Садистские частушки

Валерка сидел на кровати, сложив руки на коленях. За его спиной, вмещённая в обшарпанную оконную раму, простиралась залитая полуденным светом поляна. Сквозь негромко постукивавшую форточку не доносилось ни звука: тихий час (казалось, что ему действительно больше подходило название «мёртвый») правил лагерем. Было что-то давящее в этом спокойствии. Точно затянувшаяся минута молчания. Точно сгустившаяся тоска, в которой, как в желатине, вязло всякое движение, всякое слово. Тусклые лучи солнца с трудом просачивались через размазанные по небосводу белёсые облака, оставляя тепло и цвет где-то наверху. Мир казался монохромным, как на киноэкране. Валерка бездумно крутил в пальцах оловянный брелок. Он крутил его долго – может, полчаса, может, час, – но металл оставался всё таким же холодным. Холодным, безучастным был взгляд Дениса. Холодными наверняка были сложенные за спиной руки. Валерка мёрз, сидя в одних шортах, но одеяла не натягивал. Бинты были худой заменой футболки. – Тебе стоит поспать, – грохнуло вместе с хлопком форточки. Валерка вздрогнул. Он знал, что ему стоит. Но он также знал, что не сможет сомкнуть глаз. В голове его творился бардак, и стоило ему ухватиться за одну мысль, как следом за ней он вытаскивал вереницу сомнений и страхов. – Тебе нужно восстановить силы. То же самое говорил вчера доктор. То же самое сказала прибежавшая (вероятно, после рапорта Бекли) Рин Халовна. Она была сама не своя, но Валентин Сергеич успокоил её и выпроводил из лазарета. Утром после зарядки она заглянула опять. Без Игоря ей было трудно, поэтому она почти с облегчением переложила ответственность за Валерку на врача и больше не приходила. Пацы тоже не приходили. Никто не приходил. Никому не было дела до того, что там опять стряслось со всеобщей головной болью Лагуновым. Разве что тётя Паша принесла ему завтрак, и Валерка нехотя впихнул в себя полтарелки стылой каши. А к обеду даже не притронулся. Он чувствовал себя хорошо. Раны саднили, бинты заставляли чесаться, но в целом ничего страшного с организмом не происходило. И всё-таки Валерка знал, что в нём что-то сломалось. Ощущал это самим нутром. Что-то такое, без чего вдыхать больно, без чего ноги подкашиваются, а мысли путаются. Он пролежал всё утро в кровати, вслушиваясь в воодушевлённый гам за окном, и ему казалось, что нет на самом деле никаких ребят, никакого трудового десанта и никакой возни на аллее. Слишком уж от этого всего веяло оживлением, лёгкостью веяло, тогда как реальность была суровой, страшной, страшнее всех полуночных историй, рассказанных в свете направленного в лицо фонарика. Не могло же одно так не соответствовать другому! Значит, суматоха снаружи – тот же сон. – Зачем они со мной это сделали? Вопрос прозвучал слишком громко в тишине пустой комнаты. – А зачем воруют? Убивают? Шантажируют? Денис говорил спокойно, будто ему было всё равно. Он смотрел на Валерку с сочувствием – Валерка ощущал его взгляд затылком. Этот Денис всегда смотрел на него с сочувствием, виновато даже, а говорил сухо и бесстрастно. «Догадайся сам», «я тебе сто раз повторял», «а чего ещё ты ожидал». Он никогда не произносил этого вслух, но Валерка и так понимал. – Есть люди, в которых очень