К тебе пришел друг, милый

Мама несколько раз машет рукой, чтобы привлечь его внимание, и Шань вытаскивает наушник из уха, поднимая голову от домашнего задания. Вопросительно вскидывает брови. От того, как в ответ она широко и заразительно улыбается, что-то тревожно скручивается в желудке. Слишком уж редко мама так улыбается. Слишком мало у нее для этого поводов. Слишком мало поводов ей дает Шань. И то, из-за чего она улыбалась так в последний раз… – К тебе пришел друг, милый, – не переставая улыбаться, счастливо говорит ему мама – и превращает еще не до конца оформившуюся догадку в почти уверенность. Шань тут же ощущает, как тревога моментально вскипает до градуса ярости, и ему приходится сцепить зубы покрепче, чтобы удержать в себе раздраженный рык. На что он вообще рассчитывал? Всерьез думал, что этот придурок оставит его в покое? Что хотя бы один гребаный раз в жизни прислушается к Шаню, услышит Шаня – и упиздует в закат? Ну как же. Ага. Щаз. Хрен там Шаню так повезет. Видимо, выражение его лица очень красноречиво отображает мысли, потому что яркая улыбка мамы уже тускнеет, а ровная линия бровей ломается в хмуром изгибе. Ярость Шаня от одного этого выражения притупляется чувством вины перед ней. Она заслуживает большего. Лучшего. Заслуживает сына, который не будет трепать ей нервы. Который хотя бы сможет удержаться на гребаной подработке, чтобы ей не приходилось сутками горбатиться и херить себе здоровье ради этого самого сына. – Я пригласила его зайти. Это ничего? – спрашивает мама уже с ощутимым оттенком беспокойства в голосе, и Шань заставляет себя дернуть уголком губ и кивнуть рвано – на большее его выдержки, к сожалению, едва ли хватит. Выражение лица мамы чуть-чуть смягчается, когда она отворачивается и выходит из комнаты, лишь бросив на Шаня еще один, последний взгляд – а как только дверь за ней захлопывается, Шань отпускает себя и взрыкивает. С силой захлопывает учебник и отбрасывает наушники. Вскакивает с кровати. Воспроизводит в своей голове очень красочные и дохуя умиротворяющие картинки того, как он сейчас спустит придурка с лестницы. И посрать на то, что, как показывает практика, по итогу скорее придурок спустит с лестницы его – это воображение Шаня, хули, он может помечтать! И попытаться в реальности, послав придурка словесно, может тоже. Но не успевает Шань даже дойти до двери, как она уже вновь открывается, и показавшаяся из-за нее макушка заставляет его удивленно застыть. Что ж, это все еще придурок. Вот только не тот придурок, которого он ожидал увидеть. – Хэй, Рыжик! – широко и ярко улыбается Цзянь И во все свои ебучие тридцать два, так, будто это норма их жизни – он, заваливающийся к Шаню домой, к Шаню в комнату; он, улыбающийся Шаню вот этой своей гребаной улыбой. Шань охуевает настолько, что даже не сразу находится с реакцией на такое. Цзянь И же, в свою очередь, проворно этим пользуется и уже захлопывает за собой дверь, и уже проскальзывает внутрь комнаты, и уже прохаживается вдоль стен, суя любопытный нос во все щели и принимаясь весело комментировать каждую мелочь, которую видит. – Я и не знал, что ты слушаешь эту группу! Мне она тоже нравится! Ха, сколько учебников. Кто-то у нас здесь маленький задрот, да? Ух ты, а это что? Охереть! Ты где такую вещь сцапал? Она должна быть дорогу… Это наконец заставляет Шаня выйти из ступора, как от горсти снега за пазуху. В пару шагов преодолев расстояние между ними, он резко выхватывает гитару из цепких пальцев Цзянь И, из-за чего тот отшатывается. – Не трогай, – немного низким от долгого молчания голосом выплевывает Шань, и улыбка Цзянь И вздрагивает, рвется по швам и начинает сползать криво налепленной маской. Но Цзянь И не прекращает упрямых попыток прилепить ее обратно в течение нескольких, бесконечно длинных секунд взаимного молчания. А потом в его глазах, упершихся взглядом Шаню в район горла, вдруг вспыхивает догадка. А потом его улыбка вдруг гаснет окончательно, когда Цзянь