Потерянный рай

Рано утром по проверенной схеме Арсений тихонько вышел из комнаты в общий коридор, сразу же спускаясь в вожатскую, — времени до подъёма оставалось навалом. Даже Антон со своей первой группой успел поспать. Перевернувшись во сне и с сожалением нащупав рукой пустое место, он сгрёб в охапку подушку, обнимая вместо Арса теперь её. Утро прошло в привычном распорядке: сонные лица товарищей, свежий воздух морозного мартовского утра, тёплый нос Марго, к которой Антон заскочил перед тренировкой угостить стащенной с кухни морковкой, удивительно бодрый для такой рани тренер, мяч, поле, игра, выдохшаяся команда и запоздалый завтрак. Когда большинство групп вернулось с тренировок и все более-менее пришли в себя, время до обеда решено было скоротать старой доброй "мафией". — Да это Шаст по-любому. — Голосую за Антона. — Наверняка снова Шастун. — Я мирный на этот раз, ну что ж такое, — Антон с досадой поднял три пальца голосов, глядя на выпавшую уже в пятый раз карточку мафии. — Арсений, забери Антона на ночь, а то он друга моего убил, а скоро и до меня доберётся, — жалобно хныкал маленький Артём, поглядывая на обиженно скуксившегося рядом с ним Даню, которого снова убили в начале игры. — Откуда ты знаешь, что в этот раз я ночная бабочка? — Арсений засмеялся бархатным смехом, ласково потрепав Артёма по макушке. — Может быть, в этот раз я лекарь. Или вообще комиссар! — Ну тогда арестуйте его уже, Арсений. Он же опять мафия! — заголосили ребята, на что старшие лишь усмехнулись. — Обязательно арестую, не сомневайтесь, — Антон поймал насмешливый взгляд голубых глаз и фыркнул. Это ещё кто кого арестует. — Я живым не дамся, даже не надейтесь, — он широко ухмыльнулся, направляя пистолет из пальцев на Арсения. — Бам! — Мафия! Значит, он всё-таки мафия! — обрадовались дети. А вожатый, подыгрывая ему, покачнулся от невидимой пули, принявшись с предсмертными вздохами сползать на пол под восторженный смех отряда. Зов Оксаны прервал их ликования и импровизированный спектакль, и мафия Антон или нет никто так и не узнал, а сам он с облегчением выдохнул, сбрасывая с себя, хоть и игрушечный, но всё же преступный груз. После обеда Антон уселся на лестницу, наблюдая за вожатыми, разливающими опоздавшим остатки супа, и весело болтающими детьми. На тихий час они с Арсом и Димой должны были пойти в беседку завершать последние подготовки к квесту, так что он остался дожидаться этих двоих. До слуха долетали обрывки многочисленных разговоров, но ухо уловило знакомое имя, тут же настраиваясь на эту волну. Судя по услышанному Антоном, мальчики на углу стола обсуждали Арсения, перебирая его общеизвестные качества. — Итак, он вожатый, — Антон хмыкнул, глядя, как Даня, которого он сразу узнал по светлой макушке, с важным видом загибает палец. — Он здорово играет на гитаре, — второй палец загнулся следом, но тут Антону оставалось только мысленно согласно кивнуть — играл Арсений действительно хорошо. — У него чёлка кучерявая, — добавил мальчик уже менее уверенным голосом. Очевидно, факты о вожатом начинали кончаться, из-за чего Даня замер с задумчивым видом. Но затем лицо его озарилось, и он с прежней уверенностью и невозмутимостью добавил следующий факт, загибая палец: — У него голубые глаза, — за этим пальцем сразу же стал медленно опускаться пятый, превращая маленькую ладошку в не менее маленький кулачок. — он встречается с Антоном. Сам Антон замер, простреленный упоминанием собственного имени, а главное, контекстом. Хотелось бы ему верить, что он всего-навсего ослышался, но Даня сидел слишком близко, да и говорил звонко и чётко, поэтому сомнений быть не могло: он действительно сказал то, что Антон услышал. Внемлющие Дане ребята согласно кивнули, не изменившись в лице. — Он старичок в этом лагере, — добавил он, принимаясь за следующую руку. Ни интонация, ни его лицо при этом не изменились. Последнее лишь покрылось задумчивой дымкой, отображая сложный мыслительный процесс. Антон так и сидел поражённый, с широко распахнутыми глазами, и всеми силами старался усмирить свою