В душе расцветало лето

Я начал вести его не по своей воле. Мне бы и в голову не пришло: излагать мысли вслух сложно, но гораздо сложнее формулировать на бумаге что-то предположительно информативное и связное, зная при этом, что дневник прочтëт некто посторонний. Даже если это доктор. Неприятно. Стучу по столу ручкой и рассеянно тру подбородок. Смотрю на остывший чай. Слышно, что мама смотрит телевизор в зале. С чего бы начать? «Тебе не обязательно долго думать о том, что нужно написать. Просто сядь и спокойно проанализируй день, попытайся выделить то, что кажется тебе ключевым. Рассуждай — это тоже очень нам поможет. Если хочешь, то спроси совета и у других, хотя подражать никому не стоит — весь смысл в том, что в этой толстой тетради твоë свободное и, главное, безопасное пространство, благодаря которому ты можешь быть собой, так что используй его с умом». И прочее, и прочее. Я фыркаю, шурша пустыми листами. Подобная «свобода», очевидно, может сыграть и злую шутку. В чужую голову никто залезть не в состоянии, и даже если череп вскроют, то всë равно никогда не узнают, о чëм человек думал. А тут я добровольно должен писать на бумаге всякую ерунду, подразумевая реальные вещи, которые меня волнуют, чтобы это мог прочитать любой. Факт — чтобы придумать достаточно правдоподобную чепуху, нужно иметь много мастерства. Наверное. А врать не хочется. Потому что это будет означать только лишнюю трату маминых денег и нервов. Да и сам психолог, по общеизвестному клише, должен меня легко раскусить. Но даже так соблазн соврать слишком велик… Интересно, у Бена было бы столько проблем с этим? Как ни посмотри, он часто ведëт себя так, словно его вообще не заботит окружающий мир. И да, и нет. Как там говорилось… Это психологическая защита, точно. Блок. Чтобы не распыляться на ненужные деструктивные эмоции в процессе жизнедеятельности. Повезло ему, что он не такой впечатлительный, как я — или это просто видимость? Хм. Хммм. Вот вам и тема, чтобы «порассуждать». И само собой я начинаю писать, но коротко, общие моменты. Дружба. Никогда не думал настолько тщательно о наших отношениях с Беном. Для него много значат доверие и откровенность. С ним легко говорить, но «стать равным и близким» надо ещë постараться. Однако мы с ним в своë время сблизились неожиданно легко, как будто так и надо было. Хотя вообще-то не всегда же я вëл себя как закадычный тихушник, лишь с возрастом стал интровертом. Его, надо полагать, это тоже касается. Я вскользь упоминаю об увлечениях Бена, наших общих интересах и воспоминаниях, при этом почти не распространяясь, какой он по сути человек. Об этом можно говорить долго, но только с ним самим (хотя он часто не переносит такие темы). Уже исписана пара страниц. Я замираю. Упрямая мысль не даëт покоя. Это просто побег. Отвлекаясь от своих проблем, переводить стрелки на других просто и даже предсказуемо. Но я ведь специально не хочу в сотый раз повторять одно и то же и думать о давно высказанном. Потому что не все проблемы можно решить, распутывая их шаг за шагом. Это похоже на повторение тех часов и ночей, проведëнных наедине с собой — бессмыслица, которая была ясна мне изначально. И зная всë это, можно ли считать, что слова не-обо-мне в личном дневнике есть жирный намëк на то, что я на самом деле думаю? Но в любом случае взрослые этого не примут. Да и не в праве я делать такие заявления, просить доверия, когда сам в себе не уверен. Но я не стану исправлять, потому что чувствую, что прав. И понять меня может только Бен.

***

Я совершил сегодня большую глупость. Ужасную. Зачем мне сейчас сдался его шрам? Просто зачем? Так, ладно, с этим всë понятно — как-то сама на ум напрашивалась моя последняя беседа с психологом. Видимо, она из-за дневника решила дать пару хороших на её взгляд советов, и потом мы долго разговаривали о людях, общих знакомых… Это было действительно интересно, особенно на фоне нашей обычной болтовни. Вот и решил попытаться «повлиять». Дурак. Мне казалось, что это уже давно устаканившийся и чуть ли не позабытый случай, но нет. Меня передëргивает. Травма. Как будто надо много ума, чтобы это понять! Чëрт, я ругаю себя последними словами. Чувствую стыд и злость на себя и на него сразу. Да, это бесполезно, но если в школе до конца дня меня наполняли лишь неясные мысли и в целом не было особого желания думать о чëм-либо на фоне чересчур взбудораженных девушек, то сейчас дома тихо и пусто, и места слишком много. Даже сбежать хочется, чтобы не вспоминать наш разговор. А ведь он не подошëл ко мне больше, только молча кивнул на прощание. Плевать. Трясу головой и иду в комнату. Немедленно нахожу глазами дневник — он всегда лежит на середине стола как напоминание — и машинально перелистываю страницы. Падаю на кровать, оставив сумку на стуле. Я бы не решился дать ему это почитать, хотя на все сто уверен, что Бен не станет смеяться. Да, будет прикалываться примерно всю жизнь и подбадривающе хлопать по плечу. Но вот так нагло в душу ни за что не полезет. Я утыкаюсь лицом в подушку и обнимаю еë, швырнув тетрадь в противоположную стену. Сжимаю губы и задерживаю ненадолго дыхание, давя тяжëлые вздохи. Я обязательно перед ним извинюсь.