И наконец сдается, выдыхая мягкое: – О, – и тут же, за этим следом – имя, которое Шань в последнюю очередь хотел бы услышать; которое хотел бы услышать в своей жизни где-то приблизительно гребанное никогда. – Это Хэ Тянь… – Как раз собирался ее выбросить, – врет Шань, обрывая Цзянь И; не желая слышать продолжения фразы. Последние несколько дней Шань говорит себе, снова, и снова, и снова повторяет себе, что, да, выбросит; или, может, оставит под дверью придурка, под дверью этой его выхолощенной, совершенной квартиры-студии, которая находится где-то в параллельной Шаню вселенной – просто чтобы не быть ничего ему должным. Но так и не смог. Не смог даже заставить себя к ней прикоснуться – ровно до этого момента, пока Цзянь И не ворвался в его комнату вихрем тупых улыбок и тупых разговоров, решив все за Шаня. Блядь. Они всегда так поступают. Какого-то хуя раз за разом решают все за Шаня. Сегодня ты не идешь на подработку, Шань, потому что мы решили завалиться в кафешку и пожрать. Сегодня ты наденешь этот уебанский костюм и выйдешь на сцену, Шань, потому что у нас в жопах загорелось поставить идиотский спектакль. Сегодня ты доломаешь жалкие остатки своей жалкой жизни, Шань. Просто чтобы мы повеселились, пока будем наблюдать за этим. Пальцы непроизвольно сжимаются крепче на грифе, и, осознав, что все еще держит гитару, Шань осторожно укладывает ее на кровать, сглатывая желание въебать декой о стену – или въебать о стену собой. Зубы стискиваются с такой силой, что слышится скрип и ему кажется, еще секунда – на их месте останется сплошное крошево. Он уже хочет послать Цзянь И. Хочет сказать ему убираться – и никогда больше не возвращаться; никогда больше не попадаться ему на глаза. Хочет… Но Цзянь И его опережает. – Почему? – спрашивает он неожиданно тихим, ломким голосом, резко контрастирующим с той беззаботной веселостью, которой он швырялся считанные минуты назад. Шань вскидывает на него взгляд, хмурится непривычно серьезному выражению лица, хмурится тому, как тонкие пальцы зарываются в светлые, песочные волосы непривычно нервным жестом; а Цзянь И, теперь смотрящий куда-то в сторону, уже продолжает поспешно: – То есть, я понял. У тебя проблемы. Я видел счета на тумбочке, когда вошел… – Ты… – раздраженно шипит Шань, вскидываясь, но Цзянь И не дает ему ничего больше сказать; Цзянь И, кажется, даже не замечает его вспышку, не прекращая говорить. – Но это только Хэ Тянь среди нас богатенький принц, ни в чем не нуждающийся, понимаешь? Я имею в виду… Ладно, да, у меня на тумбочке неоплаченные счета обычно не лежат. Но это потому, что моя мама постоянно в разъездах и делает все, чтобы мне не приходилось счета видеть. Зато вместо этого я очень редко вижу ее. Она у меня восхитительная, это правда, но… Но я почти всегда один в нашей квартире. Долгое время у меня был только Сиси. Потом появился еще Хэ Тянь, если можно так сказать. И в последнее время я думал… – на этом моменте Цзянь И резко останавливается, как грузовик, которому вжали по тормозам на полной скорости. Всю свою речь до этого он выпалил на одном дыхании, будто боялся, что либо не решится сам, либо ему не даст продолжить Шань, если замедлится хоть на пару миль. Но сейчас он останавливается. И он дышит чуть тяжелее нужного. И он поворачивается к Шаню, наконец глядя прямиком ему в глаза. И до Шаня вдруг доходит, что Цзянь И не посмотрел ему в глаза ни разу с тех пор, как вошел в эту дверь. Он с повышенным, почти лихорадочным интересом рассматривал стены. Он беспорядочно сыпал улыбками. Он распылялся словами, забивая ими эфир и тишину. Все ради того, чтобы скрыть один факт – понимает вдруг Шань. Он не смотрел. Шаню. В глаза. Но теперь Цзянь И смотрит. И в его радужках столько неожиданной, несвойственной ему неуверенности, которой Шань никогда там не видел; столько чего-то уязвимого, беззащитного, что Шаню остатки злости вымывает основательно. Он никогда не думал, что Цзянь И вообще может смотреть