мимику, дабы не выглядеть ещё более ошарашенным. Они с Арсением, конечно, не то, чтобы особо скрывались, но были уверены, что уж младшие попросту ничего не понимают и воспринимают их как обычных друзей. Но больше всего Антона поразила та непосредственность и беззаботность, с которыми это было сказано. Ни ехидства, ни изумления, ни отвращения, ни какой-либо другой эмоции не прозвучало в его голосе и даже не отобразилось ни на одном из личиков наблюдавших за этим детей. Это просто перечислили как обычный сухой факт, один из многих, по типу цвета глаз или игры на гитаре. И для этих невинных детей ведь их отношения действительно были просто одним из многих обыденных фактов о любимом вожатом — и ничего более. Вот у кого стоило бы поучиться толерантности им всем. — О чём задумался? — усевшийся рядом Арсений заставил его отмереть, переведя уже не такой ошарашенный взгляд на протянутый кусок хлеба. Сам Арс дожёвывал точно такой же. — Да так, детей заслушался. Тебя, кстати, обсуждают, — Антон забрал предложенный кусок, тут же откусывая половину и с наслаждением пережёвывая нежную мякоть. — Ого, и что говорят? — Говорят, какой Арсений противный, что не даёт им веселиться на тихом часу, — Антон насмешливо улыбнулся, в шутку пихая его в плечо и поднимаясь. — Пошли уже, пока Дима не ушёл без нас.

* * *

— Ну что, детишки, готовы к "буквам и цифрам"?        Услышав от Димы название предстоящей им игры, Антон с Серёжей вместе с остальным отрядом восторженно зааплодировали, в два прыжка добегая до нужного места. Тащащийся за ними Арсений тихонько взвыл, уже заранее представляя перемазанных детей, запутавшиеся в волосах комья грязи и его собственную запачканную одежду, ведь без вожатского участия не обходились ни одни игры, а эта в особенности.        После полдника решено было отправиться играть во двор, благо погода позволяла: снег уже подтаял, а сияющее в последние дни солнце даже успело подсушить почву, и теперь вместо обычной глины землю покрывала вполне себе приличная, облепленная сухой грязью прошлогодняя трава, по которой можно было бегать, не боясь вернуться в дом перепачканным с ног до головы.        Когда Антон на своей первой смене впервые услышал о правилах этой игры, то счёл её слишком странной, стрёмной, а в какой-то степени даже и неприличной для лагеря. Но, сыграв в неё сам, понял, что проблема "букв и цифр" заключалась скорее в их возможной травмоопасности, нежели в каких-либо непотребствах. Но уж к этому футбольному лагерю было не привыкать.        Итак, суть её состояла в том, что на бумажках пишется равное количество букв и цифр: по одному значению на каждую, да так, чтобы в сумме они составляли количество играющих. Затем каждому раздаётся по бумажке. Полученная буква или цифра, конечно же, должна оставаться секретом для всех остальных (по традиции для пущей конспирации свои бумажки они съедали). После все становятся в круг и выбирается ведущий, который выходит в центр. Он объявляет рандомную комбинацию из буквы и цифры, и дальше два человека с названными значениями выходят из круга. И вот тут-то и начинается самое интересное. Цифра должна успеть поцеловать ведущего, а буква — цифру, причём сделав это быстрее, чем цифра выполнит свою миссию (Антон всегда почему-то надеялся на цифру: казалось, добежать до центра гораздо проще, нежели кого-то ловить). Проигравший становится ведущим сам и называет следующую комбинацию. Поцеловать, естественно, должны в щёку, хотя Антон догадывался: если в эту игру кто-нибудь играет уже взрослым где-то в своих взрослых подпольных кругах, то целуют там далеко не в щёку. А может быть и не только целуют, кто их знает.        