Цвел май

You'll never know how many dreams I've dreamed about you.

Цвел май сорок второго, когда в одном из клубов Вашингтона офицеры, поравнявшись погонами, отмечали очередную одержанную в Западной Европе победу. Леон держался за свой стакан с виски, как за право быть здесь, праздновать бок о бок с мужчинами, которые не сегодня — завтра отправятся на очередную боевую операцию, в которых ему участвовать больше не дают. — Мистер Кеннеди, вы пришли на похороны? — сквозь не такую уж громкую мелодию квартета саксофониста, пианистки, табачного дыма и духоты к его рассеянному слуху протиснулся звонкий, искрящийся довольством голосок Клариссы Редфилд. — Я праздную, как и остальные, Клэр, — Леон прикипел взглядом к ее улыбке, — вы зря на меня наговариваете. — И оттого не смотрите мне в глаза? — она понизила голос, явно для того, чтобы ее обличенное в подначивание беспокойство не достигло чужих ушей. — Будто бы победа вас расстраивает? — Меня расстраивает, что я здесь, а не там, где мне место, — он фыркнул и его полный ледяной ярости взгляд впился, как Клэр и просила, в ее глаза. У Леона еще не отболело. Собственная увечность еще не стала ощущаться, как неприятная, но обыденность. Иногда по утрам он вставал с постели, забывая, что хромает, и почти всегда это кончалось приступом молчаливого гнева, который он позволял себе те три минуты, в течении которых сосредоточенно чистил зубы. Позволял бы и дольше, но боялся, что если будет злиться на себя, орудуя бритвой, рано или поздно рука дрогнет. Он до смешного нелепо лишился возможности помогать людям, приносить пользу своим сослуживцам и своей стране, там, где умел это, казалось, лучше всего — на поле боя: разорвавшийся почти рядом снаряд. Лучше бы Леон всем собой его поймал, чем пострадал от его дыхания, но он захотел выжить, чтобы теперь просто существовать. — Вы отлично справляетесь в тылу, — Кларисса дернула было рукой в сторону его, лежащего на барной стойке, но остановила движение на полпути: наверное, вспомнила, что людям и так достаточно сплетен о их связи. — У вас тактический склад ума, и генерал прислушивается к вам, вы сами бахвалились мне. Ваш ум спасает жизни, как и до этого, просто иначе. Клэр улыбалась ему с первой встречи в холодном марте сорок первого, когда он помог ей отвязаться от назойливого юноши, остановившего ее прямо посреди улицы. Им не нужно было много времени, чтобы сойтись — они разделяли любовь к книгам, вечерним прогулкам и всему тому, чем по традиции увлекались молодые одухотворенные романтики. За разговорами о Бронте и Остин, Диккенсе и Скотте, за прогулками, часто превращающимися в не красящие ни даму, ни джентльмена забеги до приметного кривого фонаря под аккомпанемент слившихся в одну мелодию его низкого и ее звонкого смеха, за чаепитиями в светлой кухне Клэр им открылось ни с чем не сравнимое ощущение крепкой теплой дружбы, которая в обществе, конечно, неминуемо получила ярлык «многообещающей интрижки». Их многообещающая интрижка, о появлении которой они узнали куда позднее, чем она, предполагаемо, завязалась, подпитывалась выходами «в свет» — в кабаки и клубы, где офицеры праздновали или горевали, — исключительно вместе, разговорами на людях, когда между ними было неприлично крохотное расстояние, улыбки Клариссы и мягкий смех Леона, которым он не награждал — премерзкий общественный термин! — ни одну другую даму, с ним кокетничающую. Но был в идеальной, стройной и складной теории о почти уже сложившемся браке юных светлых умов один изъян. Из звучащего в стенах и стаканах квартета ненавязчиво исчез саксофонист, а если присмотреться, то и пианистка сменилась — на месте вечно улыбающейся, словно ее лицо заклинило в приступе кокетства, сидела другая — жесткая даже при нежном макияже и воздушных, явно не «своих» кудрях. Ее напряженные плечи и правильная до фантомной боли в лопатках осанка никак не сочетались с парящими над клавишами рояля пальцами. Рядом с ней неизменно стоял высокий