так. Хотя, справедливости ради – не так уж дохуя долго они знакомы, не так уж дохуя хорошо друг друга знают, чтобы Шань мог судить. Они вообще нихера друг о друге не знают. Они вообще друг другу никто… Но потом Цзянь И вновь заговаривает еще тише, как-то надколото – и точечным хуком вышибает Шаню остатки кислорода из ебучих легких. – В последнее время я думал, что ты тоже появился. Что мы… ну, знаешь… друзья. Шань ошарашенно моргает. А потом моргает еще раз, ожидая, пока ржавые шестеренки в голове начнут выполнять свою гребаную работу и до него наконец, блядь, дойдет. Какого?.. – Но теперь ты вышел из чата, – спешно продолжает Цзянь И, опять начиная набирать скорость – будто боится чего; будто ожидает, что, если будет гнать достаточно быстро, то, чего он боится, его не догонит. – И заблокировал нас всех. И, да, ладно, у тебя проблемы, но ведь можно же поделиться с нами вместо того, чтобы… – Когда именно мы стали друзьями? – обрывает его Шань, и выходит более жестко и хмуро, чем он планировал; а Цзянь И опять затыкается резко, опять будто на полной скорости – но не по тормозам. Прямиком в стену. И дело в том, что Шань абсолютно серьезен. Дело в том, что Шань правда не понимает, когда. Дело в том, что Шань думал – проблема только в одном придурке. Избавиться нужно только от одного придурка, только от Хэ Тяня, и тогда наконец получится свободно выдохнуть. и плевать, если на деле без него нихуя не дышится Но теперь вдруг к нему заваливается Цзянь И, заявляя – мы друзья. И Шань очень, очень старается игнорировать то, как за ребрами что-то едва уловимо и очень страшно теплеет от этого заявления, старается игнорировать то, как часть его выдыхает с облегчением, будто хотела этого, будто надеялась на это – пока другая, большая часть запрещала себе чертово хотеть и надеяться. И чтобы отвлечься от того, что старательно игнорирует – Шань хмурится. Шань задает свой вопрос с жесткостью, которая планировалась, как раздражение. Потому что Шань действительно не понимает, в душе не ебет, когда именно это случилось, когда все изменилось. Когда Цзянь И кажется – кажется – стало настолько на Шаня не похуй, что тот заваливался к нему домой со своим я-думал-мы-друзья, стоит Шаню выйти из их тупого чата. Шань не рассчитывал на это. Шань не думал, что они вообще заметят. Он же – просто тупая шавка, мимо пробегавшая, которую Хэ Тянь от скуки зацепил и втащил в свою гребаную распиздатую жизнь. И знакомство их началось с того, что Шань доебался до Цзянь И. С того, что они с Чжань Чжэнси начистили друг другу рожи – после чего тот угодил в больницу. вина и застаревший ужас болезненно царапают изнанку Так когда? И почему? И какого, собственно, хуя? Шань чувствует себя настолько охуевшим, что вдруг и правда очень. Хочет. Понять. Но Цзянь И, кажется, воспринимает его вопрос, как ответ – и сам отвечать не собирается. Вместо этого он вдруг смеется – смеется на слишком высокой ноте, смеется слишком натужно и фальшиво. Вместо этого Цзянь И говорит: – Да, я понял, – и улыбается почти так же, как улыбался, когда только вошел в эту дверь – но еще ярче, еще шире; и Шань вдруг отчетливо осознает, видит, что эта улыбка такая же насквозь фальшивая, как и предшествовавший ей смех. И как он не понял сразу? А Цзянь И продолжает: – Видимо, теперь мне пора, да? И тут же на секунду-другую замолкает, будто ждет чего-то – может, какой-то реакции от Шаня, какого-то ответа. Но Шань в душе не ебет, что тут отвечать, как реагировать, так что улыбка Цзянь И на мгновение становится откровенно болезненной и он кивает то ли Шаню, то ли самому себе, и тут же резко разворачивается, чтобы уйти. Шань идет за ним следом. И он думает: это хорошо Он думает: все правильно Он думает: так и должно быть Он думает – это должно принести ему облегчение, ведь он не желал больше никого из них в своей жизни видеть, ведь сильнее всего он хотел, чтобы Цзянь И свалил, как только увидел его переступающим порог своей комнаты. Вот только