Через полчаса игры Антон уже плюнул на очередное пятно, в этот раз чудесном образом возникшее на штанах после их бравой битвы с Артёмом: паренёк хоть и был маленьким, но оказался невероятно проворным, - Шастун еле-еле успел поймать его в последний момент. И теперь этот самый Артём стоял в центре, пока прямо перед ним разворачивалась настоящая битва: Арсений, ухватив Дрона за плечо, отчаянно пытался дотянуться до его головы, но тот в силу своей худощавости каждый раз ловко уворачивался из цепкой хватки Арса, приближаясь всё ближе и ближе к Артёму. Зрители охнули, когда вожатый достаточно сильно и быстро потянул его за руку, из-за чего Дрон буквально налетел на него. Вот только приземлился, к несчастью для самого Арсения, совсем не тем местом: в уже вытянутые трубочкой губы прилетел рукав куртки, а сам Дрон, улучив момент, пока Арс отплёвывался от попавшего в рот песка, быстро вскочил и в два прыжка коршуном налетел на Артёма. Коротко коснулся губами то ли его щеки, то ли уха, победно выпрямился и под аплодисменты гордо прошествовал обратно в круг.        Антон перевёл обеспокоенный взгляд на Арсения, думая, не сильно ли ему досталось. Дрон хоть с виду и был худощавым, но добротных шестьдесят кило в нём уж точно нашлось бы. У Антона по физике стоял трояк, но даже так что-то ему подсказывало, что с помощью инерции они способны неплохо так прилететь в нос. Но Арс выглядел вновь бодрым и улыбающимся, на удивление даже практически не испачкавшимся — парочка песчинок на щеке не считается. Он встал в центр, задумываясь над следующей комбинацией.        — А7, — громко объявил он.        Шастун, предчувствуя ещё за миг его слова, дёрнулся, услышав свою цифру. Не теряя драгоценных секунд, он тут же выбежал из круга, надеясь, что буква замешкается, и он без препятствий добежит до Арса, спокойно выполнив свою задачу. С другой стороны, так было бы неинтересно, поэтому Антон почти обрадовался, краем взгляда замечая ринувшегося в его сторону Матвиенко. То, что ему достался противник небольшого роста — умей Серёжа читать его мысли, Антон бы сейчас отхватил знатных пиздюлей, — определённо являлось плюсом. Но то, что это Матвиенко, могло вызвать затруднения, потому что Антон как никто знал, что, если ты ему зачем-то понадобился, он достанет тебя из-под земли, хоть ты великим атлетом будешь, хоть бодибилдером, хоть кротом. За долю секунды Серёжа нагнал его, перехватывая поперёк тела так, что бегущий Антон под дополнительным весом тут же повалился на землю, оказываясь осёдланным им со спины. Тот, прижав его руки к траве, победно подползал к макушке. По «зрительному залу» прокатился разочарованный ропот: все ожидали азартной битвы и не были готовы к столь быстрой победе. Антон, услышав это, с нажимом уткнулся лицом в землю, прикрываясь с обеих сторон плечами: открывать противнику доступ к своим щекам он был не намерен ни при каких обстоятельствах. Тем временем Серёжа оказался прямо над его головой — теперь для окончательной победы ему оставалось как-то повернуть голову Антона, а значит без освобождения одной из рук Шастуна тут бы не обошлось. Антон знал об этом и, почувствовав, как нерешительно замер Серёжа, готов был вот-вот растянуться в дьявольской усмешке, если бы это не грозило ему полным ртом грязи. Всё-таки решившись, Серёжа отпустил его правую руку, метнувшись к голове, но готовый к этому Антон оттолкнулся от земли освобождённой рукой, сбрасывая соперника и тут же устремляясь к своей цели. Он успел лишь увидеть распахнутые глаза Арсения, как сзади его настиг Серёжа, хватая за руку и задерживая на полпути. Матвиенко, конечно, старался упорно, но вот в габаритах ему всё-таки уступал, и вскоре заскользил по земле вместе с медленно приближающимся к Попову Антоном. Поняв, что дело плохо, Серёжа пошёл на отчаянный шаг: ухватившись крепче за его руку, он оттолкнулся от земли и, подтянувшись, буквально взлетел ему на плечи. Заранее поняв его намерения, Антон ещё во время прыжка соперника изо всех сил потянулся к Арсению, доставая до его плеча. Но из-за поднятой в попытках вытянуться ноги и прибавившихся в лице Серёжи нескольких десятков килограмм, Антон, успев-таки притянуть к себе Арсения, прямо с ним и с Серёжей на шее полетел вниз. В полёте он из последних сил успел подтянуться и дотронуться губами до щеки Попова, одновременно с этим чувствуя прохладное прикосновение чужих губ к собственной скуле. Приземлились они все боком и, благодаря вытянувшему руки Арсению, почти