Маска

Время аморфно. Это осознание может нехило подбить и в целом удовлетворённого жизнью человека, но Алекса это не просто подбило, а пригвоздило к кровати и превратило в такую же безобразную массу. Чувствовать себя таким просто отвратительно: всё нутро противилось самой своей личности, к горлу подбирался жгучий ком, вызывая неприятное першение, иногда даже казалось, что ком этот вызовет асфиксию, оставив синеющего Тарасова бренно мерзнуть на жёсткой кровати. Видимо, именно этого он и достоин. Казалось, Тарасов не мог даже пошевелить чёртовым мизинцем, его тянули вниз все те трупы, чья кровь на его руках. Это чувство вины буквально разъедало. Алекс не особо понимал, где он находится, ему за этим следить и не нужно было, его душа, личность, плевать, как это назвать, осталась там, на мосте, перед горящим домом. Кофе. Тарасову бьёт в ноздри запах терпкой кофейной гущи, глаза его чуть приоткрываются, начиная цепляться ледяными осколками за различные объекты, заполнившие комнату. Тумба. Пустая склянка. Рыжий свитер. Тумба. Плита. Матвей. Матвей? Алексей ничего не говорит, просто сверлит своим взглядом чужую спину, видит под тонкой тканью гольфа как выпирают лопатки, мышцы периодически напрягаются, пока в какой-то момент Матвей не оборачивается, смотрит на Тарасова и внезапно нежное лицо, обрамленное яркими веснушками, исказилось печалью и тоской. Темнота заглотила Алекса прежде, чем тому удалось выговорить чужое имя.

***

Алекс лениво приоткрывает глаза, чувствуя едкий, неприятный запах, ударивший в пазухи носа и жмурится. Комната была погружена в беспросветную тьму, единственное, что Алекс понимал, он крепко связан по рукам и ногам, во рту определенно грязная тряпка (об этом буквально кричал солёный привкус и песок на зубах). От внезапно появившегося, хоть и тёплого и не особо яркого света, Тарасов жмурит глаза, но изумленно распахивает их, сразу когда замечает приближающихся людей. Если бы не кляп, парень уж точно бы широко заулыбался, грудь переполняла распирающая изнутри радость, но, увидев раздражение, нет, гнев в глазах приближающейся команды, желание кинуться в объятия резко пропало. Дыхание Тарасова замирает, первым подходит Муха, окидывает Алекса едким, презрительным взглядом, выставляет руку, сжатую в кулак, выставляет большой палец и поворачивает его вниз. Кажется, ему о таком рассказывал гувернёр, так делали в Спарте, когда обрекали воина на страшную смерть. Они все подходят по очереди, каждый приговаривает Тарасова к казни, вот только о стенку опирается ещё одна фигура. Когда парень наконец подходит, становится видно мягкие черты лица Моти. Зелёные глаза смотрели с осуждением, он выставляет дрожащий кулак вперёд, мечется, отчего губы легко дрожат, но в конце концов опускает большой палец вниз.

***

Матвей ходил по комнате мелкими, быстрыми шажками, переваливаясь с ноги на ногу и нервно кусая нежные губы. Щёки его уже долгое время были критически бледного цвета, смотреть на такого поникшего, опустошенного Алекса стало самой страшной пыткой. Поляков прекрасно помнит, как на последнем издыхании дотащил парня в свою затхлую квартирку. Он надеялся, что через несколько часов Алексей очнётся из этого непонятного транса, расплачется, закричит, забьётся в ужасе, да хоть что-то сделает, чёрт побери! Но нет, он просто лежал, пустым взглядом прожигал дыру в стене и почти не шевелился. Это съедало Полякова изнутри. Он звал Алекса, тряс чужое плечо, кричал на лежащего призрака в его кровати, на блеклую копию того Тарасова, в которого он влюбился. В конце концов он уселся на коленях подле чужого лица и наблюдал за спавшим Тарасовым, поправляя чужие растрепавшиеся волосы, и отчаянно глотал слёзы.

***

Тарасов кашляет. Сухо и неприятно, горло раздирает и мужчина вынужден перевернуться на спину, открывая покрасневшие от раздражения глаза и устремляя их в потолок. Он всё ещё в одежде. В рубахе и неудобных брюках, что сейчас стали липкими от пота, по-хорошему, снять бы их, но сил совсем нет. К тому же, липкий холод заставляет всё тело дрожать, а зубы с силой сжиматься, тело Тарасова заботливо укрыто потрепанным одеялом (оно явно теплее, чем плед Матвея, что спал на раскладушке). За окном воет вьюга. Вокруг старой, деревянной рамы, разложены полотенца, практически вбиты между деревом и камнем, там, где были мелкие щели, пропускающие мороз. Интересно, какая температура на улице? Может, кто-то там сейчас трясётся и умирает от холода. Как умирали твои товарищи, Алекс. Резкий вздох сквозь зубы. Он не может позволить себе думать о таком. Это слишком больно. Ты заслуживаешь боли. Тарасов снова с силой сжимает зубы, практически до скрежета, аккуратно прикусывает щёку, чтобы отвлечься от надоедающих мыслей, и на ближайший час просто застывает в лежачем состоянии, замечая, как голова начинает неприятно, мерзко гудеть, в конце концов снова унося Алекса в сон.

***

Это было просто невыносимо. Смотреть на такого Алекса, днями и ночами оглядываться на живой труп, мечтая, что вот сейчас Тарасов очнётся от этого странного транса, подойдёт к нему, обнимет, и всё будет хорошо. Периодически, Полякову приходилось выходить из дома, тот постоянно натягивал на лицо шарф, как минимум до самого носа, и смотрел прямо себе под ноги, чтобы никто его, не дай Боже, не узнал. И каждый раз, когда он покидал квартирку, сердце гулко и неприятно стучало, а в голове вертелись сотни различных страшных вариантов того, что может произойти. Именно поэтому, далеко Мотя никогда не уходил. Что-то с неукротимой силой спешно тянуло его каждый раз обратно к родному двору, и если мысли можно было хоть как-то объяснить, быстро бьющееся сердце и ноющую боль в груди, что усиливалась с каждым шагом в направлении от квартирки, разъяснять было гораздо тяжелее. В конце концов, Матвей просто смирился.

