can't remember anything before ya

Первое, что чувствует Чонвон после пробуждения, это головная боль и тяжесть в мышцах, будто бы он проспал где-то неделю своей жизни. Он пытается перевернуться, чтобы лечь удобнее, но запутывается в наушниках, а кто-то со стороны издает шокированный вдох. Ему приходится открыть глаза. Он не в своей комнате, и это были не наушники. Он в больнице, а от его тела исходят куча проводов, которые сканируют его состояние и он даже замечает капельницу, которая, видимо, подаёт ему обезболивающее. А ещё он замечает свою маму, сидящую в полнейшем шоке, и свою спящую сестру. — Ты очнулся? — спрашивает его мама, положив свою руку на его. — Нет, я твоя галлюцинация, — язвит он. Это как будто бы не его голос, слишком хриплый и слабый. Его мама будит его сестру, пока Чонвон пытается сесть поудобнее, но каждое его движение сопровождается небольшим головокружением и огромной слабостью. Наверно, если бы не обезболивающее, он бы сейчас плакал от боли. — Чонвон! — его проснувшаяся сестра подрывается с места, тут же обнимая его. — Чонвон, господи, мы боялись, что ты не проснёшься. Его мама уходит из палаты, видимо, чтобы позвать врача, но Чонвон замечает, как та вытирает слёзы. — А что… Что случилось? — с, опять же, большим трудом, парень обнимает сестру в ответ, пока та поглаживает его спину. — Ты… Ты не помнишь? — Нет. А что я должен помнить? Поглаживания прекращаются, и девушка выпрямляется, с подозрением смотря ему в глаза. Нет, ну а что он должен помнить? Ему, вообще-то, уроки делать надо, а он тут прохлаждается. — Не шути так, пожалуйста, — шепотом просит девушка. — Я не шучу. Какой сегодня день недели? — Вторник. — Завтра английский, — Чонвон приподнимается, чтобы осмотреть палату. — А где мой рюкзак? Я что, лёг в больницу без рюкзака? Сестра замолкает, а Чонвон хмурится, всё ещё пытаясь понять, где его рюкзак. В этот же момент в палату заходит его счастливая мама, врач и папа. Папа так сильно похудел? При виде угрюмой сестры, они перекидываются взглядами, но ничего не говорят. — Здравствуй, Чонвон, — Чонвон кланится в ответ на приветствие доктора. Если это вообще можно так назвать, потому что он просто опустил голову. — Как самочувствие? Вижу, можешь удерживать себя на локтях. Врач берёт стул и садится напротив парня, с блокнотом и ручкой с детским дизайном. Педиатр принимает до восемнадцати лет? — Это самое большое достижение за этот день. Моё тело такое тяжелое и слабое, и трудно двигать мышцами. Это нормально? — Нормально для твоей ситуации. Давай-ка проверим твоё состояние? Врач записывает показания всяких приборов, мерит температуру и проверяет некоторые рефлексы. Чонвону не становится лучше от того, что его бьют молоточком, но если врачу так надо, то он спокоен. — Извините, а через сколько меня выпишут? — интересуется парень, когда врач кивает родителям, и те со спокойной душой выдыхают. — Посмотрим по состоянию. А что, есть что-то срочное? — Я бы не хотел пропускать школу. Врач кидает взгляд на родителей, Чонвон следует его примеру и смотрит, как на их лицах появляется гримаса ужаса. Да что, блин, не так? Он всегда учился хорошо, почему они пугаются его тяге к знаниям? — Чонвон, какое сегодня число и сколько тебе лет? — спрашивает врач, сев обратно на стул. — Число… Нуна сказала, что сегодня вторник, но я не знаю, какое число. И мне семнадцать лет. А что, что-то не так? Его мама начинает плакать, пока папа успокаивает её поглаживаниями по плечу, а сестра совсем не меняется в лице. — Чонвон, тебе не семнадцать. Тебе двадцать