Потерянное лето

Слепящие и яркие солнечные лучи, проникшие через пыльноватые стекла в небольшую комнатку четвёртого корпуса, хаотично плясали на лицах молодых людей и сбитых, иногда даже неаккуратно скинутых на пол, простынях, подушках, поручнях у кроватей и стенах. Они высветляли пряди волос, некоторые участки кожи и выделяли взлетающие к потолку мелкие золотистые пылинки, которые, обычно человеческому глазу видны не были. Кто-то уже приподнимался и начинал протирать глаза, медленно осмысливая кто он, где и что происходит, кто-то нетерпеливо пинал в ноги соседей, жалуясь на слишком твёрдые кровати, немягкие подушки, из которых пёрышки торчали, и колючие простыни, будто бы кусающие за кожу мелкими зубчиками. Кто-то бегал по палате и не унимаясь убивал "нежеланных ночных соседей, жаждущих крови", а кого-то было на столько сложно добудиться, что даже пятый настойчивый стук в дверь и частые оповещения, а, точнее, требования о скорейшем пробуждении, одевании и выходе строиться на утреннюю линейку, не смогли помочь. Лишь общими усилиями, то есть, или холодной водой, или толканиями, приходилось "помогать" бедным соням: "ну че они, на пожарников сегодня сдают что-ли?" "Ага, так и будут до зелёных пуль спать. Парни, давайте ка им поможем!" "На столько обосрались вчера ночью, что только на рассвете уснуть и смогли?" " Да не, скорее всего просто комары за ночь всю кровь высосали!"- веселились пацаны, раздумывая еще и над тем, не измазать ли пастой спящих. Добудившись до всех - начался общий сбор: одни мальчишки делали зарядку, другие убегали на улицу умыться, а третьи, позабыв и о гигиене и о спорте, просто напяливал на себя парадную одежду, обосновывая свое свинство тем, что линейка это просто линейка, а все остальные приготовления можно сделать и потом - время всегда будет. Валерка был из числа тех, кого пришлось будить толчками и тех, кто прослушал все постукивания и крики вожатой. Ночка выдалась странной и сумасшедшей, хотя сейчас, когда он еще не отошел от дремы, все то, что происходило казалось не более, чем сновидением. Лагунов приподнялся, почесав укус на запястье, вместе с ссадинками, выглядевшими так, будто ночью он не спал, а дрался с кем-то, и откинул простыню, взяв очки. Мимо проходили, хихикая и дразня, мальчишки, суетливо куда-то собираясь. Как они же сами говорили, "напионериваясь" по полной - белые выглаженные мамами дома блузочки аккуратно доставались из шкафчиков, расправлялись на плохо застеленных кроватях, а после застегивались на все имеющиеся пуговки; такие же аккуратные, яркие синие шортики, тоже в миг оказывались на парнях после; красные пилотки с галстуками и значками закреплялись и завязывались у единственного маленького, круглого зеркальца в комнате, возле которого собралась целая толкающая друг друга, обзывающая, и шумящая толпа; а кеды, гольфы или носки шли в последнюю очередь и почему-то над этим ни кто так сильно не заморачивался, как над остальным, натягивая наспех. Вот она- пионерская форма, которую они наденут лишь в этот день и последний. К половине девятого уже вся арава ровно выстроилась на центральной аллее и желала лишь одного - что бы все наконец прошло и они могли быть свободны, выслушивая от неравнодушных о том, какие красавцы и красавицы собрались. К четвёртому отряду спешно подошли два вожатых: первый- Игорь Саныч, молчаливо стоявший около Ирины Михайловны, то и дело поглядывая на одну из вожатых третьего отряда, а после и вовсе тихонечко пристроившийся к ребятам, не найдя что сказать. И вторая, уже ранее названная женщина, явно пребывавшая в самом наилучшем расположении духа, правда будучи так же немного взвинченной, говорившая практически без остановки, но, понятное дело -это что бы все успеть. -Так, ребят. Времени у нас немного, по этому слушайте внимательно и запоминайте, второй раз повторять не буду. -серьезно сказала она, спешно поправляя форму. - Значит, мотайте на ус: подъем у нас всегда в восемь утра. Дальше, в