***

Темнота. Темнота уже стала для Алексом верным, пусть и нежеланным союзником. Липкий холод, обволакивающий конечности, заплывающий в лёгкие и желудок, будто специально утяжелял тело, что и так шло ко дну. Щиколотку обдаёт рябью холода, что-то твёрдое отчетливо ведёт по напряженной голени, с другой стороны по плечу проходится что-то столь же холодное и шершавое. Что происходит? Алекс пытается оглядеться, глаза жжёт непонятная жидкость, но внезапно в следующую секунду Тарасова ослепляет, в районе груди что-то ярко искрится, несколько секунд парень вынужденно жмурится, промаргивается, но открыв глаза, испуганно раскрывает губы, тут же заполняя лёгкие новой порцией густой ядовитой тьмы. Трупы.

***

Матвей подрывается от громкого крика, вымученный короткий сон разом отходит, у Полякова несколько секунд уходит на то, чтобы окончательно прийти в себя. Алекс, явно все ещё спящий, напрягся всем телом, а с губ слетали тяжелые крики, голова металась, а мышцы напряглись в судороге. Гораздо больше Матвея пугает то, насколько горячим оказался лоб парня. Складывалось ощущение, будто лежащий на кровати Тарасов буквально горел изнутри. Только не это. Алекс ведь даже не сможет посетить лекаря или фельдшера, их разыскивали офицеры, даже если Тарасов считается мёртвым, его могут банально узнать. Паника захватывает весь разум Матвея, тот перво-наперво начинает трясти Алекса за плечи, окликает парня, пытаясь вытянуть из кошмарных сновидений, и успокаивается только тогда, когда ощущает холодный взгляд на себе. Даже не пытаясь что-то сказать или спросить (проходили уже, максимум, чего он добьется — сомкнутых губ или особо тяжкого вздоха), парень ставит на плиту греться чайник и отчаянно роется в вещах: от бати же остались лекарства! Минут через десять Матвей ставит на тумбу чашку с тёплым молоком, ещё одну, с дымящемся травяным отваром, а также тарелку с куском хлеба и оставшейся картофелины с вечера (или утра, который час вообще?), а на Алекса смотрит предельно строго. — Пей, — почти указывает нахмурившейся рыжеволосый парень, садится на край кровати и уже хочет подать железную кружку, но Алекс берёт её сам. Сам. Все слова и мысли вылетают из головы разом, Мотя просто смотрит внимательным взглядом на чужую руку, а губы удивленно распахнулись. Правда, Поляков, тут же подумав, что своим пристальным вниманием Алекса лишь спугнет, скромно отводит взгляд, а губы, так долго отображавшие лишь горькую скорбь, дрогнули в полуулыбке. Давно в душу не заглядывал свет, Матвей уже совсем забыл, какого это — надеяться, но сейчас простая чашка внезапно наполнила тело силой настолько давно (давно ли?) забытой, что казалось, та и вовсе нова. Отпускать это мгновение света не хочется совершенно — Матвей быстро поднимает взгляд и смотрит на Тарасова, который теперь кажется уже даже не таким отчаянно бледным. Правда вот, как только с чужих губ слетает приступ мокрого, наверняка причиняющего едкую раздирающую боль в лёгких, кашля, сердце Матвея тут же сжимается болезненно. — Я сделаю ещё, — только и может пролепетать Поляков и почти мигом подлетает к замызганной газовой плите. Плевать, что ладони потом будут грязными от накипи и смоли, Матвей по-челядски опирается руками о плиту и тяжко выдыхает. Он ведь только недавно боялся и переживал за батю, бегал по врачам и ночами не спал от ужаса о потери близкого, а вот сейчас всё тоже самое, кажется, даже ещё хуже. Потому что да, безусловно, батя — кто-то родной, кто вёл его за руку всё детство и нравоучал, но уже с отрочества Мотя чётко осознавал: батя когда-нибудь умрёт. Как умерла его матушка, пусть и в детстве значение этого слова оставалось тёмным и неясным, в одну ночь всё равно маленький Мотя понял, что мамы у него не просто нет. У него матушку отобрали. А сейчас у него пытаются отобрать Алекса. Алекса, который появился в его жизни так бессовестно нагло и внезапно, который поменял всё: мир, взгляд на него и самого Мотю. Матвей давно смирился со смертью матушки, когда-то принял, что батю отберёт хворь, но за Алекса он будет биться упорно, беспощадно, до порванных волос и кровоточащих ссадин, но отдать его страшному чему-то или кому-то парень не собирался. Глаза беспощадно щиплет, Матвей хочет дитём разреветься и спрятаться от проблем, но лишь стискивает зубы, утирает влажный лоб тыльной стороной ладони и включает конфорку, аккуратно поджигая пущенный газ. Вспоминать о том треклятом вечере даже не хочется, но у жизни свои планы: в голове мелькают картинки, по сути своей разнообразные, однако все как одна яркие, вызывающие болезненный скрежет в груди и тоску. В одних он чует ехидные смешки Алекса и чужие подтрунивания, в других образами мелькает то, как Тарасов хмурился, когда читал, останавливался моментами и прикрывал глаза, будто рассчитывая какую-то сложную, громоздкую формулу, некоторые настолько дивно-влажными и грешными были, что и задумываться стыдно, но самыми худшими были воспоминания с той ночи. Самое страшное было смотреть в оцепеневшие, пустые глаза. Потому что глаза — зеркало души и всё такое, а ещё потому, что у Алекса глаза раньше были небесной красоты, хитрые такие, с озорными огоньками, Матвей их любил невероятно. А теперь — Поляков поклясться готов — они посерели, а лицо парня осунулось, будто от страха, в мгновение словно состарилось на пару лет и... застыло. Матвей раньше плакать совсем не любил, его воротило от сего акта беспомощности, но сейчас он бы всё отдал, лишь бы вновь окунуться в тепло Алексовых объятий, прижаться к практически уже родной груди, всхлипнуть и раненным волком завыть, а ещё, лишь бы быть уверенным, что Тарасов рядом, он защитит и всегда поможет. Сейчас, Матвей не имел права быть Мотей, всё, что ему оставалось, каждый день заставлять себя, стиснув зубы, делать одно и тоже, заботиться о уже-не-человеке, скорее о напоминающем близкого теле и молиться Всевышнему, чтобы Алекс вернулся. Покалеченный, грустный, злой — это всё неважно, лишь бы снова услышать голос чужой. Боже, какой же у Алекса голос? Матвей всеми силами сдерживает дрожь в теле, ставит чайник закипать и медленно, размеренно дышит, стараясь в каждом вдохе найти хоть капельку успокоения. — Блядь! Слава Богу, в тот момент Матвей уже поставил чайник, потому что иначе уж точно уронил бы его от шока, оборачивается, и несколько секунд глаза его просто светятся счастливым блеском. Правда вскоре, заметив, что Алекс пролил на себя похлёбку, Поляков тут же начинает активно суетится, носится по квартирке, в поисках рушника, а следом какой-то сменной одежды. Совсем скоро Матвей уже утирает заботливо чужую рубашку, пытаясь впитать потрёпанным полотенцем остатки горячей пищи, а следом быстро начинает Алекса раздевать, ни о чём постыдном даже не задумываясь — у Полякова на это нет ни сил, ни времени, хоть и раньше подобное действо взволновало бы Мотю до глубины души. — Сейчас, сейчас, подожди, — добавляет Матвей суетливо, оглядывается по сторонам, а следом подходит к шкафу. Отыскав подходящий комплект одежды, Поляков подходит к кровати и хочет уже начать Алекса одевать, но замирает, когда чувствует влажный холод чужой ладони. Матвею думается, что ноги стали какими-то излишне ватными, а голова начала кружиться, он и слова вымолвить не может, лишь смотрит на Алекса широко распахнутыми глазами и думает, как же ему, чёрт возьми, не разрыдаться прямо тут.