три. Чонвон слышит, как прибор, считывающий сердцебиение и пульс, начинает адски пиликать. Сколько ему? Двадцать три? — Извините? — спрашивает Чонвон. — Ты не помнишь, как ты попал в больницу? — Нет, — хмурится парень. — Я помню, как я собирал портфель, и наткнулся на игрушку котика. Её мне подарил Джей-хён. А как я сюда попал? Врач оставляет вопрос без ответа и уходит из кабинета. После него заходят медсестры, что-то настраивают и меняют, одна из них интересуется, есть ли у него силы на еду. У Чонвона нет сил ни на что. Он семнадцатилетний. Но ему двадцать три года. И он не помнит, как пришел к этому. Его нуна поднимается со стула и уходит куда-то. /// Ему ставят ретроградную амнезию и советуют покопаться в мозгу, чтобы найти какие-нибудь стойкие воспоминания о прошлом, которые могут направить его на 'утерянные' воспоминания. Единственное, что он помнит — игрушку кота, которую ему подарил Джей-хён, и самого Джей-хёна. Никто не знает, кто такой Джей-хён. И это главная проблема, из-за которой ему хочется рвать волосы на голове, но он даже не способен держать палочки в руке дольше, чем полминуты. Его кормит его мама, у которой подрагивают руки всякий раз, когда она смотрит на Чонвона. Он боится смотреть в зеркало и убеждает себя, что врач ошибся. Что врач, мама, папа, сестра ошиблись, его выпишут из больницы послезавтра и он пойдет в школу, встретится с Джей-хёном, и они будут обсуждать дорамы всю перемену, а игрушка кота будет лежать на дне его рюкзака. Никто не помнит Джей-хёна. К нему приходит его лучший друг. Чонвон долго всматривается в его черты, и не может вспомнить, кем он является для него. — Извини, я тебя не помню, — в конце концов, сдаётся Чонвон. Он правда не помнит, что это за парень. — Я знаю, чувак, не извиняйся. Я Джейк, и мы лучшие друзья с университета. Как самочувствие? — Я думаю, что я настолько легкий и что мои кости настолько слабые, что я сломаюсь сразу же, как встану. Ты не знаешь, что со мной произошло? — Врач попросил не говорить этого. Ты уверен? Чонвон не знает, уверен он или нет. Станет ли ему легче, если он узнает, что произошло? Он не уверен. Даже в том, что если он попытается дотронуться до этого парня, его рука не пройдет сквозь него. — Не знаю. Представь, что тебе семнадцать, а все вокруг говорят, что тебе двадцать три. — Трудно представить. Я знаю, что тебя здесь кормят всякой больничной дрянью, и купил буноппан, — Джейк (его ведь так зовут?) трясёт бумажным пакетиком в руках, и Чонвон чувствует, какой прекрасный запах исходит от выпечки. — Ты ещё спрашиваешь? Джейк рассказывает, что он из Австралии и что он старше Чонвона на два года. Чонвон шутит, что не уверен, что только на два, и ему становится на капельку легче. Но капелька белого в океан черной краски особо ничего не значит, как и эта шутка, но уже что-то. Он делится тем, как сейчас работает и параллельно учится в магистратуре, а когда родители Чонвона позвонили ему и сказали, что он в больнице без сознания, сбежал с работы и взял незапланированные выходные. Чонвон благодарит его за заботу о человеке, который его даже не помнит, и Джейк говорит, что даже если у Чонвона не вернется память, они всё равно могут создать новые воспоминания. Хоть кто-то не умирает от трагичности этой ситуации, а поддерживает Чонвона в том, что он не вспомнит всё, даже если постарается. Он помнит всё, кроме моментов, которые идут после того, как он кладёт игрушку кота в рюкзак. Джейк уходит, потому что медсестры говорят об отдыхе для Чонвона. Можно ли отдохнуть в месте, где пахнет лекарствами