восемь пятнадцать - зарядка и, как сейчас, утренняя линейка в восемь тридцать. Завтрак будет с девяти до девяти тридцати, а потом уборка комнат и территории с девяти тридцати и до десяти. После у нас начинают работать кружки до часу. Обед длиться пол часа и на свободное время отводится столько же. Только смотрите мне - никуда далеко не уходите. С двух до трёх идет тихий час. - от информации, что нужно будет спать днем, толпа начала гундеть, высказывая кто кому накопившееся негодование, но женщина быстро усмирила детей, продолжая объяснять когда полдник, со скольки до скольки ребятам вновь будет предоставлено свободное время, в какой час кружки продолжат работать, и с какой минуты можно будет садится за столы, ужиная; когда будет просмотр фильмов, свечка, подготовка ко сну и отбой. Словами расписала какие есть кружки и какие там проводятся занятия, а так же поведала про начало и смысл соревнований, конкурсов, смотров. Рассказала так же и про родительский день, итоговый концерт, последний костёр. Купания, игры, кино...но когда та начала выбирать командира отряда, придумывать название, девиз и речевку, то Валерка её уже не слушал и слышать не хотел. Он думал про вчерашнюю ночь. - спишь, Лагунов? Пустишь меня? - спросил заговорщическим, горячим, немного хриплым и тихим шёпотом русоволосый парнишка, останавливаясь возле кровати Валеры и наблюдая, как простынка, служившая защитой от комаров и своеобразным домиком, постепенно открывается. -нет. - так же тихо, сбивчиво и взволнованно ответил брюнет, немного приоткрыв белую завесу и стаскивая с соседней тумбочки очки. Надев их, он надеялся разглядеть хотя бы лицо собеседника, вот только из-за кромешной темноты разглядеть пока хоть какие-нибудь очертания было сложно. -не сплю, залезай. Юноша пробрался на кровать, стараясь шуметь поменьше, сразу же, как Валера, приподнявшись, сел, освобождая другу пространство и включая фонарик. Пару минут они просто неловко молча сидели - Лагунов смотря на Хлопова, а Хлопов осматривая мягкие "стенки" домика на наличие вредителей или дырок. На то, какими красивыми цветами играет и переливается обычная, тонкая и серая, от грязи и времени, простыня от почти оранжевого света фонарика, вспоминая, как делал что-то подобное, будучи еще меньше, пытаясь таким образом заглушить пронзительные и раздраженные, а иной раз и пьяные, крики родителей с кухни. Как мать сердито, встревоженно и недовольно возражала на счет очередной идеи главного опекуна, и как отец устрашающе яростно доказывал ей обратное, когда они вновь начинали ругаться по поводу его дальнейшей судьбы, и спрятаться от явно разъяренного от всей той ситуации, отца, стараясь даже не дышать лишний раз и страдальчески не всхлипывать, ожидая конец непрекращающегося громкого спора и мгновения, когда истерично дергающиеся в проходе тени наконец разойдутся кто куда, рассеиваясь. Бывали даже особо грустные моменты, когда от нарастающей паники мальчишку даже начинало тошнить, глаза слипались от слез, а сердце, тревожно и быстро бьющееся под майкой, начинало щемить и резко болеть - тогда, со звенящим в ушах вскриком матери и предупреждающим тяжёлым вздохом отца, слышался и притупленный звук, будто бы что-то резко швырнули с силой, а затем и отлетающего на паркет небольших, лёгких деревянных брусков. Следующим днем в их доме появлялся новый стул, а старающаяся скрыть беспокойство мама за завтраком как бы невзначай говорила, что папа просто неудачно сел, прекрасно зная, что сын точно слышал вчера "какими же некачественными бывают стулья". На этих воспоминаниях ему не хотелось особо зацикливаться - плохими они были, вот только сами пришедшие не уходили, пока брюнет, слегка смущающийся от внезапного неловкого молчания, не решился поднять интересующую обоих тему: - ты думаешь та горнистка правда ночью встаёт и по лагерю ходит? -неуверенно начал он, опуская прямоугольный, похожий на коробочку, или же фотоаппарат, фонарь вниз, лучом вверх, в небольшое