***

В тот день ничего кардинально не изменилось. Алексей даже не особо осознает, что это был за прилив, потому что одевшись и доев, Тарасов снова почувствовал, как мышцы тела начинают будто свинцом наливаться. Мужчина кутается в плед и совершенно ничего не говорит, он вообще почти впадает в лёгкую дрёму, перед глазами начинает темнеть пятнами, а единственное, что держит Тарасова в реальности — сбитые всхлипы, что явно появлялись от попыток подавить рыдания. Правда, что-то всё-таки очевидно изменилось, Алекс понимал это, ведь впервые, проснувшись посреди бела дня, Мотю взглядом Тарасов просто не нашёл. Конечно, иногда Алексу было тяжело отловить течение времени, и он знатно в нём путался, но тот факт, что лучи солнца уже совсем не пробирались в коморку, когда Поляков вернулся — удивлял. — Ты так и лежал весь день, — озвучивает Матвей уже как-то совсем потерянно, на ответ даже не надеясь, Тарасов улавливает данный посыл на уровне будто инстинктов и слегка напрягается, а глаза поблёскивают грустью. Почему-то от осознания, что Матвей настолько разочаровался в Алексе, что даже не смотрит в сторону, не надеется увидеть какую-то реакцию на лице Тарасова, услышать хоть слово, разъедает изнутри едким дымом, выжигает остатки человечности и оставляет лишь звенящую пустоту. Этот факт ранит блёклой горечью (на большее Алекс просто не способен), Тарасов чуть ли не прожигает Матвея своим взглядом, внимательно следит, пока тот начинает суетиться на некоем подобии кухни, и даже получает от процесса наблюдения какое-то смутное, совсем слабо ощутимое удовольствие. Правда процесс этот приходится моментально остановить, когда Поляков разворачивается, и взгляд Алекса натыкается прямо на посеревшие глаза Матвея. Тарасов просто переворачивается на бок и замирает, а в груди почему-то начинает разрастаться разочарование.

***

Матвей не мог просто взять и начать надеяться на чудо. Он не мог просто расслабиться, забыться, не мог неделями сидеть, заперевшись в квартирке, и наивно полагать, что их не найдут и забудут, покинут, позволив залечить гниющие раны, восстановиться, а потом уж Матвей и Алекс придумают что-нибудь. Но всего этого не было. Первый раз уходить так надолго было не то что страшно — Полякова просто трясло от осознания необходимости на такой долгий час оставлять квартиру и Алекса. Казалось, каждый мелкий шаг приближал неминуемое страшное зло, зло, которое только и ждало, пока Матвей расслабится и уйдёт. Но есть-то всё-таки хочется. И если Алекс возможно и не будет особо возмущаться голодному желудку, то вот Матвей обязательно крайне остро ощутит истощение. Тяжко выдохнув, Матвей решает эти мысли прогнать хотя бы на ближайшие часа два, хватается за увесистый ящик ладонями, кряхтит и всё же встаёт, перенося груз в нужное место. Конечно, раскладывать непонятные ящики с грузом работа, мягко сказать, не особо приятная, зато с людьми не сталкиваешься, да и выдают оклад ежедневно, благодаря чему можно было не бояться, что в середине месяца останешься у разбитого корыта. К тому же, что и стало главным фактором в выборе рабочего места, Матвей вообще не был вынужден как-то представляться или, упаси боже, рассказывать о себе любые данные, которые могли выявить в нём мертвеца. Бережёного Бог бережёт, как поговаривал батя Матвея, так и сейчас он себе напоминает и утешает, убеждаясь в том, что всё, ради чего он так надрывается, того стоит.

