. Говорил о первом вожатском опыте, о том, как благодарен им всем, как будет скучать и как счастлив, что попал с ними на эту, хоть и короткую, но зато невероятно тёплую смену — даже теплее жара костра, вокруг которого они сидят (кто-то кашлянул, маскируя смешок). Когда Арсений по очереди обводил всех глазами, Антону показалось, что на нём он задержался подольше на пару мгновений. Впрочем, наверняка только показалось: в последнюю ночь тянуло на сентиментализм и символичность. Свечка медленно переходила из рук в руки. Говорили долго, но каждого слушали не менее внимательно, чем предыдущего. Кто-то медленно доедал остатки еды, не сводя глаз с говорящего, кто-то прикорнул на плече соседа, но всё ещё усилием воли держал глаза открытыми, медленно моргая, а кто-то уже всхлипывал или вовсе тихонько плакал, не выдержав трогательности момента. У Антона и самого уже пощипывало глаза. Каждый раз, когда кто-то упоминал его в своём рассказе, вспоминал особенно нелепые для Антона и смешные для остальных шутки и говорил, что ждёт его на следующих сменах в качестве вожатого, поддерживаемый многочисленными щелчками со всех сторон (так у них на свечках повелось выражать согласие), сам Антон чувствовал, что вот-вот да и расплачется, как сентиментальная девчонка над мелодрамой. Он знал, что вряд ли когда-нибудь решится взять на себя ответственность и действительно приехать вожатствовать, но всё равно был тронут до глубины души, в который раз поражаясь, что сумел кому-то запомниться, не пропадая в стороне невидимым наблюдателем. Антон ждал своей очереди, смотря на колышущееся пламя костра. Искры хаотично отлетали от него, так же как и летали мысли в голове Антона. Он многое хотел бы сказать: и про смену, и про сам лагерь, и про каждого из ребят, но знал, что в нужный момент всё это вылетит из головы, в конце концов оставляя ему лишь импровизацию. Когда Серёжа протянул ему наполовину расплавленную свечку, Антон почувствовал, как вспотели ладони. Он по очереди обвёл взглядом подсвеченные костром лица ребят, вдыхая приятный запах горящего дерева, и перевёл взгляд обратно на пламя, прочищая горло. — Много сказать я вряд ли скажу, но немного соплей развести просто обязан — последняя смена всё-таки, — по отряду прокатились смешки и парочка шутливо-возмущённых вздохов. — В общем, я тоже безумно рад, что провёл эту смену с вами. Что сумел-таки выбраться из шумного города сюда и в последний раз навестить наш лагерь. Если честно, я очень удивлён, что столько человек предложили мне поехать вожатым, огроменное спасибо вам за это, но, пацаны, давайте будем честны. Ну какой из меня вожатый? Я только шкодить и беситься могу, так что со мной лагерь весь развалится, а Стас окончательно облысеет. Поэтому давайте всё-таки не будем рисковать, — послышался возмущённый гул, перебиваемый смешками старших. Антон поспешил успокоить расстроившихся детей. — Но приезжать к вам я ещё буду! Пусть не на всю смену, но на день-два обязательно прикачу уже взрослым бородатым дядей посмотреть, как вы тут поживаете. Я ж так и не успел полюбоваться на жирафа Дарины, так что скажите ей, чтобы поторопилась завести его до моего приезда. Все засмеялись, выкрикивая обещания, а Антон с улыбкой временно затих, снова переводя взгляд на костёр. Тот тихонько потрескивал, аккомпанируя пению сверчков, пока языки пламени заходились в безумном танце. — Этот лагерь подарил мне много всего, что сейчас стало чертовски важной частью моей жизни: новые знакомства, дружбу, близких людей, — Антон одарил тёплым взглядом Арсения и бодро улыбнулся Серёже с Димой и Дрону с Крапом. — «Фэпэ» подарил мне кучу ярких воспоминаний и безумных историй, и теперь я точно не буду беспокоиться о том, что рассказать своим внукам. В каком-то смысле он подарил мне меня самого. Потому что, не реши я на свою голову однажды съездить сюда, не был бы сейчас тем Антоном, который сидит перед вами. Наш лагерь подарил мне футбол, игры, свежее молоко по утрам и тёплые гренки от Оксаны, пасущихся коров, шумных павлинов и гораздо менее шумных ослов, благо в прямом смысле этого слова. Он подарил квесты, вечёрки, гитары и песни. И, кстати, о песнях, видимо, и внезапную тягу к символизму. Щас вот не смейтесь: будет минутка метафор от Шастуна. Он сделал паузу, неловко теребя подставку свечи. Раздумывал, стоит ли говорить, но отряд смотрел на него, так дружелюбно и доверительно улыбаясь, что бояться чего-то показалось величайшей глупостью. — Помните же, в первый день мы на вечёрке пели «Потерянный рай» "Арии"? Так вот тогда на меня и спустился дух символизма, и я внезапно понял, что и наш «Футбол Парадайз» действительно ведь «парадайз», затерянный среди лесов и деревенек. Он, будто потерянный во времени и пространстве, даёт возможность затеряться и нам, скрываясь от всех этих школ, универов, родителей и проблем. И даже если мы больше не сможем сюда приехать — по крайней мере, такими же детьми, какие мы сейчас, — давайте помнить, что и в нашем сердце остаётся этот самый островок потерянного рая, в который мы всегда можем вернуться, также затерявшись от всех забот и проблем. И этот островок — это наши воспоминания и мы сами. Да, это я к тому, что вы мне пишите, не забывайте старика. Должен же я в конце концов от кого-то узнать, что Дарина завела-таки этого несчастного жирафа. Все засмеялись: кто-то от очередного упоминания жирафа Дарины, кто-то от внезапной сентиментальности Антона, а кто-то просто потому что атмосфера располагала с лёгкой грустинкой в последний раз посмеяться всем вместе. Дима достал гитары, предлагая, раз уж Антон так тонко им намекнул, спеть «Потерянный рай». А сам Антон под шумок тихонько пересел к Арсению, желая провести последние минуты прощальной свечки рядом с ним.