свободное пространство между ними, что бы случайно не засветить им в глаза собеседнику и не держать его в руках на протяжении всего разговора. - нет, конечно. -слегка растерялся парнишка и потряс головой. -она же каменная. Не живая. -дернул плечом Лёва, переводя взгляд на брюнета. Он старался не подавать вида и казаться самым смелым на свете, утаивая правду о том, что, на самом деле, эта история от вожатого напугала его точно так же, как и всех остальных. А может даже и больше, если учитывать, что весь отряд давным-давно уснул, кроме их двоих. Что-то странное внутри говорило уверенно выставить грудь вперед, вдохнуть поглубже, кулаки сжать и продолжать лгать, как будто он ничего не боится - авось страх уйдет сам. А так оно и происходило - весь тот ужас, что он испытывал лежа на кровати один, постепенно уходил на второй план. С Валеркой стало как-то спокойнее. Было ли дело в том, что теперь он был не один или же в полном отвлечении на парня он не знал. Или же в том, что на кровати под простыней казалось удобнее и защищённее от монстров, что шныряли в тени?... Перед Валеркой хотелось казаться увереннее. Да даже не просто казаться лучше, чем есть на самом деле, просто из-за того, что бы о тебе думали хорошо - хотелось дружить с ним. Дружить по-настоящему. Не как знакомые, видясь всего ничего, а точнее, лишь случайно столкнувшись где-нибудь на улице, и на общение тратя не более минут пяти-десяти за обсуждением того, как жизнь проходит и что нового произошло. Общаться не как с одноклассниками, когда это по сути требуется, и является необходимым, где тебе помогают только когда ты сам что-то сделаешь, а не просто так - от души, и где с тобой общаются только о школьных проблемах, спрашивая о различных вещах, домашке и прочем, совершенно не интересуясь жизнью вне занятий. Быть с ним не просто друзьями, где все еще остается некая неловкость в общении и действиях, где вы не встречаетесь так часто, как только можете да и в принципе не особо хотите проводить вместе много свободного времени; где вы все ещё стесняетесь ходить друг к другу в гости и где почти нет тех самых шуточек, которые только вы и понимаете. Лёва хотел бы быть с ним лучшими друзьями. Вместе в футбол играть, ну, или же если тот откажется из-за очков, то видеть, как тот приходит во двор, смотрит на него, сидя на лавочке, ждёт, а после небольших тренировок идти гулять. Русый бы даже смог научить его некоторым неопасным и интересным приёмам, а тот бы в свою очередь научил бы его строить домик от комаров или чему-нибудь другому, такому же полезному и увлекательному. Они бы понимали друг друга и знали, как ни кто другой. Рассказывали бы тайны и секреты, делились самым-самым сокровенным и поддерживали бы друг дружку в самые непростые времена. Знали все и обо всем, вдоль и поперёк, ничего не утаивая. Хотелось доверять ему и что бы он доверял в ответ. Вот такой дружбы ему хотелось с брюнетом- чистой. Делать все, чего с остальными не сделать и даже больше. -Игорь Саныч сказал, что мы просто не видим, не слышим и не чувствуем. -Да мало ли что там взрослые наплести могут, лишь бы мы не делали то, чего не надо. А ты хочешь проверить что ли? -криво усмехнулся Лёва, не особо радуясь идее, которую сам же и предложил. Что-то в шелестящей за окном листве деревьев, фонарях под крышами, и вое собак ему казалось ужасающим и страшным. Что-то пугающее даже в воздухе витало, подкрадывалось, скрипело, пыхтело, царапалось и смотрело выжидающе, прячась в небольших островках теней. Поджидало за каждым поворотом и за каждым деревом. Выжидающе сидело в тумане и вечно бегающими, красными глазами осматривало территорию. И Хлопову это не нравилось. Ему вообще не хотелось ничего пугающего и магического. Ему просто хотелось подружиться с Валерой и парнями и играть в футбол. Но раз он уже проговорился и притворился смелым - надо было идти, потому что Лагунов, быстро обдумав все "за" и "против", сообразив, что долго еще будет длиться его