***

Какое-то время Алекс видит перед своими глазами лишь стрелки часов, он смотрит на них пристально, отслеживая нудный и медленный ход, иногда взгляд отводит куда-то в сторону или вовсе закрывает глаза на время, а после с удивлением наблюдает то, как много времени прошло. Грёбанное тиканье часов, что с каждым разом становится всё громче и громче, начинает отвратительно надоедать. Алекс наживую чувствует, как мышцы начинает с каждом разом напрягать ощутимее, как челюсти недовольно сжимаются, а нога нервно ходуном ходит. Взгляд Алексея ледяной, от выражения лица сквозит холодом, и всё из-за этих чёртовых часов, которые медленно, но уверенно начинали сводить с ума. Ощущение, будто весь окружающий Тарасова мир мало того, что начал стремительно сжиматься до размеров маленькой точки где-то в груди возле сердца, так ещё и смело давил, стремился разорвать изнутри напором страдания, и от этого оставалось только кричать. Руки, которые быстро укрывают лицо, оказываются какими-то нелогично холодными, такими, будто бы Алекс уже умирает — а может он и вовсе давно умер, и это его персональный ад? — парень резко отрывает от себя ладони, сверлит их взглядом и потерянно моргает, когда замечает, как взгляд рябит тёмными пятнами. Дыхание сбитое, вздохи становятся какими-то излишне глубокими, настолько, что лёгкие будто начинают горько скрести изнутри, а через пару таких вдохов-выдохов в груди начинают натурально болеть, жечь и сдавливать, будто бы ржавыми цепями да тисками, в какой-то момент Тарасов даже начинает верить, что он на самом деле умирает. Возможно ли, что он тогда заразился какой-то страшной хворью от отца Матвея, а сейчас болезнь достигла эпицентра? В ушах отдаётся равномерный громкий стук, который с каждым разом всё громче и громче, а ещё и отражаетмя ритмом приступов стягивающей боли в груди, что нарастают волнами и вскоре наверняка накроют смертельным цунами. Потолок как-будто чуть трясётся, по крайней мере, перед глазами у него очевидно рябит, и из-за этого сердце стягивает тугим приступом напряжения и боли ещё большей силы. Кажется, где-то совсем рядом, под самым ухом раздаётся что-то схожее на грохот, какой-то одновременно далекий, нереальный, словно покрытый какой-то неестественной пеленой, и в ту же секунду абсолютно точно существующий, а ещё, определенно несущий великую угрозу, шум. Время путается, а сил и фантазии у Тарасова не хватает на то, чтобы придумать подходящую аналогию, да и даже если бы силы и были, всё равно желания никакого в груди не разгоралось, да и необходимой концентрации тоже набрать не получилось бы, Алекс искренне уверен, что умирает, резко, быстро и в одиночестве. Люди рождаются одни и умирают также, в отвратительно оглушающем и беспросветном одиночестве. Алекс так не хочет. Возможно, последующие действия вызывает именно это стойкое нежелание смерти, может, захватившая сознание паника с примесью тревоги, а может, то было какое-то нечеловеческое наваждение свыше, но факт остаётся фактом — перед глазами всё застилает мутной пеленой, в горле уверенно сушит и вяжет горьким металлическим послевкусием, Алекс хромаючи шагает к двери, чувствуя, что ноги как будто начало отнимать. Тело обдает жаром, дышать внезапно становиться как-то труднее, и Алекс опирается руками о шершавую поверхность стены, пытаясь хоть как-то удержаться. Алекс рывком наваливается на старенькую дверь, ладонями опирается о поверхность и вскрикивает подстреленной птицей, чувствуя, как приступ боли обхватывает ладонь, а кончики пальцев начинают едко пульсировать, вызывая хриплый скрежет, что рвано слетел с влажных губ. Алекс, кажется, в своей жизни никогда не сталкивался с паникой такого всеобъемлющего рода, всю грудь прихватило приступом давки со всех сторон, тело сдавливало одновременно изнутри и снаружи, и дышать, Боже, Алекс готов сейчас искренне и с концами уверовать, податься в священники, лишь бы ему дали возможность сделать хоть вдох. Дверь пару раз рывками трясётся, Алекс ещё раз на неё наваливаться с опустошающим вдохом, он нервно кусает губы и выжимает из себя все силы, которых с каждой секундой всё меньше и меньше, Алекс дёргает хлипкую ручку ещё пару раз, пытаясь её с концами вырвать. Алекс падает с громким стуком, хватается за руку, а протяжный крик, кажется, оглушает его самого.