и все настолько стерильно, что боишься чихнуть? Чонвон думает, что нет. Особенно если ты двадцатитрехлетний являешься огромной загадкой для себя семнадцатилетнего. Ему до ужаса скучно, но большую часть времени он проводит во сне, потому что у него нет сил даже на то, чтобы просто держать глаза открытыми. Но по пробуждению он не чувствует себя лучше, потому что снится ему только Джей-хён. Замкнутый круг. На следующий день к нему приходят какие-то друзья с университета. Никто из них не похож на Джей-хёна. Он, вроде бы, даже говорит это вслух, но никто не обращает внимания. Ну, мало ли, двадцатитрехлетний парень слетел с катушек и не помнит несколько лет своей жизни. С кем не бывает. — Это Сону и Сонхун, — представляет парней Джейк. Джейк милый. Ему можно доверять, и он знает Чонвона, как свои пять пальцев, и не стоит над душой, заставляя вспомнить хоть что-нибудь. Он доверяет Джейку. — Сонхун, мы встречались раньше? — спрашивает Чонвон. Потом он осознает, как глупо звучит вопрос, и перефразирует его. — У тебя знакомое лицо для семнадцатилетнего меня. — А. А, я фигурист, — замолкает Сонхун и хмурится. А после добавляет: — Бывший. Сонхун выглядит слишком взрослым, но кому, как не Чонвону, привыкать, что все слишком взрослые. У него красивое лицо с родинками. Сону выглядит младше, чем есть на самом деле, но с ним довольно комфортно. Он не говорит ничего о том, что у Чонвона отсутствует несколько лет жизни, и говорит ему о каких-то интересных событиях, которые произошли за тот период, что отсутствует у парня. Сонхун пару раз опускает какие-то шутки про амнезию, которые совсем не задевают Чонвона, и он благодарит себя двадцатитрёхлетнего за то, что у него такая уютная компания. И за то, что ему приносят буноппан, даже если он иногда устаёт его жевать. Оставаясь наедине с собой, он ощущает, как стены больницы давят на него. Он не знает, кто он такой и даже не может говорить за себя, потому что не знает, как жил последние несколько лет. По крайней мере, у него нет следов от порезов на руках, и это доставляет ему странное облегчение. Ему семнадцать, почему он подумал, что он занимался селфхармом? Ах, точно. Ему двадцать три. Он хочет плакать. Его навещают родители. Время от времени мама начинает говорить о том, как хорошо будет, когда воспоминания вернутся к Чонвону и он станет самим собой, и вернётся к спокойной жизни. Врач, сидящий напротив, лишь грустно ухмыляется и спрашивает, вспомнил ли Чонвон что-нибудь за то время, что провел в больнице. Игрушка-кот. Джей-хён. Никто не помнит Джей-хёна. Он не помнит всех. — Ничего. Последнее, что я помню, это то, как я кладу игрушку кота в рюкзак, — пожимает плечами Чонвон. Он надеется, что пожимает, потому что он не уверен, что вообще сделал это действие. Он настолько слаб. — А ты помнишь, кто подарил тебе эту игрушку? — Джей-хён. Врач смотрит на родителей, а те качают головой. Он делает какие-то пометки у себя в блокноте, и переводит взгляд на Чонвона. — После выписки тебе лучше вернуться в место, которое считается для тебя нынешнего незнакомым. Иногда воспоминания могут нагрянуть в знакомом месте, иногда в том, где ты никогда не был, даже в той, забытой жизни. Некоторые воспоминания не восстановятся, и не отчаивайся, если ты не вспомнишь что-либо в принципе. Парень кивает на каждое слово и позволяет поменять себе повязку. Оказывается, у него была трещина в черепе, и это звучит больно. У него ещё сотрясение, и он не может делать что-либо серьезнее, чем журавликов из бумаги, но даже на них у него сил нет. Он просто спит