бессонница, особенно в незнании, ходит ли кто по лагерю, кротко кивнул, посчитав затею неплохим и необычным времяпровождением. Аллея сияла от красоты - было украшено все, что можно: сцена, около которой все собрались ровными рядами, и тихонечко шептались, осматриваясь, микрофон на ней, вместе с колонками тоже кто-то умудрился задекорировать, на нижних ветках деревьев повязали ленточки, а на высоких затянули верёвку и вытянули над головами приезжих разноцветные флажки. Все, что там было, твердило, бросаясь в глаза, о начале небольшого праздника, про который будучи взрослее дети будут вспоминать с теплотой, рассказывая потом, как они провели лето и как было весело. Хотя, если говорить о грубой реальности- вожатые надеялись на это, а вот ребят украшениями было не пронять - знаем, проходили такое в школе по окончанию учебных годов, и, скорее всего, в последствии они вспомнят все, что угодно, только не, как оно должно было быть, первый день в лагере. Когда отряд выбрал название (на что еще один запоминающийся парень- Гурька, чуть ли не взмолился, говоря о том, что все это бесполезно, ничего не стоит и что все всё забудут, как только линейка пройдёт, добавляя, что лучше бы они просто назывались "четвертым отрядом" без лишних церемоний, за что Ирина Михайловна осмотрела его с ног до головы, смерив недовольным взглядом, заставляющим любого протестующего или недовольного заткнуться.), гимн и речевку, вожатая наконец отстала от них, перемещаясь в конец линейки и вставая рядышком с Игорь Санчем. Почти в ту же минуту, на небольшой сцене появилась задорно улыбающаяся девушка в возрасте. Свистунова Наталья Борисовна была старшей вожатой, но молодняк, да и некоторые взрослые втихаря, называли её кратко, и не слишком-то уважительно -Свистухой. Видимо из-за того, что для детей она казалась слишком строгой и ответственной, той самой, из-за которой нормально повеселиться, что бы запомнить лето в лагере до конца своих дней, не получится, а так же всевидящей и все слышащей, что ничего не скроешь и мимо не проскользнешь. А вожатые либо так же её недолюбливали, но уже по своим причинам, либо просто - экономили время, особо не задумываясь над сказанным. -здравствуйте ребята! - звонким эхом разлетелся по поляне из динамиков голос Натальи Борисовны. -хочу поприветствовать вас на лучшей смене этого года - на олимпийской смене! -было видно, что девушка стоит без капельки смятения и не стеснения, в отличии от других - по рядам волной прошла лёгкая тревога и возбуждение. Некоторые вожатые даже положили руки на плечи близ стоящих детей, то ли что бы успокоить их, то ли себя. Лишь некоторые не поддались всеобщему переживанию, притаившись и корча соседям смешные рожицы, пока старшие были отвлечены на речь женщины, явно любившей поговорить, и не следили за дисциплиной. Таким, к слову, оказался и Лёва Хлопов, когда заметил, что Валерка обернулся к нему – состроил какую-то серьёзную рожицу, придвигаясь чуть ближе. Дурачество, непереходящее границы дозволенного, обозначающее у него что-то вроде "че пялишься?", но менее грубо. - блин, я олимпиаду очень хочу посмотреть -он слегка нахмурился, прикидывая, что телевизора тут либо совсем нет, либо есть, но проход к нему будет закрыт. -кровь из носу. Я без нее не могу. -выдохнул он куда-то в ухо Лагунову, как будто тот мог что-то придумать, стараясь быть тише воды, ниже травы, пускай так осторожничать и не нужно было, ведь из-за того, что все присутствующие начали аплодировать, вряд ли что было слышно. -как ты её смотреть собрался? Тут телевизора то наверное и нет. -Валерка словно прочёл его мысли, на что Хлопов пару секунд пялился на него с удивлением, только потом поняв, что это довольно очевидная вещь. -а если и есть -нас, думаешь, пустят? -сдохну если не посмотрю.