не жёстко. Антон медленно сел, потирая отдавленную ладонь и с извиняющейся улыбкой глядя на ошарашенного вожатого. Серёжа, наконец отпустив плечи Антона, медленно встал, хлопая глазами и удивлённо осматривая выросших прямо перед ними зрителей. Оказывается, во время «боя» они незаметно для себя умудрились сместиться с центра вбок так, что ещё чуть-чуть и затоптали бы наблюдающих за ними детей. Обескураженный отряд, оглядывая их, неуверенно шушукался, хлопая глазами. — Что ж, кажется, это ничья, — с сомнениями огласил Дима. Все удивлённо воззрились на него, кто-то неуверенно похлопал, тут же затихая. — А вы что скажите, пацаны? Ничья? Дима обернулся к ним, а вместе с ним повернулся и весь круг, ожидая ответа. Антон оглянулся сначала на помятого Арса, потом на запыхавшегося Серёжу и, обменявшись между собой короткими кивками, они обернулись к Диме, уже уверенно кивая втроём. Тот удовлетворённо улыбнулся, объявляя ничью. Зрители восторженно зааплодировали. — Ничья, разве такое бывает? — Я, сколько ни ездил, впервые вижу. Дети шумно обсуждали результаты, удивлённые подобным исходом. А Антон, потирая ушибы, подумал, что на его памяти и впрямь не было ещё ни одной ничьей в этой игре. По крайней мере, до их боя.

* * *

Шастун нервно расхаживал по пожухлой траве, с тревогой вслушиваясь в шорох от собственных шагов. Хоть он и отлично знал и понимал свою роль, но от волнения перед квестом это не уберегло. Впрочем, волнение сопровождало Антона на каждом мероприятии, где так или иначе приходилось выступать перед людьми, и даже многолетний опыт школьного квн-а не спасал от этого. Сейчас больше всего его беспокоило, что сыграть ему надо было страшно и жутко, когда Антону казалось, что выйдет у него скорее комично, нежели устрашающе. Он вспомнил ответ Димы на его опасения: пугать детей до обморока им не надо, а до предобморочного они и сами дойдут с помощью темноты, звуков собственных шагов и актёрской игры Арсения. А потому если Шаст сумеет хоть чуть-чуть их развеселить и привести в себя, то так будет даже лучше. От прозвучавших в голове наставлений Позова стало чуточку спокойнее, и Антон, дабы вновь не пуститься в самонакручивания, поспешил вернуться из мыслей в реальность. А она отдавалась запахом сырой земли, уханьем птиц и гулом изредка проезжающих за лесом машин. Ночной лес жил своей жизнью, наполненной шорохами, скрипами, пролетающими мотыльками и вспархивающими с деревьев ночными птицами. Кажется, совы всё-таки водились в этих краях. Силуэты голых стволов с раскоряченными ветками в темноте зловещими тенями окружали Антона, они словно бы перемещались, стоило ему повернуться к ним спиной. Антон с подозрением оглядывался, чувствуя, как вместе с дыханием и сердцебиением учащаются и резкие повороты головы. Колодец с треугольной крышей, у которого он должен был встречать детей, в темноте напоминал ему маленькую избушку для маленькой Бабы-Яги, вылезшей из сказок для таких же маленьких детей. Антон шумно вдохнул прохладный ночной воздух и поёжился то ли от холода (всё-таки надо было надеть свитер и не выёживаться), то ли от жутковатой атмосферы, которая пугала и завораживала одновременно. Хотя сейчас Антон больше склонялся к первому варианту. Где-то вдалеке послышался тихий хруст веток. Он резко обернулся, но никого не обнаружил. Очередная птица? Ветки хрустнули уже отчётливее и ближе. Определённо первый вариант. Антон настороженно смотрел в тёмные стволы деревьев — те неровными рядами сгрудились перед ним, скрывая того, по чьей вине оттуда раздавался хруст веток и едва-едва слышный шелест приближающихся шагов. А это определённо были шаги, Антон уверялся в этом всё больше с каждой секундой. Отряд по времени должны были только-только будить, да и хруст явно принадлежал одному человеку, а не толпе сонных детей. Какой-нибудь задержавшийся житель соседней деревни? Первый час ночи, вряд ли кому-то вздумается ходить по лесу в такую темень и холод. Антон сглотнул, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, и лихорадочно рассуждая, насколько далеко он от