Звёзды в лужах

      — Ну и зачем ты притащил в дом эту дрянь?!       Олег злился, Олег был на взводе, и голос его — холодный, с металлическими нотками, — опасно дрожал. Он стоял посередине комнаты, скрестив руки на груди, и неотрывно смотрел прямо перед собой, уперевшись взглядом в ставшие за много лет родными васильковые омуты.       — Да чего ты так взъелся, Олеж? Это же просто птенец!       Серёжа стоял чуть поодаль, полубоком, расправив руки в стороны, подобно крыльям и закрывая собой путь в другую комнату, из которой доносился приглушённый писк. Олег впервые его таким видел: разгорячённый, непонимающий, опасный. Разумовский всё это время не сводил с него глаз, поворачивался корпусом к Волкову таким образом, чтобы собой загородить и без того узкий проход в комнату, чуть пружинил на ногах, готовый в любой момент броситься на Олега и перегородить ему путь. Олег делает шаг навстречу, а Разумовский тут же отодвигается в сторону, героически закрывая собой дверь в комнату. Олег делает ещё шаг, а Серёжа тут же повторяет его движение и будто бы хохлится, показывает своё намерение стоять, как говорится, до последнего. У своего защитника научился.       В залитой тусклым светом от старенькой люстры комнате повисла напряжённая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихими хлопками крыльев уличных голубей, тяжёлым дыханием Олега и мерным тиканьем напольных часов из кухни. Тик-так-тик-так-тик-так…       …тик…       Серёжа хмурится, и его голубые глаза становятся с каждым мгновением всё темнее и темнее, как темнеет море перед штормом.       …так…       Кровь в ушах шумит так невыносимо громко, что, кажется, будто ещё чуть-чуть, и голова расколется на две части от переполняющей злобы.       …тик…       Наконец приходит осознание. Лёгкое, почти невесомое, ускользающее, как ленточка от воздушного шара — смотри не прозевай. Благо, у Олега с реакцией всё так же хорошо, как и с интуицией, и он не станет тратить время на глупые додумки. Лишь одна мимолётная мысль яркой вспышкой проносится в голове — в последнее время он слишком напряжён и постоянно срывается по пустякам, сегодня вот тоже, потому что…       — Да почему же ты меня совсем не слушаешь, Серый?! — не выдерживает и всё же срывается на крик. — Вечно ты всякий мусор с улицы тащишь, стоило нам только стать «самостоятельными», — особенно выделяет последнее слово Олег и пальцами показывает в воздухе кавычки. — А вдруг эта птица, чёрт её дери, чумная?! Её же изолировать надо!       С каждым брошенным Олегом словом лицо Серёжи становилось всё серее и серее, и, кажется, что даже его огненно рыжие волосы начали угасать, темнеть, вянуть, лишь только слова Волкова до него доносились.       Олег делает один большой шаг вперёд и тут же оказывается вплотную к опешившему Разумовскому. Хватает за тонкие запястья, сжимает крепко-крепко, до синяков, и притягивает ближе к себе, чтобы посмотреть Серёже в глаза. Знает ведь, что это запрещённый приём, что Серёжа всегда этого пронзительного взгляда глаза в глаза, как огня боится и делает после такого всё-всё, лишь бы Волков не злился, и всё равно пользуется этим. Парень старательно отводит взгляд, опустив голову, закрывшись за рыжей чёлкой, падающей на глаза, как за пуленепробиваемым щитом, отворачивается всякий раз, стоит только Олегу сделать малейшее движение в попытке заглянуть ему в лицо.       — Серёж, посмотри на меня, — не просит — приказывает Волков, от чего Разумовский вздрагивает и ещё больше сжимается. — Ты меня вообще слышишь?!       Снова тишина, снова голуби за окном, снова раздражающее тиканье часов, будь они неладны. За дверью в комнату раздаётся скрежет — птичка выбралась из коробки, в которую её учтиво посадил Серёжа, пожертвовав своей любимой старой футболкой, чтобы бедолаге было там удобнее. Чудной он, этот Сергей Разумовский — последнюю вещь другому отдаст, не надеясь даже получить что-то взамен. И чувство такое, будто вместо крови у него яркий солнечный свет, золото, разливающееся по венам вместе с добром, а Олег всё никак не свыкнется с тонкостями его натуры.       Серёжа молчит, поджимает губы и дышит часто-часто, мелко подрагивая, так что Олег начинает задумываться о том, что мог перегнуть палку.       — Серый, ну ты чего… — испугавшись вдруг самого себя недоумённо спросил Волков и ослабил цепкую хватку. Хрупкие руки мгновенно падают, как у безвольной тряпичной куклы, бессильно повиснув по бокам, а рыжая голова опускается ещё ниже.       «Вот же… неурядица».       — Не молчи, пожалуйста, — от былой злости не осталось и следа. Всё же, кто бы что ни говорил, а страх действительно отрезвляет. Страшно видеть светлого, радостного и самую малость застенчивого Серёжу таким разбитым из-за каких-то слов. Боже, нет, не каких-то, а Олеговых, которым Разумовский верит больше, чем самому себе. В горле образовался мерзкий ком. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни сказать что-нибудь. Ну почему именно сейчас, когда самое время извиниться, он не может и слова из себя вытянуть?.. Что ж, если не словами, так может жестами?       Олег аккуратно дотронулся широкой ладонью до чужого плеча, но Разумовский тут же дёрнулся, скидывая чужую руку.       — Не трогай меня, — холодно, так холодно, что теперь настала очередь Олега по-настоящему испугаться, бросил Серёжа.       «Пока ты не сдаёшься, ты сильнее своей судьбы», — прозвучала в голове мотивационная народная мудрость, прочитанная в социальных сетях, и Олег снова коснулся мягкой ткани на плече.       Серёжа резко поднимает голову, упираясь взглядом в Олега, и Волков готов поклясться жизнью, что никогда ещё не видел Сергея таким: бледные шея и щёки стремительно покрываются алыми, практически бордовыми пятнами, брови нахмурены, сведены к переносице, создают резкий излом, а васильковые глаза блестят от слёз и чего-то нового, опасного и вместе с тем манящего.       — Серёж…       — Единственный, кого сейчас надо изолировать, это ты, — безэмоционально протягивает Разумовский. — Уходи. Видеть тебя не хочу.       — Серый, послушай…       — Да надоело мне уже тебя слушать! — взрывается парень и делает один большой шаг вперёд, оттесняя Олега к стене. — Ты каждый день говоришь мне что-то неприятное, наезжаешь! Стоит тебе переступить порог квартиры, в тебя будто бесы вселяются! Вчера ты из-за фильма вспылил, сегодня — из-за беззащитного птенца, а завтра?! Просто так с цепи сорвёшься?! Или снова какой-нибудь повод найдёшь?! — без запинки отчеканил Серёжа на повышенных тонах, и, выдержав паузу в несколько мучительно долгих секунд, добавил уже спокойно, — Уходи.       Олег моргнул пару раз и недоумённо уставился на Разумовского. Тот был в ярости: дыхание тяжёлое, вытянутая в сторону рука, указывающая на выход, напряжённо дрожит, голова опущена и рыжие пряди, выбившиеся из хвоста, падают на лицо, вновь скрывая от Волкова глаза парня. Он неуверенно протянул:       — Но…       — Выйди нахуй из моей квартиры! — холодно, отчётливо выделяя паузы между словами, злобно протянул Сергей, так и не подняв взгляда. Он впервые был так взбешён.       Не говоря ни слова, Олег развернулся на месте и стремительным шагом направился в сторону старенькой советской двери в квартиру, одним резким движением распахнул её, выпрыгнул наружу и, вопреки своей привычке срывать злость на предметах интерьера и мебели, аккуратно закрыл за собой — уж кто-кто, а дверь тут ни в чём не виновата. Мужчина быстро сбежал вниз, минуя лестничные пролёты один за другим, и сам не помнит, в какой момент дверь домофона, издав неприятный писк и протяжно простонав, распахнулась, выпуская Олега в тёмное, правильнее даже ночное, настоящее.       Несмотря на то, что был уже конец мая, ночью на улицах Петербурга было ужасно холодно и необъяснимо одиноко — на улице никого нет: ни редкого прохожего, ни даже машин с громким кальянным рэпом, доносящимся из открытых окон, какими такой крупный мегаполис переполнен. Город замер, и жизнь в нём уже не кипела так, как пару часов назад. Нормальные люди сидели дома, укутавшись в тёплый плед, пили чай или вино, смотрели фильмы, отдыхали после тяжёлого дня…       Олег поёжился, осмотрелся по сторонам: типичный двор-коробка с единственным неразбитым, а следовательно, работающим фонарём; старая детская площадка с железными качелями и горками с облупившейся краской, похожими больше на декорации к какой-нибудь выставке пыточных залов, чем на безопасные атрибуты детства любого ребёнка; дивно пахнущая, но ободранная, не побоюсь этого слова, ценителями — сирень. Волков усмехнулся, выпуская изо рта тонкое облако пара, и недовольно нахмурился. Разумеется, он не взял никаких своих вещей, даже куртку не захватил — ему всё равно некуда идти, так какая разница, с вещами он или без?..       