* * *

«Засыпай, на руках у меня засыпай» — тихо шепчет Арсений, нежно перебирая волосы Антона. Тот лежит, вслушиваясь в треск костра, и, кажется, и впрямь засыпает. В воздухе витает запах горелого хлеба и жареного зефира: кто-то решил доесть остатки, предварительно приготовив их на костре. Становится холоднее, и Антон ёжится, прижимаясь к тёплому телу. «Ты найдёшь… потерянный рай» — мягко звучит финальный аккорд. Но он его уже не слышит, сонно сопя на чужих коленях. Вокруг тихо и пустынно, ночной воздух свеж и прохладен, и лишь лёгкий жар от дотлевающего костра согревает замёрзшие ноги. Антон сонно ворчит во сне, сильнее кутаясь в чужую куртку. — Просыпайся, соня, — прохладные руки неприятно холодят кожу головы, и Антон ёжится, сгребая тёплую ткань. — Все уже давно ушли. Даже заснувших Даню с Артёмом унесли на руках. Один ты всё спишь да спишь. Голос Арсения мягкий и ласковый, и интонация вовсе не соответствует журящему содержанию. Да и колени у него тёплые, хоть и костлявые, и даже несмотря на то, что длиннющие ноги были еле умещены на бревне и так и оставлены в сидячем положении, вставать всё равно не хочется. Слишком приятно и уютно, чтобы прерывать эту дремоту. — Я, может, тоже хочу, чтобы меня на руках отнесли, а не будили, заставляя идти самому, — сонно бормочет Антон, даже не раскрывая глаз. — Прости, но, боюсь, если я тебя сейчас попытаюсь отнести на руках, то остатки костра будут затушены нашими тушами, — Арсений тихо смеётся с собственного полукаламбура, а Антон лишь со скулёжем вздыхает, не желая подниматься. — Давай-давай. А то, если не встанешь, я буду рассказывать свои ужасные шутки до самого рассвета. — Не такие уж они и ужасные. По крайней мере, не ужаснее перспективы идти до дома в такой холодрыге. Антон всё-таки садится, окончательно разбуженный необходимостью говорить, и, широко зевая, поднимается на ноги. Арсений слишком бодро для такой сонной обстановки вскакивает следом и шагает к дому. Антону хватает пары широких шагов и одного не слишком удачного наклона, грозящего поцелуем с травой, чтобы дотянуться до Арса и поймать его за руку. — Эй, а не слишком ли жёсткий способ разбудить спящую красавицу? В этот раз я бы предпочёл классику. — А я и не вижу здесь никакой спящей красавицы, — Арсений с удивлённым видом принимается оборачиваться вокруг, будто бы и впрямь ищет притаившуюся в помятых кустах принцессу из диснеевских сказок, но в глазах пляшут лукавые огоньки, выдавая его с головой. — Только очень сонного и лохматого… красавца. — Ты сказал это с таким видом, будто бы там вместо «красавца» изначально был леший, — Антон даже останавливается от возмущения, с хмурым видом скрещивая руки. — Ну… если бы ты подобно Белоснежке провёл столько времени в лесу, то действительно превратился бы в симпатичного лешего, — Арсений смеётся. — А уж если с семью гномами, — он многозначительно присвистывает, — то тут вообще выходит леший-куртизанка. — Арс, вот как ты это делаешь? Ты перебрал уже две сказки, обозвал меня, прости господи, лешим-куртизанкой, а мы в итоге так и не поцеловались. — Ладно-ладно, иди уже сюда, — всё ещё продолжая посмеиваться, Арсений притягивает к себе Антона, звонко чмокая в щёку. — А чего так по-детски? — Антон многозначительно приподнимает брови, больше не говоря ни слова, а просто притягивая к себе Арсения и целуя уже наконец по-человечески. — Ну что, теперь доволен? — Арсений смеётся, со звучным чмоком отрываясь от его губ. — Не совсем, ответил бы я, если бы не ходил с грёбаным недосыпом уже третью ночь, — Антон широко зевает, наглядно демонстрируя сказанное. — Поэтому давай в этот раз всё-таки просто поспим, а то завтра ещё вещи с утра собирать. — Ну пошли, ребёнок, уложу тебя, — Арсений со смешком приобнимает Антона за плечо, таща его за собой. – А то непорядок, весь отряд уже