-продолжил тот безвыходный и бессмысленный разговор, в то время, как все кричали названия своих отрядов, речевки и гимны. -если есть -тайно проберемся. Как шпионы. - тут же начал прикидывать решение проблемы русый, услышав, что Лагунов хочет посмотреть олимпиаду вместе с ним. Он бы, конечно, нашел выход из этой ситуации, но только ближе к вечеру. Пусть желание и огромное, ни кто не станет отрицать, что вдвоём было бы на много интереснее, чем в одиночку, а значит такой факт и мотивирует на разрешение проблемы больше. -а если застукают? -так же шептал брюнет, заинтересовавшись разговором, но уже близ щеки, придвинувшись плотнее. -То ничего нам сделать не смогут. Олимпиада - это святое. Не чьё-то имущество же портим в конце-концов. -а вдруг Свистуновой попадемся? Она нам сразу пинок под зад даст и даже выслушивать не станет. -тот повернул голову и посмотрел на девушку, скрестив руки на груди. -если ей, то тогда заранее скажем то, что хотят услышать все взрослые -что мы себя вести примерно будем - шуметь не станем, на жопе ровно сидеть, смотреть и слушать внимательно, а как закончится - сразу встанем и уйдём спать в свой корпус. Оно так, конечно, и будет, но лучше лишний раз об этом сказать. Под конец добавим ещё "честное пионерское" -это сработает. -сам себе кивнул Лёва. -Ей ведь гарантии нужны будут. Что, если не поверит? -в таком случае пусть сначала посмотрит на нас. И если ей что-то не понравится, то пускай выгоняет. -надёжный план. Прямо как швейцарские часы. -саркастично усмехнулся Валерка, потому что и на вид, и по рассказам бывавших тут парней - ту женщину ничем пронять было нельзя -лишь казалось до невозможности добренькой. Хотя план ему понравился, если его можно было так назвать. Ведь все, что им придется в итоге делать это просто разговаривать, давить на нервы старшим, ждать и надеяться, что их все же допустят к технике, которая тут, если она все же есть, приравнивается к восьмому чуду света. Обидно, что кроме олимпиады им тогда ничего другого будет не посмотреть, но для этого есть кинотеатр, где хорошим поведением можно выбить мультфильм на вечер. Правда тут тоже есть парочка "но" - во первых, это если сразу все ведут себя достойными похвалы, чего практически не бывает, а во-вторых - мультфильм, скорее всего, будет заумный, но это хотя бы что-то. А что-то лучше, чем ничего. -четвертый отряд! Что там за разговорчики в середине строя? -все-таки услышала Ирина Михайловна и продумывание плана пришлось перенести. Какой бы леденящей душу, рискованной, опасной, нервирующей и чудовищной не была идея, дети, испытывая свои нервы, содрогаясь от любого шороха, вздоха или стука, пугаясь каждый раз собственных, или чужих теней, все равно приведут её в исполнение, желая отправиться как можно в большее количество приключений, пускай, скорее всего, они окажутся не такими захватывающими и интересными, какими казались на первый взгляд, в собственных мыслях красивой картинкой преисполненной в избытке незнаниями и озорством. Как только история была рассказана, мысль озвучена, лёгкая интрига волной прошлась по телу - юных исследователей было не остановить. Зря только вожатый мучался, придумывая, на его взгляд, идеальную историю, что поможет сохранить покой и дисциплину в лагере, ведь по сути она только запустила необратимый процесс сбеганий по ночам. И на что только тот надеялся? На то, что парни будут тихо и мирно спать в своих кроватях после такого? Да даже сосед паренька сразу додумался, что ничего хорошего из этого не выйдет, говоря, что те наверняка теперь доломают единственную оставшуюся почти нетронутую временем и младшенькими гипсовую статую. Вот только патлатый все равно приберег историю про упырей, крадущихся во тьме и замышляющих ужасные вещи, не скидывая её со счетов. Рассказчик он хороший, так почему бы таланту не быть увиденным и услышанным хотя бы тут? Мальчишки еще с минуту всматривались в окружение, пытаясь запомнить положение вещей и мотивируя каждый сам себя в мыслях, взять ноги в руки, подняться и пойти на встречу к, возможно, смерти. Долго это не продлилось - один негромкий щелчок, обозначающий и призывающий действовать, и вот двое