***

От увиденного Матвея одолевает такой сильный шок, что складывается ощущение, что он сейчас свалится с сердечным приступом. Поляков хлопает дверью и, даже забыв закрыть её на ключ, мигом падает на колени возле Алекса, трясёт его за дрожащие плечи, а от криков ни мгновения не морщится, пусть хоть он оглохнет, ослепнет или даже от Алексовой руки умрёт, это в любом случае чем-то напрасным не будет. — Алекс, Алекс, посмотри на меня! — ни то плачет, ни то молит Матвей и пытается оторвать чужие ладони и пальцы, которыми Алекс намертво вцепился в лицо, царапая нежную кожу ногтями. Что ж, хотя бы Алекс прекратил надрывно кричать. По щекам Алекса продолжают ручьями течь горькие слёзы, и сколько бы Матвей не пытался их утереть, щёки всё равно вновь мокли и мокли, отчего к горлу подкатывало волнами горькое отчаяние. От такой мрачной и жалкой картины Матвей и сам начинает плакать. Он чуть встряхивает Алекса и безрезультатно пытается уловить чужой взгляд, который, хоть и перестал метаться по комнате, всё равно никакой надежды не подавал, был пустым, испуганным и мрачным. Матвей заходится приступом лёгкого кашля — слишком уж от волнения сбилось дыхание. Тело Полякова начинает аналогично потряхивать, только от мук другого рода, а слезам это даёт ещё один порыв. К Алексу хочется рвано прижаться, с силой уткнуться носом в чужое плечо лишь бы забрать все чужие страдания себе: а как по-другому? Только вот всё это никакого отношения к реальности не имеет, в реальности Матвей и сам содрогается в тихих спазмах, парень лишь может к Тарасову притянуться, прижаться щекой к чужой мокрой от слёз и тяжело дышать. Влажными ладонями он перемещает руки с лица Алекса на тонкие запястья, сжимая их нежно и бережно, параллельно пытаясь всё ещё находящегося разумом уж точно не здесь Алекса хотя бы отвести к кровати. — Алекс, любимый, прошу, что случилось? Любимый. Матвей раньше Алекса так никогда не называл, по крайней мере вслух и в здравом уме, но сейчас не заострял на этом особого внимания, потому что всё это непродуманно и не совсем даже осознанно, а идёт от сердца рваным и ярким порывом. Даже не для того, чтобы Тарасова успокоить или как-то отвлечь, а за тем, чтобы рассеянное внимание наконец-таки сконцентрировалось, переключилось и сосредоточилось в одной точке, желательно, конечно, чтобы этой точкой был Матвей. Когда ледяные глаза цепляются за радужку напротив, пылающее жаром лицо Матвея резко обдаёт мертвенным зловещим холодом, отчего спину и руки покрывает табуном мурашек. Поляков выдыхает так глубоко и так опустошающее, что весь дух вышибает из тела. — Алекс, пойдем, всё будет хорошо. Взрыв. Матвей готов поклясться, он взаправду грудью почувствовал ударную волну, что обдала всё тело, в особенности почти по-юношески сложенную грудь, парень вздымает взгляд и тут же теряется: радоваться ему или испуганно забиться в угол. Взгляд Алекса больше не потерян, теперь всё ещё пустые, словно далёкие галактики, чёрно-тёмные зрачки сверлят зашуганного шокированного Матвея, а радужка, словно небо перед бурями, зловеще темнеет — тучами затягивается, и вовсе не предвещает чего-то хорошего. — Хорошо? Хорошо, Моть?! Это ранее нежно-ласковое "Моть", сочетаемое с теперешним угрожающим тоном, тембром, интонацией, а главное взглядом, смешивалось в бесовскую угрозу, шантаж прямо из преисподней или проклятая весточка от серийного маньяка, неважны все эти вульгарные сравнения, важно то, какой умертвляющий холод сковывает спину и руки Матвею, когда его грубо и с силой хватают за запястья, а одним взглядом пытаются высосать весь дух, выпотрошить органы и оставить одну кожу-обёртку догнивать и превращаться в пыль где-то под ногами. Матвей и не мог подумать, что когда-то эта форма имени, в особенности та, что слетала с губ напротив, может звучать настолько угрожающе и хладнокровно, Матвей вообще чувствует себя сейчас загнанным в угол малышом-кроликом перед голодным хищным зверем, что прямо сейчас растерзает его на клочья, как Тузик грелку, и Матвей даже предсмертно пикнуть не успеет. Запястья обжигает едкой саднящей болью, когда Алексей сжимает их, с непонятно откуда взявшейся богатырской силой. Матвей шипит, всхлипывает и думает даже что-то успокаивающе пролепетать, но сталкивается вновь с этим полным искренней ненависти взглядом, и дух разом покидает тело. Кажется, на Алексеевой шее и лбу вздулось мелкими тропинками несколько вен, щеки и виски опалились не нежным румянцем, а огнём ярости, и всё это придавливает Мотю к полу с такой силой, что он сейчас просто задохнётся, тем более лёгкие, видимо, совершенно забыли о такой своей функции, как дыхание. Матвею кажется, что его сейчас просто убьют, что Алекс, которому он верит всецело и готов был бы всю жизнь в руки отдать, подчиниться беспрекословно, вот тот самый Алекс, который успокаивал одним уверенным взглядом и тёплым прикосновением, сейчас прихлопнет словно надоедливую мошкару. Этого, конечно, не происходит, но не то чтобы это Матвею принесло хоть какое-то облегчение. — Издеваешься надо мной, да? — сквозь стиснутые зубы почти шипит Тарасов, кажется, сжимает свои ладони на чужих запястьях ещё сильнее и встряхивает податливое тело Матвея в руках вновь, даже чуть усерднее и яростнее, чем в прошлый раз, видимо, чтобы придать своим словам пущей уверенности. — Я их убил, как ты не понимаешь! Не вопрос, даже слабо похоже на какое-то отчаянное сомнение или то, что терзает душу, скорее простое озвучивание всем известного факта и злость на глупца Матвея, который эту истину не понимает и не признает. Матвей даже особо не обращает внимание на толчок в грудь, что будто волнами вибрирующей тупой боли отдался по всему телу: от рёбер к плечам, а дальше к самым кончикам пальцев и параллельно спускался к бёдрам и стопам. Лёгкие сковывает приступом липкого страха, такого судорожного и внезапного, что с губ слетает приступ удушающего кашля, сдержать который казалось невозможным. Голова начинает предательски кружится, а перед глазами всё блестит тёмными пятнами; искать оправдания всему происходящему: и поведению Алекса, и реакции своего тела, — не хочется. Всё равно он уже сейчас, содрогаясь от страха перед тем зверем, что принял образ Алекса и стоит сейчас перед ним разъяренный, прекрасно понимает и признаёт простой факт, осознание которого зарождается в отдаленных закоулках сознания, — он Алекса уже всецело простил. Простил за то, как тот его разъяренно толкнул, простил за собственный испуг и переживания, за грубый тон, за всё-всё на свете простил и простит, лишь бы Алекс был рядом, лишь бы в холодной серой радужке угадывался хоть призрак того задорного и смелого революционера, что однажды одной смелой усмешкой Матвея решительно пленил. — Прости, — забиваясь в угол квартиры, пряча исхудавшее лицо в огрубевших ладонях, шепчет Матвей словно предсмертную молитву, а лицо начинает ощутимо мокнуть, да стягивает неприятно. — Прости-прости, — повторяет парень, совсем уж забившись, словно перепуганный птенчик, оставленный в клетке с хищником на растерзание, содрогается всем юношеским телом, когда слышит громкие хлопки и удар по чему-то, да совсем теряется в потоке выжитого разума.