много грязи, – монотонно продолжал Денис, словно считывал давно известные строчки из какого-нибудь учебника. – С этим ничего не сделаешь. Мир опаснее, чем ты привык думать. Всё, что остаётся – это быть осторожным. Валерка был осторожным! Он знал и про опасность, и про грязь. И именно поэтому попытался помочь хотя бы Сергушиной, которая таких вещей в упор не замечала. И именно поэтому ввязался в историю, обернувшуюся катастрофой. Всё равно в голове у него не укладывалось: Бекля в нём заинтересован как вампир, но не кусает; Бекля над ним издевается, но не как нормальные люди… – Нормальные люди не издеваются, – невозмутимо поправил Денис. Понятнее не становилось, и Валерку это злило до зубовного скрежета. Не за тем он завёл разговор. Разве Денис здесь, чтобы его поучать? Разве не для того, чтобы помочь разобраться? Разве не для того, чтобы помочь… Осознание обрушилось на Валерку медленно, мучительно медленно, точно его окатили водой, но остановили ход времени. Волна, пронзительно ледяная, безжалостно отрезвляющая, ударила в лицо, потекла по плечам, по спине – морозом по коже, мурашками по позвоночнику. И только когда она схлынула к ногам, Валерка задышал глубоко и прерывисто. – Денис, ты… Горло сдавило, воспоминания обожгли вспышками. Недвижимый силуэт вырисовался на фотоплёнке сознания: в темноте среди деревьев, у кирпичной стены разрушенного здания, посреди колышущейся травы, на заднем ряду кинозала, в дальнем углу теплоходного салона. И у двери проклятой сторожки. Везде, всегда одинаково прямой, одинаково равнодушный, с заложенными за спину руками и немигающим взглядом. Не деятель – наблюдатель. – Ты ведь… был там, да? – голос Валерки дрогнул. – Ты был там, ты всё, всё видел! Денис! Вот и сейчас он должен был стоять в точно такой же позе. И, наверное, стоял. Не сводил с Валерки глаз, прямо как тогда. – Ты был там, Денис! – крик вышел надломленным, отчаянным, и сдерживаемые слёзы потекли по щекам. С гулким стуком ударился об пол брелок, покатился под тумбочку. Валерка затрясся от подступивших рыданий, беспомощно обхватив себя за плечи. – Ты же… ты всё видел! – повторял он сквозь всхлипы. – Ты стоял рядом… так близко… Почему ты не помог мне? Почему? Ты всегда говорил… как мне быть! Всегда! Ты… Слёзы размазывали мир по линзам очков, и их никак не получалось сморгнуть. Бинты на запястьях сползли, оголив поджившие царапины. Валерку жгла детская обида, сковывал глубокий страх, и всё это мешалось внутри, комом вставало в горле и стекало по лицу. Он как никогда остро ощутил, что остался совсем один. Один против всех несчастий, что навалились на него скопом. – Ты был мне так нужен… Денис это знал. Он всё знал. И как Валерку бросало в холод от прикосновений Бекли, и как его преследовало фантомное ощущение поцелуев, и как он, задремав, подскакивал, потому что незримые руки и губы повторяли всё то, что он стремился забыть. Денис знал, видел, наблюдал – и молчал. – Почему ты ничего не сказал мне? – еле слышно прошептал Валерка. – Почему не дал совет? Именно тогда, когда... «Когда я не знал, как поступить». Сердце болезненно ёкнуло. Разумеется, ответ уже был ему известен. Но Денис всё равно медленно вздохнул и произнёс: – Разве я знал, как тебе поступить?