уже протирали глаза, пытаясь привыкнуть к темноте, взаимно щупая друг друга за руки, за ноги и за лицо, ища ориентир и стараясь не дай бог не стукнуть друг дружку, откидывая простыню и сползая на скрипучий старый пол. Комната была наполнена мраком. Кто бы мог подумать, что стоит немного посидеть в свете ночью, а затем выключить его - потом и вытянутой руки своей не сыщешь, не говоря уже о кроватях, шкафчиках или окнах. Страх неизвестности парализовал юношей в миг, не успели они хотя бы на четверть привыкнуть к мраку, принуждая в миг схватиться за руки. То и дело хлопая глазами, отряд из двух человек сконфуженно оглядывали небольшое незнакомое помещение, проникая во все углы и цепляясь за все предметы, расплывающиеся в ночной темени. Кровати и шкафчики деформировались, становясь неясными, непроглядными, больше похожими на каких-то монстров, что притаились в ночной тиши, замерли, готовясь напасть и сожрать заживо, как только хотя бы один из них отвернется. Вся комната плыла, запрещая и шаг сделать, всем своим существом предупреждая, что если ступят вперед - то тьма их поглотит, а дорога назад рассыпется, словно песок на ветру. Куда разумнее было бы бояться того, что их могут услышать, чем содрогаться от искаженных поручней кроватей, на которые их друзья небрежно скинули одежду. Но не успел ужас наступить, как внезапно включившийся фонарь за окном тут же рассеял своим светом все плохое. Парни сделали глубокий вдох, начиная улыбаться до ушей, от осознания величия этой ночи. Первой ночи, когда они ночевали не у себя дома, не даже у родственников, а в абсолютно новом и незнакомом месте. Точнее, могли спать, если бы не жажда найти что-ниубдь такое эдакое. Первая ночь, которую они проведут даже не в помещении, а на улице. Пусть, раньше родители и обещали парням сходить в поход, отсидаясь тёмное время суток среди огромных, тянущихся к небу деревьев, близ палаток у костра, но обещания эти, к сожалению или к счастью, были пустыми, а значит сейчас все было в руках двух несмышленышей, до этого часа не проводивших время так неосторожно. Первая ночь, когда кровати непривычно твёрдые, подушки необычно тонкие, а с улицы доносится шум даже сквозь закрытое окно. Валерке с Лёвой еще никогда не было так хорошо и свободно. Их сердца бились быстрее обычного, улыбка не сползала с лица, а дышать в миг стало так легко, будто ребра до этого момента кто-то с силой сдавливал, а кислород был пропитан медленно убивающим, горьким ядом, не с самым приятным запахом. Появилось чувство, что они словно одни во всем мире, представленные самим себе и друг другу. Это нельзя сравнить со вседозволенностью, которая давалась благодаря тому, что родители в ночь по делам на работу уходили и квартира, считай, становилась полностью пустой, собственной. Это нельзя сопоставить с тем, когда на неделю остаёшься без каких-либо опекунов, вроде соседки или бабушки. То было старым, изученным вплоть до каждой пылинки или крошки на полке и в каждом малюсеньком уголке, практически неинтересным и ограниченным. На столько в рамки зажатым, что по неволе спустя время вся радость куда-то девалась, уходила бесследно, оставляя только скуку и ожидание со скорбью, ведь еще чуть-чуть и помещение вновь заполнится знакомыми лицами, шумом, громким разговорами, шутками и смехом. Появятся ограничения, а значит это уже не свобода, раз ты сжат в тиски и просто выжидаешь, зная, что через пару мгновений все вновь превратится в ад, где свободно уже не посидишь, распивая чаи на кухне до часу ночи. Тогда уже и варенье какое-то несладкое, и у сгущёнки вкус какой-то более отвратительный. И хлеб раздражающе крошится больше обычного, на ковре у телевизора сидеть колко, больно и не приятно, да еще и по ящику одну ерунду неинтересную показывают. Пусть какая-то доля озорства в этом присутствовала, но вот то, что у парней было сейчас - это было настоящим. Это был глоток свежего воздуха. Это было интересным, новым и неизведанным. Пугающим, возбуждающим