***

Как всё закончилось тем злополучным вечером Алекс не помнит и, коль быть до конца в своих думах откровенным, запоминать абсолютно не желал. В голове отпечаталась зудящая головная боль и то липкое ощущение тревоги, что охватила в тот момент тело и разум, кажется, замкнула. То было ошибкой, опрометчивой и глупой, от которой хотелось забиться в угол, с головы до пят побагровевшим от едкого стыда, иль накрыться бесформенным одеялом да со света этого сгинуть. Тарасов запомнил всё лишь в смазанных блёклых очертаниях. Он помнит что-то шипяще-завывающие, что чуткий слух еле улавливал (впрочем, это вполне могло быть навеяно ветром да стужей за дряблым окном), помнит как матрац вмиг стал холодным, а хата вся чуждой. В конце концов, Алексу в разум впечаталось, как улегшись, он почти сразу отключился, чувствуя себя чертовски одиноким, маленьким мальчиком в большом холодном Петербурге, а проснулся с подрагивающим и крепко прижимающимся к груди Матвеем под боком. И, наверное, это единственное, что с того вечера хотелось запомнить. Вот и сейчас, Алексей просыпается, чувствуя подле себя тепло чужого тела. Тарасов хмурится, обнимает Матвея за спину, а сам сквозь усмешку хмурится: Поляков совсем исхудал и если обычно возможности узреть это не предоставлялось, так как объемные одежды всё заботливо скрывали, то сейчас, когда на парне присутствовали одни лишь домашние портки, чужая худоба о себе заявляла оглушительным криком, близ ребёр и ключиц кожа будто натягивалась, становясь тоньше пергамента, а живот впал ещё глубже. Ранее, стоило Алексею Матвея в подобном виде застать, как тело тут же захлёстывали ощущения плотские и вульгарные, а разум затмевало дымкой. Но сейчас, всё было радикально наоборот, сейчас Тарасова изнутри разъедало самобичевание, сотни звучных обвинений, что выдвигало собственное отражение. Алексу всегда ведомо было — он сам свой главный судья, строгий настолько, что от любого сомнения отправит на виселицу, только вот понимание этого факта совершенно не избавляло от горечи возвращения к его осознанию. Тихий, будто бы несмелый кашель раздаётся по комнатушке эхом и параллельно выводит Алекса из тягучего транса, заставляя резким движением взмотнуть головой да уставиться на Матвея подле. "Спит", — пролетает вихрем в мыслях облегченно, Тарасов укладывается обратно, разглядывает блестящие от пота пунцовые щёки и говорит уже вслух, пусть и на грани слышимости. — Прости, Моть

***

Проснувшись, Матвей будто окунается в какую-то дивную пространственную негу; все чувства смешивались в непонятную вязкую кашу, не давая шанса разобраться во всех этих перипетиях из ощущений. Чувства и мысли смешивались, наслаивались небрежными мазками, заменяли друг друга и вытесняли, вовлекали Матвея и его головушку в сумасшедший хоровод, от которого перед глазами двоиться и маячить начинает. Парень выцепляет единичные обрывки ощущений, а на остальное как-то и сил никаких не остаётся. Голова гудит. Матрац мокрый. Липкий. Руки дрожат. Жарко. Холодно. Наверное, следовало бы встать, проветрить окно. Неплохо было бы ещё охладить пылающее лицо водой проточной и открыть единственную жалкую форточку в квартирке-коробке. Обычно ночных сквозняков хватало, но сегодня что-то не задалось и грудь будто сжимало раскаленными тисками. Матвей ворочается, ложится в конце концов на спину, упирается острыми локтями в жесткий поверхность койки, но стоит приложить реальные физические усилия, как горло сжимается и раздирает изнутри приступом кашля. Может, открыть окно? В голову, ближе к переносице, боль отдаёт хлесткой пощечиной, затмевая реальность перед глазами тёмной пеленой, и Поляков теряет связь с реальностью.

***

Дни стали длиннее. Точнее, конечно нет, Земля продолжает ворочаться вокруг солнца всё с той же скоростью, но при этом свет, исходящий толстым лучом из окошка, стал явно задерживаться в пыльной комнатушке подольше. Хотя, вполне возможно, что это так влияет Алексеева занятость делами земными и обыденными. В конце концов, когда он лежал пластом и буравил взглядом стену, хоть и в моменте казалось, что каждая секунда длилась бесконечно-вечно, на деле же, всё бездействие сливалось в что-то бесформенное, череду идентичных воспоминаний, что и в голове оседать совершенно не спешили. Сейчас он себе такой роскоши позволить не мог. Когда Алекс подорвался ночью от чужого гавкающего кашля, который, кажется, практически оглушал, сразу понял, что что-то не так. Кашель, всё таки прекратился, Матвей свернулся калачиком и лишь непривычно гулко похрапывал, с неким неприятным тонким посвистыванием, а когда Алекс призраком подкрался к кровати и начал судорожно трогать ладонью лоб, чтобы выяснить, какой припадок Матвея настиг. Поляков, будто пытаясь отвергнуть внезапно проснувщуюся заботу, что-то грозно промормотал, перевернулся на правый бок, с отхаркиванием кашлянул и продолжил храпеть. Алекс встрепенулся мгновенно, отдернул ладонь и, с выражением надменности и брезгливости, вытер ладонь о плед, тут же вернувшись на своё спальное место и отключившись, лишь совсем немного времени уделив подползающим тревогам. Кажется, это было так давно, а на деле прошло всего ничего. С утра Тарасов проснулся от привычного шума, но сказать и спросить о произошедшем ночью не успел, лишь смотрел вслед закутавшемуся в шарф Моте, с непривычно краснючими щеками, и провёл остолбеневшим взглядом. Это и была его ошибка, Алекс это уже осознал и корить себя не перестанет. Нужно было к Моте подойти, схватить за плечи, заглянуть в глаза и спросить, что чёрт возьми происходит, добиться ответа и приказать остаться тут, дома, лишь бы поберечься, но он не смог. Алекс был жалким и слабым, его намертво придавило камнем, он замер и шанс свой упустил, а сейчас, беспрерывно кашляющий, вцепившийся в одеяло Матвей, будто каждым своим тяжелым вздохом подтверждал это. Выносил приговор им двоим. Конечно, в тот день ничего смертельного не произошло, лишь Матвей пришёл как то непривычно рано, когда в комнату из мелкой форточки ещё проникали лучи садящегося солнца, а в руках он тащил тяжёлую сумку с продуктами. Зачем Матвей столько всего накупил Алексей решил не уточнять, попытался поинтересоваться чужим состоянием, но Поляков лишь лениво отмахнулся, прощебетав себе что-то под нос. Вязкое чувство вины Алекса душило на протяжении всех этих дней, Матвей продолжал уходить и приходить, однако однажды пришёл всего через час, запыхавшийся, пытающийся иссушенными губами сделать глоток воздуха, а лоб блестел от выступившей испарины. И снова от Тарасова посыпались сотни вопросов — как же иронична судьба-злодейка, как же любит она плести свои жестокие нити-ловушки. Ведь совсем недавно это Матвей пытался Алекса, что не двигался и почти не дышал в мерзком ступоре, растормошить, а теперь роль молчаливого игнорирования передалась Моте. Обычно счастливому, задорному, искрящемуся лучезарными улыбками Моте, который ныне днями лежал в кровати, завернувшись в кокон из пледа, и кое-как, валясь с ног от усталости, пытался взять в руки хозяйство — яростно отвергая любую предложенную Алексеем помощь. В голове неустанно проносились события непонятного приступа паники Тарасова, парень не мог перестать раздумывать: неужели тот случай Матвея настолько глубоко оскорбил и унизил? Что Алекс вообще позволил себе утворить, раз заслужил такую реакцию? В памяти остались лишь отблески ощущений, осколки воспоминаний всё не складывались в единую картину, так и норовя прямо в руках разбиться, разлететься острой режущей пылью. И Алекс искренне хотел у Матвея всё в деталях разузнать, спросить, что именно произошло, ведь всё, что он помнил: крик, страхи и слёзы, и всё, что Матвей ему предоставил — тихий отказ и излишне громкое молчание.