***

У Бекли были тёплые руки. Наверное, ему так хотелось. Он вообще делал только то, что ему хотелось, и как Валерка ни старался, не мог ничего ему противопоставить. А Валерка очень старался. Даже сейчас, когда тело едва слушалось, а в голове гудело, кипело, бурлило, и было трудно держаться ровно. Бекля приобнимал его за плечи, прижимал совсем близко, смеялся на ухо и нёс какую-то язвительную чепуху. У Валерки пересохло горло, пересохли глаза, и очень хотелось плакать, но не получалось. Бекля наклонился к нему, сказал: – Чего такой кислый, а? Отлично же сидим. И полез целоваться. Он целовал Валерку весь вечер – небрежно и грубо, как целуют девчонок, но не таких, как Сергушина, а таких, как Жанка Шалаева. Иногда он затягивался. И теперь тоже затянулся, а потом приник к безвольно приоткрытым губам, чтобы выдохнуть сигаретный дым. Валерка закашлялся, вцепился Бекле в рубашку в попытке оттолкнуть. Но у него снова ничего не вышло. У него ничего не выходило с самого начала. С беспрепятственного вторжения неприятеля в его убежище. Когда дверь приоткрылась, Валерка сперва не поверил своим глазам. Это было как в страшном сне: таявшее за соснами солнце, стихающие вдали голоса ребятни, застывший в молчании корпус опустевшего медпункта – и размытые очертания фигуры за кровавой надписью на стекле, гласившей «теразал». Валерка знал, что доктора на месте нет. Да и не стал бы Валентин Сергеич топтаться на пороге так, будто не желал быть замеченным. И Рин Халовна не стала бы. А кому ещё он, Валерка, мог понадобиться?.. Бекля вполз в лазарет спиной, воровато озираясь по сторонам. Удостоверившись, что никто ему не помешает, он прикрыл дверь и обернулся. На губах его играла самодовольная улыбка. Она никак не вязалась с перебинтованной кистью, которую он прижимал к груди. Валерка даже сперва оторопел: он не был готов видеть в стенах лазарета Беклю, да ещё и калечного. Однако с травмой или без, враг по-прежнему оставался врагом и в палату пробрался явно не по медицинской надобности. – Ты что тут делаешь? – нахмурился Валерка и невольно подтянул одеяло, точно оно могло послужить ему защитой. Бекля прошёлся по комнате, оглядывая ряды коек и облупившиеся стены с праздным интересом. Остановился совсем рядом и запустил руку в карман. Валерка инстинктивно напрягся – нож там или что похуже? Однако Бекля, лукаво щурясь, вытащил слегка помятое яблоко и пристроил на тумбочке. – Проведать зашёл, – пояснил он, опускаясь на край кровати. – Смари, что из столовки стрельнул. Тебе персонально. Поправляйся. Он говорил беззлобно, усмешка его была куда мягче и невиннее, чем обычно. И всё-таки в словах его сквозило плотоядное довольство. Он смотрел на дело рук своих с жадным любопытством. Так дети отрывают жуку лапки и ждут – поползёт, нет? Это было нескрываемое наслаждение безнаказанностью. – Вали отсюда, – мрачно процедил Валерка. Он успел отодвинуться к самой стене и теперь мог разве что вжиматься в неё в надежде протиснуться сквозь. – Опять прогоняешь, – с деланной досадой качнул головой Бекля. – А я ради тебя на такие жертвы иду! Он махнул перемотанной рукой, и Валерку вдруг прошибло воспоминание. В полудрёме он слышал разговор за стеной: один голос принадлежал доктору, а второй – нервно звенящий, – вероятно, вожатке. Какой, Валерка не знал, да и гадать ему было незачем. – Всё, забирай своего, – бурчал Валентин Сергеич с какой-то особенной неприязнью. – Ну куда мне с ним сейчас! – умоляюще отвечала вожатка. – Пусть у тебя посидит, а? – Чего ему сидеть? Шину наложил – и гуляй. Это ж не заразно. – Валь, ну прояви сочувствие! Как я его к остальным поведу? Опять ведь что-нибудь учинят, с ними разговаривать бесполезно! Пусть хоть он в лазарете посидит денёк, никого провоцировать не будет. – А мне с ним что делать? Я не вожатым сюда нанимался. – Да ничего делать не надо! Вон у тебя койки пустуют... не знаю... Подержи его до завтра, там уж разберёмся. Жалко тебе, что ли? И так ничего не делаешь сидишь! А у меня парни без надзора, к Свистуновой на ковёр идти, потом ещё собрание... – У