статный офицер — пилот, о мастерстве которого не кричали громкие слова, но молчали медали, при жизни врученные за отвагу. Даже в духоте клуба он не снимал с себя кителя, что подчеркивал широкие плечи, которые, казалось, могли удержать на себе весь мир. Ни один китель, ни одно пальто и ни одна лётная куртка не скрыли бы эту подобную божественной фигуру. У офицера была такая же правильная осанка, как у его вечной спутницы, но он при всем своем — Леон знал, каком, — боевом опыте, не выглядел жестким и вечно хмурым, только статным и уверенным в себе так, что рядом с ним и другие невольно чувствовали уверенность. В его случае идеальная осанка никак не конфликтовала, а наоборот, сочеталась наилучшим образом с расслабленной улыбкой, которой он одаривал каждого, с кем говорил, в том числе девушку, играющую сейчас на рояле. Его длинные пальцы ловко управлялись с портсигаром — сильные руки были лишены дрожи, он мог делать это даже не глядя, все свое внимание уделяя собеседнику, и это было неприлично привлекательной способностью. Офицер вдруг повернулся в сторону «будущей четы» и кивнул, приветствуя и Леона, и Клэр разом. Леон, конечно, учтиво улыбнулся в ответ. — Мистер Кеннеди, вы сейчас разрушите наше светлое будущее, — предупреждающе шепнула Клэр, тоже повернув голову туда, куда направил свое обаяние ее спутник, и тут же недовольно цокнула языком. Дело в том, что изъяном в теории о скорой женитьбе Леона и Клэр был никто иной как главный герой своей собственной, придуманной неравнодушной к сплетням общественностью «интрижки» старший брат Клариссы — Кристиан Редфилд. — Мисс Оливейра сегодня выглядит великолепно, — сухо ответил Леон, поясняя свой внезапный интерес к роялю и около него присутствующим. — Миссис Оливейра все еще в трауре по своему мужу, напомню, — еще тише, чем моментом ранее, оповестила Кларисса. — Более того, вы помните, что она в положении более интересном, чем придуманная интрижка с моим братом. Можете не стискивать стакан, он вас не выдержит. Леон почти послушно ослабил хватку и допил противный теплый виски одним глотком — как дернуть присохший к ране бинт. Миссис Оливейра была знакома ему уже в роли беременной вдовы, посещающей заведения, где душно и часто накурено, а на любой участок прикрытого или нет тела липнут сальные взгляды женатых и не очень офицеров, не остановить которые было бы даже ходи она не с одним, а с пятью Крисами Редфилдами под руки. Как будто это — лучшее место для будущей матери. Впрочем, Леона это касалось в последнюю очередь. Джилл — так ее звали — была частью так называемых женских войск, на взгляд Леона — самая неблагодарная работа на земле. Девушкам не разрешали принимать участие в боевых операциях, но тренировали и оставляли жить в казармах, позволяя работать лишь в полноги, хотя у многих умений и рвения было на полноценного солдата. Наверное, Леон им так особенно сочувствовал, потому что ему самому теперь до полноценного солдата было очень и очень далеко. Пошла она туда за мужем или за своим собственным сердцем, что в какой-то степени наверняка было тождественно, — Леон не знал, но уважал ее за стремление не оставаться в стороне. Клэр говорила, что кроме этих двух у Джилл было еще два других «повода» помочь хоть чем-то. И вот один с расслабленной улыбкой стоит рядом, а вторая — совсем юная полевая сестра — лежит под трехметровым слоем земли. — Это пустое, Мисс Редфилд, — Леон отвел взгляд от вечно печальной женщины к распахнутому окну, когда к роялю подошел капитан Вескер. — Тучи сгущаются, не пора ли нам домой? Стояло прохладное июньское утро, когда Леон и Клэр, не проспав и трех часов, прибыли на вокзал. Офицеры, мельтешащие разнополосыми погонами, прощались с женами, детьми, друзьями, Вашингтоном. Впереди — целый список боевых операций, планов, надежд и свершений. Впереди, из гарантированного, — только изгиб рельс в сторону города близ военной базы. — Ради бога, Крис, — Кларисса вцепилась в брата, как будто он вырывался. — Не