лагеря и какова вероятность, что кто-то сможет услышать его крик. Ветер ледяными пальцами пробирался под одежду, он зябко поёжился и тут же вздрогнул, судорожно хватаясь за торчащую ветку ближайшего куста. Среди деревьев показался отчётливый силуэт, явно мужского телосложения. Ветка никак не отламывалась, как бы Антон не тянул, — бесполезно. Ростом незнакомец был практически с него, то есть под два метра. Никакого оружия или даже пародии на него достать так и не удалось, и Антону пришлось отпустить потрёпанный куст, приготовившись к единственному оставшемуся выходу — бежать, если этот некто всё же окажется сумасшедшим маньяком или же вылезшей из фильмов ужасов нечистью с тёмными белками на весь глаз. Предполагаемый маньяк невовремя отпустил мелкий сучок и ойкнул, когда тот задел его щёку. Антон присмотрелся и мысленно хлопнул себя по лбу, удивляясь, как же он раньше не узнал этот прогулочный шаг и ловкое лавирование между деревьев. — Дурак, ты чего сюда пришёл? Твоя точка ж в доме находится! — он почувствовал растягивающуюся от облегчения улыбку. — Ну как же я тебя, трусишку, тут одного оставлю? К тому же я маньяк и появляюсь в самом конце квеста, так что у меня уйма времени. Антон нервно усмехнулся. Маньяк, это уж точно, причём слишком хорошо вошедший в роль, ещё и раньше времени. Арсений — а это, естественно, был именно он — наконец вылез из зарослей, потирая ушибленную щёку. — Вообще-то я темноты уже лет пять, как не боюсь, — Антон принял оскорблённый вид, но Арс лишь скептично поднял бровь, взглядом указывая на помятый куст, который сам Антон буквально минуту назад и довёл до такого состояния. — Ладно, подозрительные звуки из темноты меня всё ещё пугают. Но они кого угодно испугают в пол первого ночи посреди леса! — Прости, надо было заранее тебе сказать. А то ломящийся через лес мужик и правда, наверное, жутковато выглядит. — Ой, прям уж мужик, скажешь тоже, — Антон фыркнул, но, увидев нахмурившееся лицо Арсения, поспешил пояснить. — Вот элегантный молодой человек больше похоже на правду. — Ладно тебе, не подмазывайся, — Арсений закатил глаза, но всё-таки улыбнулся. Антон шагнул вперёд, вмиг преодолевая разделявшие их полметра, и тут же заключил его в объятия, привычно укладывая на плечо подбородок. Арс тихонько усмехнулся в шею, но ничего не сказал, обнимая в ответ. На его щеке, в том самом месте, куда прилетел злосчастный сук, выступила капелька крови, которую Антон осторожно стёр, чуть отстранившись и озабоченно поглядывая на царапину. А на него не менее озабоченно глядела другая пара глаз — в темноте они казались тёмно-серыми, подобно сигаретному дыму, чернеющему на фоне светлого неба. Антон хмыкнул, отгоняя от себя мысли о курении, благодаря лагерю он не вспоминал о нём уже несколько дней, а значит, уснувшую потребность можно было пока игнорировать и дальше. А вот эти глаза, смотрящие с такой щемящей нежность, игнорировать было невозможно — Антон и не пытался, если честно. А потому без лишних слов притянул Арсения к себе, целуя прохладные губы и вновь чувствуя себя тем самым по уши влюблённым подростком, которому ответили на его первый поцелуй. И не важно, что он у них уже давным-давно не первый, а их количество за эти года перевалило, наверное, за сотню. Всё равно разливающееся по телу тепло и то самое приятно щекочущее чувство ничуть ни хуже, чем тогда. И пусть сердце уже не колотится как бешеное, а чужие губы так знакомо и привычно податливо раздвигаются, впуская внутрь, Антон чувствует, что счастлив, наверное, даже сильнее, чем в первый раз. Они ещё долго целуются, пока в один из кратких перерывов Арсений вдруг не замечает звёзды. Антон лишь успевает грустно вздохнуть, как оказывается утянутым за руку на середину полянки, дабы разглядеть звёздное небо получше. Откуда-то из недр куртки жестом заядлого фокусника Арсений неожиданно достаёт бумажку. А на ней оказывается бережно прорисованный кусочек карты звёздного неба с обведёнными созвездиями. Антон поражается точности и скрупулёзности художника, когда поднимает взгляд вверх и видит прямо