Голова как-то сама-собой повернулась в сторону окна на третьем этаже. Свет не горел. Наверное, Серёжа специально выключил его, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Сидит сейчас, должно быть, в темноте на своей кровати, завернувшись в плед и обняв колени — он всегда так делал, когда хотел подумать или абстрагироваться от реальности. Волков горько усмехнулся и опустился на холодные бетонные ступеньки у входа в подъезд. Что он только что наделал? Ведь так всё было хорошо… Он до боли стиснул зубы, зажмурил глаза, подавляя рвущийся из глотки крик досады и разочарования.       — Блять… — единственное, на что его хватило.       Чертыхнувшись и в очередной раз выругавшись про себя, Олег выудил из потёртого кармана джинс пачку сигарет. Открыл её, и с огорчением отметил, что в последнее время сигареты у него заканчиваются слишком быстро, хотя Серёжа уже в который раз просит его бросить — сигаретный дым вызывает у него кашель, а у Олега — риск развития какого-нибудь рака лёгких или ещё одного из десятка смертельных заболеваний, о которых пишут на упаковке.       «Эта точно последняя».       Искра. Тоненькая струйка белоснежного дыма уносится прямиком в чёрное небо. Следует всего один раз затянуться, как необъяснимое спокойствие вдруг наполняет всё тело, и Волков расслабляется, уносясь сознанием всё дальше и дальше от проблем, в относительно беззаботное приютское детство, в котором он стеной за Разумовского, а Серёжа за него, и нет такой проблемы, которой они не могут решить вместе. Они ведь столько вместе прошли — насмешки и издевательства, неудачи в учёбе, поражения на соревнованиях, холодные серые зимы с присущими им невзгодами и проблемами, — и всё равно оставались одним целым, оставались семьёй. Неприятно было это признавать, но Олег слишком привязан к Разумовскому, хотя слово «слишком» едва ли может передать ту степень преданности, какую Волков испытывает к единственному родному человеку. Он за Сергеем и в огонь, и в воду, и в кишащий мраком омут страхов, и в далёкие галактики, стоит ему только сказать об этом. Он давно смирился с тем, что его душа и сердце принадлежат вовсе даже не ему, и не жалуется.       Мужчина поднял голову вверх в надежде увидеть на небе Луну или бусины звёзд, но всё обозримое пространство затянула одна большая туча. Скоро пойдёт дождь.       Долго ждать не пришлось — поднявшийся ветер свидетельствовал о приближающейся грозе. Вскоре крупные капли ударили по асфальту и с громким звоном начали разбиваться о крыши машин и окна домов, прибивая дорожную пыль к земле. В воздухе запахло свежестью. Ночную мглу рассекла яркая полоса молнии, а следом оглушающим хлопком прогремел гром. Поднялся ветер. Холодно, просто до жути. И ведь не спрячешься никуда, потому что некуда. Чёртова безысходность…       Тяжёлые холодные капли сплошной стеной падали с небес на землю. Хватило пары минут, чтобы тоненькая водолазка вместе с джинсами и домашними тапочками (Волков так торопился уйти, что не только куртку не взял, но и не переобулся) промокли до последней нитки, так что любое дуновение ветра отзывалось в Олеге волной дикого, колючего холода. Он сидел вот так на этих треклятых ступеньках, трясясь и стуча зубами, продрогнув до костей и промокнув до последней нитки, но продолжая флегматично пожёвывать кончик потухшей сигареты и вспоминать нежную Разумовскую улыбку, от которой даже в лютый мороз по телу волнами разливалось тепло.       На удивление, двор и город ожили — люди повыходили на балконы, дети прилипли к стёклам окон, наблюдая за буйством природы. Улицы наполнились шумом чужих тихих разговоров, шуршанием колёс по мокрому асфальту, беспечным смехом. Мимо двора даже медленно проехалась заниженная «девятка» из окон которой, вопреки ожиданиям Олега раздавались не трескучие басы и пошлости, а до какой-то особенной боли под рёбрами знакомая мелодия: «Звёзды в лужах делить с тобой, тёплый ужин делить с тобой…»       — Оставаться нужным и быть с тобой… — прошептал, улыбаясь, Олег, вслед уносящейся в центр «Ладе», думая при этом о своём.       