будь безрассудным. Береги себя. — Слушай капитана Вескера, ешь кашу, не спи за штурвалом, — продолжил за сестру Крис, улыбаясь даже в четыре утра. — Это вам надо себя беречь. — Ну конечно, это же мы едем на фронт в западноевропейский театр, ты видел, что там творится? — Леон устало вздохнул. — Не геройствуй, этого достаточно. Он удержался от тычка в грудь, туда, где на парадном кителе обычно висели медали, указав лишь кивком, но Крис его и так прекрасно понял. — Я не геройствую, Кеннеди, а спасаю жизни людей. — Отлично, спасай свою. — Леон закатил глаза, как делал каждый раз слушая этого безрассудного спасателя жизней. — Ты прекрасно понимаешь мои мотивы и чувства, — Крис сжал челюсти, только потому что искренне не любил, когда его отчитывали. — А ну прекратите разводить ссору, — Клэр отвесила обоим офицерам по подзатыльнику. — Говорите о своих чувствах прямо, сэкономите время и нервы. А времени, согласно большим часам, висящим на перроне, оставалось не так уж и много. Леон знал Криса почти столько же, сколько Клэр — цвел май сорок первого, когда он вернулся домой с военной базы, привезя с собой настоящую весну, кроющуюся в улыбке и светлых, горящих жизнью глазах, отражавших небо в любом его состоянии. Такие как Крис рождались для того, чтобы стать пилотами и пронести с собой ни с чем не сравнимое ощущение полета через всю жизнь. Уверенный, идейный, стойкий, умный и жаждущий покорить каждый сантиметр бескрайнего неба — он был таким вдохновляющим, что Леону рядом с ним не хватало воздуха, но он и рад был бы задохнуться. Они не провели вместе много мирного времени — увольнительных в действующей армии было едва ли достаточно, Леон не решался отнимать у Клэр время с братом, поэтому жертвенно отнимал его у себя, тем более, он тогда только-только с трудом убедил Криса, что их с Клариссой бурный роман является таковым лишь в устах общества. В редкие встречи в гостиной Редфилдов, когда не любящий романтическую литературу Крис отвлекал их с Клэр разговорами на темы близкие к обществу настоящему, а не книжному, Леон ловил каждое его слово, скрупулезно составляя мозаику образа, пытаясь понять, кто же такой Кристиан Редфилд на самом деле. А в одну из пятниц, когда уставшая от рутины Кларисса вытащила их в клуб, Леон сквозь дым вишневых сигарет и рассеянный в нем теплый свет взглянул на Криса, кружащего сестру в танце, и почувствовал, как сердце забилось в висках, груди и вездевездевезде пытаясь донести до мозга всего одну простую, как дважды два, истину — «о боже, я чертовски сильно влюблен в него». С тех пор все, о чем скромно мечтал молодой одухотворенный романтик Леон Кеннеди — один танец с молодым офицером, который он никогда не получит. Получил Леон и миллионы других людей, включая дорогих сердцу Редфилдов, новость о вступлении Соединенных Штатов в войну. Клэр провожала их на базу, обнимая на перроне так же, как в это утро обнимала брата, только сегодня, наверняка, в тайне радуясь, что Леон, хоть и при деле, но в штабе, а не на линии фронта. Когда Леон спустя три месяца с начала службы, месяц из которых провалялся в госпитале, вернулся в вечный запас, Кларисса плакала, обнимая его в темноте кухни. Неясно было, оплакивала она его трагедию, как не мог оплакать он сам, или лила слезы счастья и облегчения за то, что не придется ждать с войны хотя бы его. После его возвращения Клэр никогда не разбирала почту одна — боялась, что вместо письма от брата получит похоронную. Крис справлялся с тем, чтобы выживать, жить, спасать людей, помогать одерживать победы и, самое главное, не расстраивать сестру. Леон никогда не говорил вслух, но отчего-то был уверен — Кларисса почти сразу заметила, как он задерживал дыхание вместе с ней, пока она нервно перебирала макулатуру в почтовом ящике, и как он улыбался, слыша от нее в очередной раз — «дальше часть для тебя, держи». — Возвращайся, Крис, — вздохнув попросил Леон, перебиваемый гудком поезда. — Тебе пора. В следующую секунду