давно ушёл почивать. Так что же ты, глупышка, не спишь? Антон бормочет в ответ что-то неясное, но явно недовольное, а Арсений тем временем продолжает напевать на мотив "колыбельной медведицы". — Спят твои соседи — те ещё медведи. — Медведи? Это кто — те мелкие, что ли? Там из медведей если только панда-Матвиенко. — Так медведь и ты ма-алыш, — заканчивает Арсений со смешком. — Пойдём уже в дом, зоолог. А то сейчас ещё вспомнишь о своём таланте астронома, и мы здесь до утра останемся, — Антон приобнимает его, настойчиво ведя вперёд, но уже поздно — Арсений оживился, вспомнив про звёзды, и застыл, загипнотизированный ночным небом. — Между прочим, Большая Медведица сегодня очень хорошо видна. Особенно Алиот и Дубхе — две её самые яркие звезды, — он выуживает из кармана джинсов вчерашнюю звёздную карту, указывая на две точки в одном из созвездий. Антон смеётся, уже даже не удивляясь, что тот всё это время носил её с собой — это же Арсений. А затем вдруг вспоминает выцарапанные на досках надписи, смотрит на карту и в странном порыве просит её у Попова одолжить на пару лет. Тот удивляется, сомневаясь. Антон вспоминает о захваченном с собой телефоне, щёлкает помятый листочек — в темноте приходится включить вспышку, чтобы было видно хоть что-то, — и получает добро. Они вместе аккуратно складывают карту, а затем выуживают из потухшего костра один из угольков, Арсений выбирает тот, что поострее, чтобы писать было удобнее. И с начерченными чёрным «А+А. Март 2021» бумажка отправляется в забытый пакет из-под зефира («Точно не размокнет?» «Если только через двести лет»). Они долго выбирают между дуплом дерева и землёй и в конце концов решают, что первое могут срубить, а потому традиционный способ, хоть и банальный, но всё же надёжнее. Пакетик зарывается у корней самого высокого дерева неподалёку от костровища. Они возвращаются в дом и действительно сразу ложатся спать: сил всё равно больше ни на что уже не хватит. Засыпая, Антон думает, что они тоже оставили после себя что-то, а значит, уже не исчезнут бесследно, звёздная карта Арсения с их буквами навсегда останется здесь, срастаясь с лагерем и забирая с собой по частичке от каждого из их сердец.

* * *

Утром собирались быстро — вещей на три дня было совсем немного, — и гораздо дольше завтракали и прощались. В последний раз обошли двор, заглянули на поле, попрощавшись с тренером, и на ферму — Антон на прощанье угостил Марго морковкой, поглаживая тёплый нос. Он старался не пропустить ни одной веточки, ни одного фото на стенах дома, заметить каждую улыбку, чтобы запомнить всё до мельчайших подробностей. Но отчего-то лучшего всего он запомнил именно отъезд. Машущего Стаса, гудение мотора, заглушённое криками прощающегося с директором отряда, и родной домик, который с каждой минутой становился всё меньше и меньше. Казалось, это не они уезжают, а сам лагерь отдаляется от них вместе со всеми годами проведённого в нём детства. Когда трансфер прибыл в город, высыпая их всех вместе с вещами на обочину и уезжая обратно, на улице они ещё долго-долго по очереди обнимались с каждым, кого забирали родители. Антона никто не забирал — он был уже большим мальчиком, чтобы смочь доехать до дома один, — так что он дождался самого конца, проводив всех. Теперь остались только они с Арсением, обнимающиеся уже добрых десять минут. Антон сжимал тёплые плечи и думал о том, что не захочет его отпускать ни через час, ни через день, ни через месяц. А нужно ли? — А поехали ко мне. Мама тебе блинчиков напечёт. Со сгущёнкой. Он зажмурился в ожидании ответа, чувствуя, как в волнении сжимается сердце. Лагерь остался где-то там, за несколько сотен километров отсюда, и реальность города вернулась вместе со всеми их проблемами и заботами. — Ну раз со сгущёнкой… — Арсений улыбнулся. — Но только ради блинчиков!