Сзади послышались торопливые шаги, будто кто-то нетерпеливо сбегает вниз по ступенькам, не боясь разбудить своим топотом соседей — наверное, у этого кого-то чрезвычайно важный повод, чтобы вот так бесцеремонно нарушать чужой покой. Шаги стихли, а затем дверь домофона, протяжно скрипнув, открылась, выпуская наружу едва тёплый воздух.       — Заходи, — как ещё совсем недавно сделал Олег, не попросил — приказал стоящий в подъезде Серёжа. Волков спиной чувствовал его недовольный, всё ещё хмурый, но всё же самую малость обеспокоенный взгляд. — Ну же!       Олег поднялся не сразу — от холода ноги задеревенели и едва его слушались. Он ужасно замёрз, это было очевидно хотя бы потому, как громко стучат его зубы и какой крупной дрожью его бьёт. На негнущихся ногах Волков доковылял до услужливо державшего дверь Серёжи, и, поддавшись какому-то порыву, прижался к нему. От Разумовского исходило тепло и спокойствие, нежность тёплой плюшевой кофты, пьяняще пахло домом. Крепкие руки вмиг обвились вокруг плеч, прижимая уже совсем успокоившегося Серёжу ещё плотнее к широкой мокрой груди, поднимаясь пальцами вверх по шее, зарываясь в мягкие волосы, вдыхая аромат сладкой выпечки. Разумовский не сопротивлялся и не вырывался, робко обнимая дрожащего от холода Волкова в ответ, будто надеясь согреть, отдать всё-всё своё тепло.       — Д-даже если т-ты с-сейчас меня от-толкнёшь, удар-ришь, поп-пытаешься вырваться, — горячо шептал продрогший до костей Олег, — я т-тебя всё равно н-не отпущ-щу, насколькоб-бы б-больно ты не б-бил — я второй ош-шибки за этот вечер не доп-ущу.       И дело было вовсе не в холоде. Он бы просидел тут ещё, околел до полусмерти, но смиренно просидел бы, мучаясь от совести. Потому что не мог иначе. Потому что был предан Разумовскому. Он всем своим видом стремился показать, что он вовсе не замёрз, что его не трясёт от дикого холода и, возможно, от переохлаждения, что всё это — мелочь, пустяк.       — Боже, Олеж… — виновато протянул Разумовский, обхватив ладонями побледневшее лицо Волкова. — Что ж ты… Быстро давай в дом!       Не дожидаясь героических возражений Олега, что он совсем не замёрз, Серёжа быстро затолкал остывшего во всех смыслах мужчину в подъезд и, крепко схватив за руку, потянул за собой в квартиру, по пути отчитывая Волкова, как маленького ребёнка («Что же ты молчал всё это время? Там такой ужасный ливень! Вдруг ты из-за меня заболеешь?!»), а он и рад. Каждому Серёжиному слову рад. И радость эта огнём разливалась где-то под рёбрами и дарила спокойствие не хуже сигарет.       Входная дверь захлопнулась сразу, как только Олег переступил порог. Вода с него лилась ручьями, так что Разумовский не дал Волкову сделать и шагу, опустив красноречивый взгляд на образовавшуюся на полу за несколько секунд лужу.       — Снимай всё и бросай в прихожей, — на ходу стягивая кроссовки крикнул Разумовский, скрываясь в зале, — я за тазиком и полотенцами, а ты — быстро в ванную!       Олег недоумённо почесал затылок, но возражать не стал — послушно стянул с себя сначала водолазку, превратившуюся после незапланированного ледяного душа в неказистую тряпочку, но, стягивая потяжелевшие на несколько килограммов штаны, всё же спросил из любопытства:       — А тазик то тебе зачем?       В дверном проёме показалась гора всей тёплой одежды вперемешку с полотенцами разных «мастей» (старые затёртые с мультяшными героями, махровые для гостей, вафельные, однотонные и пёстрые, большие и маленькие — Волков не мог и предположить, что всё это время у них полотенец было больше, чем повседневной одежды), за которой была видна только огненно-рыжая макушка с торчащими в разные стороны прядями:       — Как это зачем? Ноги тебе будем отпаривать, чтобы не простудился!       Кто-то может сказать: «Нельзя испытывать такое сильное чувство прилива эйфории и счастья лишь от того, что кто-то вошёл в комнату». А Олег чувствовал, и уголки его губ непременно поднимались вверх, стоило только такому домашнему Серёже с огромным синим тазом, набитым полотенцами, и весь он будто светился от счастья, и будь у него хвост, он бы непременно вилял им как самый довольный на свете щенок, а подавить эти порывы, опустить хоть на миллиметр уголки губ, разрушая удовлетворённую улыбку не получалось       сколько бы он не пытался.