он почувствовал, что, если бы не трость, на которую теперь постоянно приходилось опираться, он бы точно рухнул от неожиданности. Представлял ли он себе, как Крис Редфилд обнимал его на перроне перед тем, как прыгнуть в тронувшийся поезд? Определенно да, пусть с некоторыми сюжетными правками, даже полчаса назад в такси. Думал ли он о том, что когда-нибудь окажется в подобном сценарии? Ни за что. — Позаботься о Клэр в случае чего, — Крис прижал его к себе на какую-то пару секунд, но их с лихвой хватило, чтобы поселить в заходящемся сердце желание жить. — Я вернусь, обещаю. Поезд, оставляя за собой шлейф пара, набирал скорость и несся на запад. Клэр и Леон стояли под руку, провожая его взглядами, так же, как и многие члены семей других офицеров, на фоне слышался детский плач, солнечные лучи путались в стеклах под крышей и до разрыва легких хотелось верить в лучшее завтра. Расцветал апрель сорок третьего. Кларисса усердно готовилась к экзаменам, Леон корпел над рапортами и тактиками, но каждую среду они пили чай, часто приглашая Джилл присоединиться — ее четырехмесячный сын в такие вечера получал тройную дозу обожания, а сама она — последние новости. Душные клубы и кабаки она оставила, что все еще не было делом Леона, но он все равно поинтересовался, в чем причина. Ответ был прост и лаконичен — нашлись занятия поважнее. Несомненно, маленький и на редкость славный Матео отнимал уйму времени, но Джилл никогда не жаловалась, только за глаза благодарила свекровь за помощь. Жизнь была полна тревог и страхов, но шла своим чередом. Крис вернулся домой на недолгую неделю в самом конце месяца, пока взвод находился на переформировании. Небо в его глазах затянулось свинцовыми тучами не сомнений, но решимости. Вечно прямая спина под тяжестью пережитого не согнулась, но широкие плечи были теперь всегда напряжены, как год назад у его вечной спутницы. В расцветающем апреле сорок третьего Кристиан привез с собой не настоящую весну, а скорбь потерь, но вместе с тем ощущения наконец-то полного дома и минутного спокойствия перед тем, как жизнь снова наполнится страхами и тревогами. И лишь оказавшись в теплом сумраке гостиной пятничным вечером, который в мирное время они бы с радостью променяли на танцы, можно было внимательнее к нему присмотреться. Крис, пока на фоне крутилась одна из лучших пластинок в коллекции Клэр, рассказывал только веселые истории с фронта, не желая, наверняка, возвращаться в самые тяжелые дни, которые заставили его сменить частую улыбку на хмуро сведенные брови. Леон хотел бы выслушать и об этом, хотел бы забрать его боль себе — здесь, на гражданке практически, она ему едва ли помешает: он без труда будет держать ее в своей голове, читая рапорты, будет обращаться к ней, размышляя над тактиками, так безопаснее, так честнее, чем обрекать Криса нести ее в одиночку. Клэр делилась последними новостями, перескакивая с темы на тему и получая в ответ самую нежную из всех улыбок Криса, ставшую ярче, стоило рассказу дойти до родившей Джилл. Леон запихнул свое воскресшее желание не отнимать у Клариссы время с братом поглубже в скованную грудь и сделать это было на самом деле легко. На протяжении всего почти года он получал свою часть письма в конверте, отправленном на имя Клэр, каждый раз. Крис писал ему на темы, которые в мирное время чаще поддерживал сам Леон, часто упоминал вещи, которые поймет человек, побывавший на фронте, изредка даже делился своими переживаниями. Он был краток, и Леон не знал, было у Криса мало времени или слов, но ему, изводящемуся иногда ночами, было более, чем достаточно. Если бы только не приходилось каждый раз удерживать неверную руку от чрезмерно чувственных, чрезмерно неприличных и, конечно, совершенно лишних фраз. Леон десятки раз отказывал себе в «я скучаю по тебе», исправляя на «Клэр очень соскучилась», но почти никогда не удерживал себя от комичного передразнивания — «Береги себя, слушайся капитана Вескера, не безрассудствуй», которым