долгожданное облегчение почему-то не приходит. Вот только что-то тревожное опять скручивает желудок – почти так же, как когда мама сказала, что к нему пришел друг; но теперь при мысли о том, что этот друг – уйдет. Шань раздраженно стискивает зубы. Встряхивается мысленно. Нет. Нахуй. Ему это не нужно. Он ведь уже все для себя решил, ему такое дерьмо нахуя не упало, ему бы хоть как-то выгрести и из имеющихся проблем, чтобы получить на свою тупую башку еще новые, порожденные общением с вот этими вот, мажористыми. Но сознание продолжает цепляться за то, что сказал Цзянь И. За осколки искренности, за кусочки жизни, которыми он поделился. За… …моя мама постоянно в отъездах и делает все, чтобы мне не приходилось счета видеть… За… …долгое время у меня был только Сиси… За… …в последнее время я думал, что ты тоже появился… За… …что мы… …ну, знаешь… …друзья… И блядь же. Ну блядь. А Цзянь И уже хватает свою сумку, которую бросил у порога, уже начинает надевать кроссовки. И Шань продолжает повторять себе – все хорошо. Так лучше. Лучше. Только скопившаяся в глотке горечь не позволяет самому себе поверить. А потом он слышит знакомые шаги – и оборачивается, чтобы увидеть маму, которая наверняка услышала шум, потому и вышла из кухни. – Разве твой друг не останется на ужин? – спрашивает она с улыбкой, но в изломе бровей и в радужках глазах все еще ощущается беспокойство. И Шань вдруг чувствует острый прилив нежности к ней. За эту улыбку. За это беспокойство. За то, что всегда рядом, что не отказывается от него, каким бы мудаком он ни был. За то, что всегда готова подхватить, если он начнет падать – хотя это Шань тот, кто должен ее подхватывать и держать. Краем глаза Шань замечает, как Цзянь И бросает на него взгляд – сплошь растерянность и тоска прежде, чем он вновь поворачивается к маме Шаня и ярко – фальшиво – ей улыбнувшись начинает говорить: – Эм… Я… Шань делает глубокий вдох… он знает, что пожалеет потом – пиздецки пожалеет, но сейчас запрещает себе об этом думать …и прыгает в пугающую черноту перед собой. Хмыкнув, Шань смотрит маме в глаза и произносит, подливая как можно больше искусственного раздражения в голос: – Еще как останется. От этого хрен избавишься. И только после этого наконец осмеливается посмотреть на Цзянь И. А у того фальшивая улыбка моментально с лица стекает воском, и пару секунд он смотрит на Шаня, явно ошалев. Открывает рот. Закрывает рот. Шань сглатывает – он ошибся? Он зря это сделал? Он не должен был… Но Цзянь И не дает ему додумать, вдруг расплываясь в лучистой и солнечной – такой настоящей, абсолютно счастливой улыбке, которую в его исполнении Шань до этого видел, кажется, только направленной на Чжань Чжэнси. – Ага. Хрен от меня избавишься! – довольно подтверждает Цзянь И, и, господиблядьбоже, на что Шань подписался? Но потом он косится на маму и видит, как и у нее из взгляда окончательно вымывает беспокойство, как выравнивается линия бровей, как улыбка становится такой светлой, какой Шань давно уже ее не видел. И в ту секунду, пока они двое стоят и улыбаются Шаню счастливыми улыбками, напряжение внутри него вдруг отпускает, и вопросы о том, когда, и почему, и какого, собственно, хуя, отходят вдруг на второй, на десятый, на бесконечно неважный план; и он думает: оно того стоит А в следующее мгновение Цзянь И уже швыряет сумку уже обратно на пол, уже несется к маме Шаня, принимаясь скакать вокруг нее знакомым гиперактивным щенком и восклицая: – Госпожа Мо! Чем мне вам помочь?.. – под чистый и по-весеннему ясный смех мамы, возвращающейся обратно на кухню. А Шань смотрит им вслед и очень, очень хочет почувствовать раздражение, очень хочет пожалеть о том, что сделал – но никак не выходит. Блядь. Он пиздецки вляпался, да? Еще как вляпался, – довольно мурлычет Хэ Тянь в его голове, и как бы Шань ни пытался его оттуда вышвырнуть – этот придурок вышвыриваться отказывается. Шань вздыхает. И идет следом за мамой и Цзянь И – и следом за их улыбками.