над ними эти самые звёзды, в которых теперь легко угадываются нарисованные линии. И как только терпения хватило? Но удивляется он не долго, потому что, оглядываясь на Арсения, видит такой трепетно-восхищённый взгляд, которым он смотрит вверх, что Антон сейчас даже чуточку завидует звёздному небу — смотрел ли Арс когда-нибудь так него? Жаль, полюбоваться (Арсению — на звёзды, Антону — на восхищённого Арсения) им удаётся недолго, потому что уже через пару минут по топоту шагов и взволнованным голосам и вскрикам они понимают, что приближаются дети. Попов успешно прячется за колодцем, пока Антон успевает отыграть первую «безлевоглазную» личность, заставить детей найти спрятанную среди деревьев игрушку, спеть ему песню и наконец отправить их на костровище к Диме — второй личности. Арсений выходит из своего укрытия, посмеиваясь, а Антон, даже не спрашивая про отыгранную роль, сразу же притягивает его к себе, целуя. Вряд ли получилось особенно страшно и артистично, учитывая, что эти губы — единственное, о чём он мог думать во время своих слов. Где-то там в глубине леса ухает сова, и Антон думает, что это уже не кажется ему жутким предзнаменованием — скорее просто ворчливый «ух» потревоженной птицы. Они долго целуются, затем не менее долго обнимаются, а потом садятся на траву, облокотившись спинами на холодный камень колодца, и просто сидят, не размыкая рук и наслаждаясь теплом друг друга. Арсений показывает ему звёзды, Антон ему — как он скучал. — Знаешь, я всё думаю, как всё-таки быстро летит время. Антон вдыхает свежий ночной воздух, чувствуя ароматы влажной застаревшей травы и далёкий едва уловимый запах сосен, — где-то через километр от них начинается сосновый лес. Он вслушивается в тихий бархат чужого голоса, с трудом заставляя себя улавливать смысл. Но тот утекает рассыпчатым песком сквозь пальцы, лишь редкие слова песчинками задерживаются на ладони, с трудом долетая до сознания. Арсений говорит тихо, мягко, так, что его голос сливается со звуками ночного леса, и Антону кажется, что сам он — часть него. Такой же красивый, загадочный и по-родному уютный — с Арсением ночная темнота уже не пугала, а лишь укрывала мягким сумраком ото всех. — Как будто совсем недавно приезжали сюда детьми, познакомились с тобой, Димкой, Серёжей, бегали по этому самому лесу, играя в казаки разбойники и расшибая себе всё, что можно. Утопали в болоте за полями, получали нагоняи от вожатых и Стаса, но всё равно продолжали не спать по ночам. Антон устроился поудобнее на чужом плече и улыбнулся от нахлынувших воспоминаний. Арс говорил, а у него в голове одна за другой пролетали картинки из детства: вот они, перепачканные, с застрявшими в волосах ветками бегут вчетвером по лесу, уносясь от заметивших их казаков, а затем разом громко хохочут — Серёжа споткнулся, застряв в поваленном дереве, — и, продолжая смеяться, останавливаются, дабы вместе с настигшими их казаками помочь бедовому товарищу. А вот Антон бежит за Арсением — у них новая игра, и сейчас за ними гонятся два порыкивающих зомби, — но вдруг слышит громкий хлюп и, успев только охнуть от неожиданности, по колено погружается в болото, с хохотом глядя, как впереди точно так же проваливается Арсений, а сзади уже ругается внезапно вспомнивший человеческую речь зомбарь. — Мне всё это так ярко вспоминается, что кажется, будто это было всего пару месяцев назад. А прошло уже шесть лет, представляешь? Только что были бешеными детьми, а тут вон уже — вожатые, студенты… И где это всё? — Арсений грустно вздохнул, мягко проводя по волосам Антона. — Да ладно, менее бешеными мы не стали — мы с Серёжей уж точно. Это только вы с Димой иногда играете во взрослых. Арсений рассмеялся, соглашаясь. — Вообще, бывает, и я об этом думаю. О том, что эта смена наверняка будет для меня последней, — Антон гладил большим пальцем холодные костяшки, задумчиво смотря на сверкающую луну. Той буквально чуть-чуть не хватало, чтобы считаться полной. — О том, что этот лес, колодец, наш дом и поле я вряд ли уже когда-нибудь увижу. А если даже и увижу, заехав