и будоражащим. Это весь мир внутри с ног на голову переворачивало. И пусть нет упрятанных на самую высокую полку вкусных, сочных конфет в пластиковой, прозрачной мисочке с узорами, до которой в лёгкую можно дотянуться, только стул дай, любимых фильмов, записанных на касету, специально для ночных просмотров, с печеньем от которого слюнки текут, и которое во рту тает, купленное родителями за хорошее поведение, или отличные оценки в школе, интересных книжек с увлекательными картинками- то, что они сейчас имели было на много лучше всего вышеперечисленного. Считай целый островок принадлежащий только им одним. Сплетенный из тайн и мистики, из веселья и страха, из новых мест, которые еще предстояло изучить вдоль и поперёк. Но все равно было как-то не по себе. Быстро надев поверх тонких маечек ветровки и натянув кроссовки на босу ногу, мальчишки, вооружившись фонариками, так тихо, как могли, раскрыли створки окна над койкой командира. Выглядели они прямо как оборванцы, что не знали опеки с заботой, занимаясь различным разбоем - били стекла камнями, как и в жилых помещениях, так и в заброшенных, издевались над мелкими, более слабыми, будучи уверенными, что сдачи те не дадут, разбивали окна, красили стены, тщательно вырисовывая на них ругательства и половые органы разными цветами, в школах ломали парты в щепки, били тарелки и стаканы в столовой веселья ради, там же подворовывая и еду (как и в других небольших магазинчиках, казавшимся более продвинутой версией ларьков), хотя то, что они сейчас собирались делать, как раз таки и смахивало на хулиганство – нарушать режим, убегая бог знает куда, понятия не имея, что там твориться и даже специально ища опасность – да за это юношам головы открутят, если узнают или увидят. Не то, что бы в обычной жизни и в обычное время парни вели себя как паиньки, нет. Они были обыкновенным мальчишками, у которых так же не мало грехов за некоторые поступки. Говоря доступнее, то, Лагунов с Хлоповым, это, скорее, меньшее зло. Что-то вроде, если брать примеры из природы, маленького уроганчика. Не торнадо, а шаровая молния, которой молодняк, в особо ужасную погоду, пугают все бабушки, клянясь о том, что точно был у них момент в жизни, когда та залетела в дверь и её приходилось прогонять, и от которой тоже не мало проблем. Мелкие пакости, которые чаще всего приводили к непредсказуемым и ужасным последствиям. Шумные, дикие и абсолютно не думающие о том, к чему их затеи в итоге приведут. Не первые, но и не последние в списке, кого часто отправляли либо к директору 'поговорить', либо на различные отработки, вроде сборки мусора на школьной территории -фантики, да прочую грязь в пакеты складывать, либо на внеклассные посиделки: или домашнюю работу делать, или переделывать предыдущую, или же какие-то дополнительные задания прорешивать, на которых они мучались от безделья за двухместными партами, пялились в окно, в пол, на доски, очевидно, не делая того, что было им сказано, лишь бы не смотреть в холодные, острые и быстрые, как у сокола, что никаких лишних движений делать нельзя, глаза старого учителя, или учительницы, прожигавшей в них испепеляющую дыру, которому или которой выпала доля следить за непослушными. И в портфель залезть никак, и на листочке, либо же на парте не порисовать, и с соседом или соседкой тоже не поговорить было - все заметит, еще и указкой по рукам больно влепит. Такие взрослые грузно и задумчиво сидели, сгорбившись, устало, грозно и в какой-то степени грустно осматривая либо гору зелененьких тонких тетрадей, положенных на край стола, либо собравшийся класс, балду пинающих, вместо того, что бы работать. Можно было подумать, будто бы те наслаждаются, данной более старшим по званию, властью, почти не скрывая этого перед детьми, но на деле же те долгие-долгие часы не приносили радости ни тем, ни другим. Старики даже и отпустили бы их, вот только чувство долга и ответственности потом будет совестью скрестись на душе. Некоторые