***

Тело металось по кровати, горло сжимало приступом острой судороги, а разум наконец-таки вырвался из щупалец мерзкого кошмара. Перед глазами пелена, Матвей уже не помнит, какой сегодня день недели, сколько времени прошло, как долго он вот так лежит, мучаясь удушьем и грудной болью. Простыня и одеяло промокли от липкого пота, волосы, да и вся кожа ощущались склизкими и грязными, хотелось умыться, подняться, выбраться из этой тюремной неги, но стоит Матвею высунуть ногу из под одеяла, как ступню обдаёт ледяным потоком воздуха и Поляков тут же возвращается в кокон из одеяла и пледа. Тарасов давно уже отдал ему то, под которым сам спал. — Алекс, — еле слышно срывается с губ, полусонным и хриплым голосом, Матвей даже думает, что Тарасова сейчас нет в квартире, но следом чувствует, как приятно холодная рука оглаживает пряди его волос, прибирает прилипшие и лезущие в глаза волосы со лба, а следом чувствует с силой обхватывающие грудную клетку руки. Матвея заставляют принять полусидячее положение, Поляков лениво, почти преодолевая необъятную тяжесть, открывает глаза, замечая мутную пелену, что мешала зрению и пытается сконцентрировать взгляд на присевшем рядом с ним Алексом. К губам подставляют горячие стенки кружки, Мотя хочет уже забраковать, учуяв приторно-горьковатый запах, который вызвал приступ рвотного позыва, но чужая широкая ладонь продолжает успокаивающе поглаживать его по макушке, и парень, преодолев омерзение и по-детски капризный протест, заставляет себя делать крупные глотки. Мотя совершенно без понятия, что за дивный напиток Алексей состряпал на кухне, лишь чувствует, что усталость снова берёт верх над желанием остаться в сознании и хоть что-то сказать. Парень устало прокашливается, сгибается пополам, а тело снова сковывает противной судорогой. На ткани потрёпанной годами подушки остаются следы вязкой и горькой слюны, Матвей всхрипывает, ворочается в одеяло, и лишь смотрит на Тарасова умоляющим взглядом, перед тем как провалиться в сон.

***

Тишина неожиданно давит на грудь и плечи, казалось бы, Алекс уже должен был к этой константе давно привыкнуть, в конце концов, в этом повисшем напряжении он сам и был виноват. Только ни этот факт, ни его осознание не помогали избавиться от скребущего изнутри чувства вины: за всё, что он сделал и за всё, что он не осуществил. Тело заполнило тоскливое сожаление, только теперь в голове что-то щёлкнуло, Тарасова будто обухом по голове чужая болезнь ударила и ему вмиг стало кристально ясно, что так больше продолжаться не может. Благо, на мысли у Алекса особо времени и не оставалось, все обязанности, что раньше на себя учтиво брал Матвей, перешли к нему в руки, разве что на улицу или, тем более, работу, Тарасов не выходил. В конце концов, если Алекса повяжут, а значит и повесят под торжественный звук фанфар и улюлюканье толпы, Мотя из этой хвори точно не выкарабкается. Тарасов усерден, он привык вырывать необходимое зубами, ведь несмотря на свою родословную и происхождение, воспитывали его в холодной строгости и ежовых рукавицах, заставляя каждое одобрительное слово и тёплый взгляд выбивать непосильными маленькому мальчику заслугами. Поэтому сейчас, необходимость проделывать тоже самое с Мотей совершенно не пугала и не обижала, а казалась чем-то само собой разумеющимся. Да и ситуации эти различались в конце концов радикально, как минимум потому, что забота о Матвее приносила самое настоящее и искреннее удовольствие. И, кажется, именно она и действует на жадные лапы хвори благотворно, Матвей явно чувствовал себя лучше, перестал впадать в бред и нести какую-то вгоняющую в шок чушь, даже соглашался вставать и меньше трясся во время омывания. Изменения, даже самые мелкие, приносили несоразмерную радость. Алекс подмечал их и хранил нежной памятью где-то под сердцем, перед сном прокручивая в голове, чтобы на следующий день точно встать с приливом сил и желанием действовать. Алексей уже начал верить, что Матвей идёт на поправку и всё обойдётся, пока не наступила та ночь.