в итоге подписывал каждое второе письмо. — Я сделаю еще чаю, — Клэр едва не вскочила с дивана, явно нарочно задев Леона локтем. — И, наверное, сделаю сэндвичи. В этом, конечно, легко читалось ее желание как можно дольше времени провести где угодно, где она не будет им мешать. Леон не стал негодовать ни внутренне, ни внешне — сегодня он как никогда был благодарен ей за ее проницательность и понимание. — Она не изменилась, — с каким-то облегчением признал Крис, когда девушка скрылась на кухне. — И ты тоже. — Не волнуйся, жизнь не проходит мимо тебя, — Леон посчитал неуместным рассказать Крису, что это он — тот, кто из них троих действительно изменился и оставил одухотворенных романтиков позади. — Она по-прежнему отвергает все приглашения на свидания, как ты и мечтал. — Я не мечтал об этом, — Крис нахмурился и посмотрел на Леона своими глазами, полными свинцовых туч. — А ты? Тоже отвергаешь? Леон почувствовал волну нервного гомерического хохота, зародившуюся на дне легких — «нужны мне приглашения, кроме твоих», — но тут же подавил ее. Крис и в письмах иногда интересовался, когда же там Леон позовет на свидание хоть одну из кучи пытавшихся флиртовать с ними девушек, на что традиционно получал предложение сходить на свидание с Джилл и они заминали эту тему, признавая — один-один, дружище. — Как и весь год до этого, — он ощутил, как сердце подскочило к горлу, когда Крис облегченно выдохнул, так что севшим голосом Леон уточнил, не было ли это разочарованием: — К чему ты? Лишенные дрожи пальцы со второго раза справились с портсигаром. Крис не курил в квартире, но имел привычку вертеть сигарету в пальцах во время особенно волнующих разговоров. В любой другой ситуации Леон бы удивился: у них с Крисом редко случались волнующие разговоры, но сейчас его собственное сердце вновь билось везде, пока он ждал ответа на свой вопрос, наивно теша себя из глубин сознания не воскресшими, а, кажется, только что родившимися надеждами. Как будто в реальности Крис действительно мог сказать хоть что-то из того, о чем иногда позволял себе мечтать Леон. Хватит с него и одной исполненной без подготовки мечты. — Во время последнего вылета, я пообещал себе, что, если выживу, обязательно позову тебя на танцы, — Крис задержал дыхание и как будто бы ждал приговора, хотя не добавил ни слова о том, что опасался отказа или хорошо поставленного хука. Уверенный и стойкий, как и почти год назад. — Боюсь, опоздал. Леона как будто прибило к месту, а мысли никак не приходили к нужной — Кристиан Редфилд, мужчина, в которого он был влюблен, как мальчишка, которым, он надеялся, уже не был, пригласил его на танцы. Кристиан Редфилд — мужчина пригласил его на танцы. Где-то в Америке сороковых, где об этом даже думать было страшно, где Леон боялся сказать об этом вслух даже Клэр, офицер пригласил другого офицера на танцы. Как возмутительно безрассудно, как странно, как страшно, как Леон об этом мечтал. В мирное время, когда у него было столько рвения, как в начале войны, когда он держался за жизнь, не сейчас, когда он каждый раз, вставая или идя, держался за трость. — Но я не танцую, Крис, — растерянно обронил Леон, в шоке так и не осознав, что кроется за толком не озвученным предложением. Песня на пластинке сменилась и Леон узнал очень популярную композицию в не самой популярной перепевке, которую и он, и Клэр признавали намного более приятной, чем другие версии. В исполнении Бинга Кросби хотя бы ощущалось это «давным-давно», о котором пели на каждом втором вечере танцев всегда разными голосами. Теперь, смотря на Криса, поднимающегося со своего места, Леон тоже чувствовал, что тот майский вечер в клубе, когда он так бессовестно приревновал его к Джилл — за что ему до сих пор было стыдно, — был давным-давно и утянул за собой столько воды, что даже не изменившемуся Леону казалось, что тогда он был пусть немного, но другим человеком. — Ты можешь на меня положиться, — Крис протянул ему руку, — никто не