даже понимали тех, кого звали "бессовестными разгильдяями" за пару абсолютно безобидным выходкам. А вот те, в свою очередь, восседающих за огромным столом, седых, очкастых и исхудавших надезаретелей не понимали - думали про тех фурий, что нравится им командовать, воображать, что в классе они самые-самые главные, и что их испугаются до мокрых штанов, стоим им только нахмуриться, оскалиться и закричать. А может такие и правда были... Все же парням внешний вид нравился: во первых, куда ряжаться? - Они ведь лишь на прогулку, а не на дискотеку ;а во-вторых в курточках летней ночью точно не замёрзнут, да и, если бежать от кого понадобиться, то ничего мешаться не будет. -не боишься, Валерка? -вновь усмехнулся Хлопов, вылезая через окно, и, нащупав носочком твёрдую почву внизу, спрыгнул, ожидая друга. Валерка самодовольно хмыкнул, хватаясь ладонями за подоконник и, удобно перевернувшись, спрыгнул рядом с русым. Для него было одновременно поразительным и ожидаемым появление капитана. С одной стороны он знал, и даже желал, что посиделки будут. Такие посиделки, как пару часов назад- со страшилками, от которых кровь в жилах стынет, их же обсуждениями, а так же всяческими приколами, в том числе и друг над дружкой. Он представлял, как отряд объедается сладостями и фруктами, привезенными из дома (как наказала, упаковав в небольшие контейнеры, или завязав в пакетики, мама на всякий случай, даже зная то, что в самом лагере подобной еды для всех будет предостаточно.) или стащенными из столовки под шумок, как перекидываются сделанными из ненужных бумажек самолетиками, как рассказывают интересные истории из жизни, и как мажут пастой первых невыдержащих и уснувших, а он - вместе с ними, ведь, обычно напрямую ни кто к нему не подходил, считая скучным или недостаточно полезным для очередной интересной выдумки. Скорее всего из-за очков. Он думал, что к нему, если и подойдут, то лишь такие парни, как Юра Тонких, которых тоже не позвали играть во что-то очень увлекательное. Но вот Лёва...он считай разрушил все эти представления. Представления, что общение у него будет лишь в коллективе и что такие сильные, храбрые, умные, хорошие, интересные, ни от кого не зависящие, и, в общем, если объяснять кратко, те, кого отряды уважают больше взрослых, кого любят и кого в итоге возводят в командиры, лично к нему не обратятся и не заинтересуются. Хлопов его заметил. Хлопову он понравился практически сразу же. И Хлопов подошёл к нему. Не попросить что-нибудь, не послать за какой-нибудь вещицей, вроде стакана воды, а пообщаться, что внутри вызывало целую бурю эмоций, пусть лицо брюнет и старался делать как можно проще. В конечном итоге все развернулось. Его отряд сложно было назвать "друзьями", пускай они и общались лишь пол дня с небольшим. С Лёвиным коллективом они лишь приветствовали друг друга, прощались, кушали за одним столом и просто слушали рассказы остальных, ежеминутно вставляя свое "уникальное" мнение, лишь бы не казаться совершенно ненужными в группе. Да и то, делали мальчишки это лишь потому, что никого больше в "Буревестнике" не знали, и потому что понимали, что как распределились, так дальше месяц вместе жить и будут, а с соседями ссориться не очень-то выгодно. А вот с зеленоглазым выходило наоборот. Ожидая того, что тот в жизни к нему ни с чем не сунется, Лагунов очень замялся в общении с ним. На тот момент соглашаться не то, что бы на прогулку, а просто впускать парня в своеобразный домик казалось большим просчетом. Отчаянной попыткой показать себе, что чего-то стоит, тем временем завязывая петлю на шее. Безумной и бездумной выходкой, которая в конце концов обернётся полным провалом из-за смущения, или чего-то подобного. Более неожиданным стало лишь то, что они, для остальных очень разные, сейчас нарушая режим шли гулять, и поспорив на то, что один из них до ограды доберётся куда быстрее другого, неслись через весь лагерь до ворот, за которой стояла каменная девушка горнистка.