***

Страх. Кажется, Мотя впервые в жизни испытывает такой отвратительный, всеобъемлющий, заполняющий все грани разума страх. Грудная клетка болела, сердце билось шумно, излишне быстро, отдаваясь неравномерным, сбитым ритмом в висках, гортань обдирало сорванным и хриплым дыханием, а голова металась из стороны в сторону: затухающему сознанию хотелось вобрать в себя всё, что его окружало, запомнить каждую деталь и выиграть у приближающейся смерти хоть секунду. Матвей был уверен, что он умирает, по-другому объяснить всё это было просто невозможно, все мышцы трясло от сводящей с ума смеси холода и жары, кости отчаянно ломало тупой и ноющей болью, с каждым вздохом дышать становилось всё тяжелее и непосильнее, будто на грудь неустанно укладывали тяжёлые валуны. Взмокший лоб внезапно обдаёт холодом, с иссохших губ Моти непроизвольно срывается испуганный вскрик, парень хочет уже испуганно отстранится, но сил на это действо совершенно не набраться, и тот лишь неудовлетворенно, протестующе что-то мычит. — Господь всемогущий, ты же весь горишь, — раздаётся внезапно чей-то голос, и Матвей совершенно не понимает почему, но от этой проскальзывающей в чужом тоне тревоги сердце обливается кровью, и хочется заливисто плакать. Приносящие приятную, такую нужную сейчас прохладу ладони скользят по телу, Матвей, пусть особо и не имеет сейчас над своим телом контроля, всё равно к этим рукам всецело тянется, подставляется под прикосновения и прижимается мокрой кожей к ладоням. Тело обдаёт прохладными потоками воздуха, Поляков понимает, что его начинают раздевать, от чего хочется тут же шмыгнуть обратно под одеяло, в спасающее тепло, но ему не позволяют. И он бы готов был простить от милых нежных рук такое предательство, но тут его тело окатывают по-настоящему ледяной, пробирающей до костей водой. Зубы Матвея беспрерывно стучат, не попадая один на один, тот обхватывает руками своё тело и плачет-плачет, тихо ибо голос, кажется, уже совершенно исчез. Если парень раньше думал, что ему холодно, то сейчас это всё было просто несоизмерим, Матвею казалось, что его натурально подвергают каким-то страшным и изощренным пыткам, желая превратить последние часы существования в кромешный ад. Поляков пытается откопать в своём жалком ослабевшем теле хоть каплю минувшей силы, чтобы отпихнуть от себя это истязающее воздействие, оттолкнуть, начать брыкаться что есть мочи, а коли не сможет — ползти, ползти прочь. Внезапно, к его коже прикосается мягкая ткань, начиная аккуратно вытирать тело, сознание чуть проясняется, зрение перестаёт быть таким мутным, и Матвей оглядывает комнатушку будто впервые, пытается превстать на локтях, но лишь заходится новым приступом кашля. Зелёный в радужке кажется на фоне покрасневшего белка лишь ярче, ресницы рвано дрожат, и Поляков кружит головой в растерянности. Кажется, он только сейчас в полной мере начинает осозновать, как плохи его дела: тело только что обдали холодной водой, а он уже чувствует усиливающийся жар и то, как начинают пылать щёки. Сколько ему осталось? Когда его состояние так отвратительно ухудшилось? Что пошло не так? Может быть, было бы гораздо лучше, если бы он так и оставался в неведении, существовал в переходном пространстве меж жизнью и смертью, там, где пропадает всё сознание и исчезает разум. Да, лучше бы Матвей остался там, ведь умирать гораздо легче, когда ты не осознаешь весь ужас происходящего. Лучше бы тот задохнулся собственной кровью, выкашлял предсмертно сжимающиеся лёгкие, лишь бы не лежать без возможности пошевелиться, сверлить сузившимися зрачками стену и молиться: молиться остервенело, в пылающем бреду, успевая лишь еле-еле шевелить губами; всё равно в связи с Богом гораздо важнее не слова, а мысли. Матвей смотрит на Алекса, на дорогого сердцу и разуму Алекса, и его внезапно одолевает сокрушительное чувство стыда: перед Алексом не хотелось быть таким жалким и слабым, не хотелось, чтобы чужой взгляд небесных глаз видел картину настолько в своей сущности отвратительную. Одновременно с этим, где-то в глубине души, где за страхами, грузом ответственности и всеми тревогами на скользящих санях сидел малыш Мотя, где-то там своими яркими лучами засияло солнце: Матвей не один, он кому-то в этой жизни нужен, и то было не Божье провидение, не ледяные лапы смерти, это его вытягивал Алекс. Неужели он должен уйти именно сейчас? — Я не хочу умирать, — всё же срывается с губ, а горячие слёзы начинают течь по щекам, практически сразу же самостоятельно и высыхая. — Я, — губы складываются в мелкую "о", грудная клетка выгибается, Мотя пальцами с силой сжимает край промокшего матраса и кашляет-кашляет, в сотый раз раздирая лёгкие изнутри до гноящихся язв, — Алекс, прошу, я не хочу умирать. Эта речь кажется такой жалкой, что Матвей уже даже и не против уйти, он хотел бы, конечно, быть одним из тех чудесных бойцов, что до самого последнего испущенного вздоха сражались, но он был не таким. Совершенно точно. Чужой тихий плач режет грудь Матвея наживую, хочется попросить Алексея не мучать его, успокоить, пообещать выкарабкаться, но сил нет и на правду, что уж там говорить о такой жалкой лжи. Матвею Тарасова совершенно никак не утешить, насколько бы сильно этого не хотелось, увы, Мотя даже извиниться за это не в силах. — Ты не умрешь, — слова в голове Полякова звучат фоновым шумом, нить происходящего в этой комнатушке начинает выскользать из рук, глаза начинают слипаться, как исхудавшее от хвори тело внезапно начинают трясти. — Матвей, слышишь меня?! Поляков не слышит. Он лишь чувствует, что его тело рвано поднимает и опускают на чуть более жёсткий, зато полностью сухой матрац. Хочется по привычке гусеницей в одеяла завернуться, но его укрывает чем-то по-издевательски тонким, отчего тело так и не согревается, наоборот, остаётся в ненавистной прохладе. — Матвей? — парень продолжает лежать с пустыми глазами, кашляет прерывисто и лишь отдаленно замечает, как силуэт напротив опускается перед кроватью... гробом? — Моть. Голос вновь становится до боли знакомым, Матвея словно раскачивают на бешеных качелях, он то стремительно тонет, то отчаянно всплывает к воздуху, парень стискивает зубы, зажмуривает глаза, просто потому что не выдержит плача и истерики. Ладонь Алекса скользит по щеке — точно, это ведь Алекс, как, почему он сомневался?! — Мотя хочет прижаться к ней в ответ, потянуться вперёд, вымаливая ещё приносящих искупление касаний, но может лишь вновь содрогнуться в кашле. Голова наливается свинцом, звенит болью, и последнее, что Матвей слышит, это обнадёживающее: — Всё будет хорошо.