смотрит. Потанцуешь со мной? Пускай. Леон, польщенный таким предложением, все же, вставая перенес вес на здоровую ногу, чтобы не упасть на Криса — вероятность была мала, но он был прекрасно осведомлен о своей удаче. Танцем это было не назвать и винить в этом стоило травму Леона, но они оба все равно держали руки в правильном положении, что было совсем не обязательным при их плавном покачивании посреди гостиной, но являлось таковым в самой концепции долгожданного для обоих танца. Смотреть на Криса, когда их лица разделяло, дай бог, десять сантиметров, было ново, ужасно непривычно и так волнительно, что Леон, давно потерявший стремление смущенно опускать глаза, подспудно ощущал это каждую секунду. Свинец туч рассеялся, подернутый теплым светом люстры и еще бог знает, чем. Тяжелая рука Криса вежливо, но уверенно лежала на талии, ненавязчиво прижимая к теплому крепкому телу, Леон опирался на крепкие плечи и не чувствовал ни капли смущения, как будто так и должно было быть. У Леона давно отболело, его увечье стало не неприятной, но при́нятой обыденностью, напоминающей о былом, он перестал стесняться себя настоящего, памятуя о легкой походке высокого красавца Леона Кеннеди, перестал прятаться, вернувшись к прежней харизме и самоуверенности. Его хромота лишила его возможности работать на фронте, но подарила ему возможность эффективнее приложить свой ум, лишила его возможности резво носиться, но, кто бы мог подумать, не отняла у него возможность станцевать с любимым мужчиной. Кто бы мог подумать, что эта возможность ему вообще выпадет? Леон аккуратно сжал ладонь Криса и оторвался от его глаз, чтобы посмотреть, как его более смуглая кожа контрастировала с бледной — от природы и из-за перчаток — кожей Криса, выглядело… как самый приятный глазу контраст. Под ребрами распустилось маками удовлетворение, теплом разлившееся по всему телу, вытесняя все будущие тревоги и страхи. Леон не думал, сколько времени у него осталось на то, чтобы находиться в чужих объятиях, не думал, что их ждет после — все серьезные разговоры принято вести по утрам, уступая ночи спонтанности и чувствам, не думал обо всем трагичном и самом страшном, что может случиться. Все это будет уже после того, как Бинг Кросби допоет о мечтах и поцелуях, а Леон сменит опору с самых надежных плеч на трость. А пока очень хотелось наивно, как в мирное время, верить в то, что все будет так, как хочется, стоит только произнести желание вслух. — Я скучал, — произнес Леон вслух вместо желания то, в чем так давно себе отказывал. По какой-то глупой традиции все его честные слова Крису перебивались резкими звуками, в этот раз пробили полночь часы. — Мне рассказала Клэр, — почти шепотом в, дай бог, сантиметре от его губ признался Крис, и вместо того, чтобы разозлиться, Леон усмехнулся одновременно с ним. — Я скучал по тебе тоже. Это неловко и волнительно как в первую любовь, когда ты подросток, когда не хватает опыта, уверенности, умения подать себя и весь свой сумбур, когда потеют ладони и трясутся колени. Это волнующе до горячего трепета в животе, как когда ты давно уже не подросток и невозможность быть с кем-то рядом не спасает тебя от позора, а изводит и мучает, при том возможность, наоборот, толкает за край, снимая все запреты — когда ты не подросток, тебе можно выбить хоум-ран. Со стороны дверного проема послышался шум — упала стопка книг, оставленная Клэр на комоде еще с утра. — Боже мой, простите, простите! — сама Кларисса стояла у входа в комнату, закрывая лицо руками. — Я ничего не видела! В ее голосе слышна была радостная улыбка, из-за которой и Крис, и цепляющийся за него Леон — очень хотелось от неожиданности от него отшатнуться, но получилось только, о, удача! запнуться и вцепиться обратно в чужие плечи, — по очереди улыбнулись тоже, с разной скоростью находя себя в мире, где, по крайней мере в пределах этой квартиры, все обещает быть хорошо. Первым днем цвел май и до бьющегося везде сердца верилось в лучшее завтра.