на пару часов к Стасу на чай, всё равно это будет уже не то. Не будет отряда, квестов, посиделок у костра, — он остановил большой палец в одной из впадинок и потеснее прижался к Арсению, согреваясь. — Но потом я вспоминаю, что подобное чувство приходит в конце всех смен. Ведь каждая из них по-своему уникальная и особенная: такой же отряд, в таком же составе, в такое же время и при такой же погоде больше никогда не соберётся. И пусть эта смена уже совсем-совсем последняя, мы всё ещё остаёмся друг у друга, как и остаётся этот лагерь и этот лес. Антон поднял голову, выпрямляясь, и, закинув длинные ноги на чужие колени, повернулся к Арсению, беря его за вторую руку: холодно всё-таки, надо было погреть ладошки. — Знаешь, я бы сейчас наверняка тоже взгрустнул, если бы ты не сидел рядом, а я не знал, что где-то там на костровище стоит Дима, на плацу пугает детей Серёжа, над нашей головой светит луна и твои любимые звёзды — сегодня даже ни одного облачка, прикинь, — и если бы мне не было сейчас так хорошо. Слишком хорошо, чтобы портить этот момент грустью. Антон улыбнулся и почувствовал, как потеплело в груди, когда Арсений улыбнулся в ответ. В полумраке его лица нельзя было разглядеть полностью, но Антон всё равно заметил (или же просто почувствовал?), что у того разгладились черты, прогоняя с него тень мимолётной грусти. Они снова целовались, не размыкая рук, пока луна над ними освещала холодными лучами высокие стволы деревьев, старый колодец и редких птиц, чей стрёкот и уханье раздавались из всех уголков леса. А где-то там, далеко-далеко, дети радостно закричали, когда уставший Серёжа отдал им нужную записку, давая последнюю наводку — идти в дом.

* * *

После квеста они собрались на кухне, празднуя его завершение свежими ночными бутербродами. За ними с Серёжей увязались и Артём с Даней, слишком взбудораженные от ночных поисков, чтобы спать. — Смотрите, какая длинная! — Артём выудил откуда-то огромную палку колбасы. Антон с Серёжей покатились со смеху. И то ли это длина колбасы их так рассмешила, то ли восторг в глазах, с которым сообщал о своей находке Артёмка, то ли просто общество друг друга располагало к веселью, но смеялись они ещё долго, обшутив и колбасу, и любовь Артёма ко всему тонкому и длинному, и ещё много чего, заразив смехом ещё и детей. Лишь спустя полчаса, когда желудки были полностью набиты, а все силы растрачены на смех, о чём оповестили позёвывания детей, заражающие и Диму с Антоном, они двинулись в сторону комнат. Только сейчас Антон вспомнил, что изначально, облокотившись на столешницу, за ними наблюдал Арсений. Сейчас же это место пустовало, и Антон, чувствуя себя виноватым, повременил и всё-таки повернул обратно, направляясь к вожатским. Те располагались прямо перед выходом, поэтому около распахнутой двери его окликнул Дима, курящий на крыльце и меланхолично пускающий струи дыма в тёмное небо. — Не советую сейчас туда идти. Он зашёл с настолько поджатыми губами, что те превратились в белую нитку. А если б не позднее время, я уверен, что весь лагерь услышал бы, как эти тонкие стены разваливаются от оглушительного хлопка дверью, — Дима говорил, даже не обернувшись к нему и не вынимая изо рта сигареты. — А давно это было? — Три сигареты назад. Антон ещё пару секунд неуверенно потоптался у двери, но всё же, поблагодарив Диму, терзаемый сомнениями и угрызениями совести ушёл к себе наверх. Дима курил медленно, смакуя каждую сигару и докуривая её до самого фильтра. А потому вероятность, что Арсений уже уснул, была слишком велика. Но тот пришёл сам. Тихонько поднялся, когда Антон успел только лечь, переодевшись в пижаму. Серёжа с мелкими так и не улеглись, в конце концов убежав в третью играть с её обитателями в карты — кажется, сегодня отбой уже ни для кого не существовал, — так что в комнате они были одни. Арсений сел на краешек кровати и, помолчав минуту, заговорил хрипловатым голосом. — Прости за мою неправильную реакцию на чужое веселье. Иногда за всеми этими обязанностями я забываю, что мы и сами-то всё ещё дети. Антон до этого