***

      Убедить Разумовского в том, что у Олега хороший иммунитет и какая-то простуда его не возьмёт, не удалось, но Олег по этому поводу не очень то и расстраивался — нежные Серёжины руки, разминающие уставшую спину, растирающие мази и крема по рукам и ногам, его сбивчивые, но такие искрение извинения — разве можно отказаться от всего этого? Конечно нет, и Олег это признавал — он ни за что и никогда не откажется от Сергея Разумовского, что бы ни произошло.       Разумовский сделал всё, что было в его силах, чтобы отогреть Олега: горячая ванная с какой-то лавандовой пеной («Чтобы больше не раздражался по мелочам»), чистая, а главное сухая одежда, горячий чай с травами, тёплые объятия и воздушные, немного колючие из-за дурацкой Серёжиной привычки кусать губы по поводу и без, поцелуи в губы, лоб, нос и запястья в качестве приятного бонуса. Вся жизнь с ним по сути своей и есть — приятный бонус.       За окном уже глубокая, тёмная, но вовсе не страшная ночь. Дождь стих, и лишь изредка ветер, гуляющий по двору, стучался в окно ветвями деревьев, запускал в тёплую квартиру свежий аромат цветущей сирени. Тучи разошлись, очистив небо, и лунный свет тоненькой струйкой пробирался в погружённую во мрак комнату, облизывая бледным сиянием стоящую на тумбочке лампу, стопку книжек на столе, и узорчатый ковёр на полу, самую малость не доставая до лежащих в кровати Олега с Серёжей. Тишина впервые за вечер успокаивала, или это так действовало размеренное дыхание Разумовского и его тонкие пальцы, чеканившие у Волкова на позвоночнике какие-то причудливые симфонии? Всё это не важно…       — Прости, что вспылил из-за этой твоей птички сегодня, — после всех профилактических мероприятий, устроенных Серёжей, устало протянул Олег, — я не знаю почему это произошло, но мне очень жаль…       — Я давно простил, но нужно же было тебя как-то проучить, — Олег не видел, но чувствовал, как, произнося эту фразу, Разумовский улыбается, щекотя носом его грудь       — Тогда, мне есть что ещё тебе сказать, — серьёзно произнёс Волков и сел в кровати. Он волновался, но сейчас это не имеет никакого значения.       Заинтригованный таким началом Серёжа поднялся следом и в ожидании уставился на Олега, в список чьих умений не входило красивое обращение со словами. Он прокашлялся:       — В общем, ты знаешь, что ещё со времён приюта мне с тобой комфортно, — Олег очевидно преуменьшал, — но с того самого момента, как мы стали соседями по койкам, затем соседями по парте, а сейчас, став взрослыми и независимыми, разделив квартиру…       Откуда-то снизу раздался жалобный писк. Виновато улыбнувшись, Разумовский аккуратно нагнулся к краю кровати, поднимая белоснежного птенца.       — Я хочу сказать, что с того самого момента, как мы сблизились, как ты оказался рядом, я любое место своего пребывания могу назвать домом, потому что…       Олег полностью повернулся к Разумовскому, приобняв его за плечи и внимательным, изучающим взглядом уставился в сияющие морской синевой глаза.       — …потому что «дом» это не всегда про бетонную коробку, в которой живёшь. Для меня дом — это место, в котором можно быть самим собой и не бояться осуждения, в котором тебя ждут. И… Если бы я был один, я бы ни за что не посмел назвать какую-то холодную каморку своим домом. Ты заставляешь оживать каждое место, в котором находишься, и меня вместе с ним. Можно сказать, что ты — мой дом.       И снова эта всепоглощающая тишина, разбавляемая быстрым-быстрым Серёжиным сердцебиением, или это его — Волкова — сердце с силой бьётся о рёбра, готовое в любой момент вырваться из костяной клетки?..       — Раз так, то, может, оставим этого воронёнка? — хитро улыбнулся Разумовский, будто бы проигнорировав этот монолог, но Олег знал его слишком хорошо, — Я уже и имя придумал — Марго. Мы могли бы стать хорошей семьёй, что думаешь?..       Но Олег не думал об этом, он знал, и это знание придавало уверенности и сил, ведь они вместе, а значит, никакие препятствия не помешают у них на пути — будь то дождь, ураган или маленькое недопонимание по имени Марго.