под обезболивающими. — А почему мне не говорят, как я сюда попал? — Ты действительно выглядишь как семнадцатилетний, — усмехается врач, обматывая бинт вокруг его головы. — Есть опасения, что тебя это травмирует. Ты и так весь в бинтах, это пугает. — Да… Очень пугающе. Когда я смогу играть в приставку? — Через три недели. — Сколько?! — пищит Чонвон. Три недели?! Он просто умрёт со скуки и своей безнадёжности. — Не рекомендуется играть, читать и смотреть телевизор или в телефон ещё три недели. Можем сократить до двух, но, во всяком случае, ты как минимум половину времени пролежишь ещё здесь. Тебе не больно? — врач что-то крутит у трубочки, которая прикреплена к капельнице. — Нет. Вы убавляете дозу? — Ты спишь, как убитый. Иногда медсестры меняют тебе повязки, и ты просто что-то бубнишь, пока тебя вертят туда-сюда. Это смешно. Врач уходит, оставив Чонвона в одиночестве. Нет, он действительно не сможет выдержать столько времени без телевизора, телефона или хотя бы книг. Интересно, как много книг он прочитал за свою жизнь? Говорить о себе в третьем лице ощущается ужасно. Он и до этого особо не знал, кем он хочет стать, а тут его откатили на несколько лет назад и он не знает, кем он в итоге стал. Как личность, как отдельная ячейка в обществе, как ученик школы для мальчиков. Он чувствует себя слишком потерявшимся, чтобы пытаться собрать себя по кусочкам или что-то типа того. Он никогда не станет тем Чонвоном, которого все знали, и это пугает. Особенно, если ты не знаешь, каким ты был. Его снова клонит в сон. Ему снится кто-то, вероятно, очень знакомый, но его лицо размыто до неузнаваемости. Они гуляют у реки Хан в тишине, перекидываясь лишь фразами о природе вокруг, и Чонвон наконец-то чувствует себя в своей тарелке. На свои семнадцать лет. Несмотря на закатное время суток и любовь всего человечества к фотографированию неба, по пути к спуску к реке они никого не встречают. Будто бы никого и нет вовсе в этом Богом забытом Сеуле. Чонвон и знакомый незнакомец садятся на ступеньки и достают по одному буноппану на каждого. Недалеко отсюда можно купить самый вкусный буноппан в Сеуле, и Чонвон просто не смог удержаться от того, чтобы купить ещё один. Он как кот, который не может удержаться перед рыбкой, причем буквально перед рыбой. Он решает спуститься ещё ниже и посмотреть в свое отражение. Вода тихая, спокойная, в ней отражается закатное золотое небо, и Чонвон наклоняется, чтобы посмотреть на своё отражение. У него нет лица. Оно размыто также, как лицо парня, сидящего на ступеньке, и Чонвон пугается не на шутку, резким движением отскочив от воды. Он спотыкается и падает, смягчив падение руками, которые тут же отдают болью. Он слышит, как тот парень подходит к нему и спрашивает, что случилось, но Чонвону страшно смотреть на него. Страшно смотреть на себя. Его руки в крови, и он неосознанно вытирает вспотевшее лицо. Ему приходится снова наклониться к воде, чтобы промыть руки, но вместо размытого лица он видит окровавленное. Он кричит во всю глотку. — Чонвон! Чонвон, очнись. Все в порядке, Чонвон, это просто сон. Он открывает глаза, встречаясь лицом к лицу с его лечащим врачом, который смотрит на него с долей беспокойства. Он чуть ли не закричал снова, когда из-за резкого пробуждения он видел всё немного размыто. — Ты тут? — спрашивает врач, держа его руки по бокам. — У меня не было лица… Лицо… Моё лицо… Врач отпускает его руки и что-то указывает медсёстрам, и одна из них уходит из кабинета, пока Чонвон трогает своё лицо. Он в порядке. — Чонвон, не- Его пальцы в крови.