лежал неподвижно, раздумывая над вариантом в экстренной ситуации притвориться спящим, и сейчас он наконец открыл глаза, робко улыбнувшись: хотел показать, что всё в порядке и Арсению нечего извиняться. — Ну вот. А сам говорил, что время слишком быстро пронеслось. Оно может и не пронеслось вовсе, просто ты его слишком торопишь, — Антон дёрнулся сесть, но Арсений остановил его слабым, но настойчивым нажатием на плечо. — Спи пока. Я приду в районе четырёх. И ушёл, оставляя его в полной тишине и одиночестве разглядывать заученные до каждой чёрточки надписи на досках. Антон лежал, так и не уснув, вопреки совету Арса. Он думал о лагере, о смене, о словах Арсения, о детстве и взрослении, о них самих. Думал о том, что смена закончится, и он и впрямь больше никогда не сможет сюда вернуться. А значит, вместе со сменой закончится и детство. И, кажется, больше уже нигде и никогда они не встретят волшебства беззаботного лета. Каждая смена действительно уникальна и неповторима по-своему, а само детство тоже слишком исключительно, чтобы добровольно из него уходить. Хотелось бы Антону задержаться в нём ещё на чуть-чуть хотя бы на пару годков беззаботной жизни, но оно ускользало, утекая сквозь пальцы вместе со временем — то даже песчинок не оставляло, падая вниз, в недоступное прошлое. Ни Арсения, ни луны со звёздами, ни чарующего ночного леса уже не было рядом, чтобы отвлечь его от мрачных мыслей. А потому Антон слишком отчётливо, до болезненно сжавшегося сердца, чувствовал уединение с собственными мыслями, отдающееся тусклым одиночеством. И пусть на соседних кроватях уже давно сопели остальные, никто сейчас не разделял его размышлений и тоску по уходящим годам, а значит Антон остался с ними наедине. Не в силах ворочаться дальше, в начале пятого он тихо встал, проскальзывая в щёлку двери, и спустился на первый этаж, садясь на одну из длинных скамей столовой. До восхода солнца было ещё далеко, но за окном уже чувствовалась свежесть утренней прохлады. Через несколько минут вышел Арсений и обескуражено поглядел на сидящего Антона, явно не ожидая встретить его здесь. Последний лишь молча встал и за руку увёл его наверх, в свою комнату. Мрачные мысли пугали подобно ночному лесу. Арсений был спасением, укрывающем его от темноты. Антон надеялся, что он сможет спасти его в обоих случаях, а потому постарался укрыться за ним от себя самого. Едва повалившись на кровать, они начали целоваться, практически без прелюдий стаскивая друг с друга штаны, а вместе с ними и бельё. Кровать всё ещё была слишком мала и узка для них обоих, поэтому стоило Антону напомнить про пустующую дополнительную вожатскую, как Арсений согласно кивнул, поднимаясь. Не удосужившись одеться обратно, они, едва прикрываясь скомканной одеждой, спустились вниз, продолжая целоваться и чудом не наворачиваясь на лестнице. Вожатская встретила их затхлым запахом пыли и застеленной кроватью, на которую они тут же легли, даже не снимая покрывала. Арсений для надёжности защёлкнул замок на двери, и теперь они наконец оказались полностью одни (одни, но не в одиночестве, с облегчением подумал Антон), не обременённые больше никакими рамками и опасениями. В эту ночь он больше не накрывал рот Арсения рукой, вдоволь наслаждаясь его стонами. А Арс, в свою очередь, всё-таки добился своего и наконец услышал стоны Антона. Тихие, хриплые, короткие, на половине прерываемые, но они всё-таки были. В конце концов и Шастун расслабился настолько, чтобы больше себя не сдерживать, давая волю связкам. Арсений под ним был слишком мягкий, податливый и невозможный. Арсений вообще весь «слишком» — слишком родной, чтобы не доверить ему всего себя, забывая и про комплексы, и про всё остальное. И их уже больше не смущали ни тонкие стены, ни спящий в комнате напротив Дима, ни дети на втором этаже, ни уходящее время. Ведь, когда они вместе, оно не может уходить. Только замирать, останавливаться, запечатлеваться каждой минутой и каждой клеточкой кожи, и Антон чувствует, как ладонь замирает с полной горстью. И ни одна песчинка больше не падает вниз.