меня тоже собрание, – проворчал Валентин Сергеич. – Он ж мне что-нибудь разнесёт... – Слушай, разнесёт – по шее получит. А если с ним что-нибудь ещё случится, пока он по лагерю шляется – оба с тобой влетим за безалаберность. На некоторое время воцарилась тишина: доктор мялся. Но его сомнения разрешила настырная вожатка. – Всё, придёшь на собрание, скажешь, что он под присмотром. Начальству спокойнее – нам тоже. А этот хоть пять минут смирно посидит. Сквозь сон Валерка никак не мог сосредоточиться и понять, что обсуждали. Ему всё казалось, что это о нём, что сейчас непременно зайдут, станут будить. Он думал, что надо бы проснуться, в порядок себя привести, вникнуть в суть дела. Но в конечном итоге вожатая ушла, Валентин Сергеич, потоптавшись, тоже, и покой больного никто не нарушил. Значит, говорили о ком-то другом. О ком – стало предельно ясно теперь. – Валерик-Валерик, – с укором произнёс Бекля, принявшись неторопливо разматывать бинт, – не ценишь ты совсем товарищеской самоотверженности. Знаешь, как неприятно было пальцы ломать? Но чего не сделаешь ради друга, а! Лазарет стремительно затапливали сумерки: последние лучи цеплялись за подоконник, за занавески, но неумолимо соскальзывали, оставляя комнату в синеватой тьме. Ночь заливала тлеющее солнце, и зыбкие облака дымом расползались по горизонту. Наконец, последний отблеск погас за деревьями. Тихо шурша, упал на пол клубок марлевых полос. Бекля, морщась, шевельнул пальцами – кости с хрустом встали на место. Срослись. – Чудеса советской медицины, – прокомментировал он, разминая руку. – Мы писали, мы писали, наши пальчики устали… Притихший Валерка смотрел на него с немым ужасом. Бекля и при свете дня не слишком-то вызывал симпатию – но в сгустившейся темноте каждое его движение начинало отдавать отчётливой опасностью, и иррациональный страх сковывал сердце при одном лишь взгляде на то, как он сжимал и разжимал кулак. Как он удобнее усаживался на кровати. Как он поджигал и раскуривал сигарету. Всё это были действия самые обыкновенные, человеческие, но тем чётче ощущался диссонанс, ведь перед Валеркой сидел не человек. Казалось, ещё мгновение – и швы разойдутся, кожа сомнётся, упадёт на постель, как наспех сброшенный плащ, и явит истинную кошмарную суть. Валерка порывисто вскочил и отступил вглубь комнаты. Бекля не шелохнулся, однако, выпустив дым, вдруг негромко свистнул. Дверь отворилась снова, и путь к отступлению преградили двое. – Куда ж ты уходишь? – окликнул Бекля. – Мы тебе гостинчиков принесли. Да и врача слушаться надо, постельный режим не нарушать. Нарвёшься на неприятности, Лагунов. Неприятности между тем дружным шагом двинулись к Валерке, цапнули за плечи и вернули на место. На место – это рядом с Беклей, почти вплотную, так, чтобы ему было удобно приобнять одной рукой и выдохнуть дым в лицо. Курил он какую-то гадость, от которой Валерку замутило. Отворачиваться, впрочем, было бесполезно. – По-моему, это ты нарываешься, – с вызовом сказал Валерка. – Тебе здесь вообще быть нельзя. К тому же курить в помещении. Застукают – огребёшь. – Во-первых, мне здесь быть – можно, – Бекля лениво поддел носком ботинка валявшиеся на полу бинты. – Во-вторых, Айболит наш и сам дымит как паровоз прям в кабинете. В-третьих, некому застукивать. Вечер. Народ олимпиаду смотрит. Командование в штабе на собрании по поводу закрытия смены. И доктор твой ненаглядный тоже. Он обернулся к Валерке, и голос его сделался злее. В глазах мелькнули алые всполохи, а лежавшая на плече рука сжалась крепче. – Наябедничал, значит, да? – процедил он. – И впрямь девчонка. Всё я про тебя правильно понял. – Н-ничего я не ябедничал! – Валерка напряжённо отшатнулся. – Тут догадаться несложно было. Сам дебил, что полез! – Докторишка – ссыкло, – равнодушно отозвался Бекля. – Не захочет в историю ввязываться. Так что хрен с ним, он тебе не защитничек. – С чего ты взял? – Я приходил уже. Он меня припугнуть вздумал, мол, всё-то ему известно. Ну известно-известно, а докладывать никому не стал. Молоток. Бекля фыркнул и стряхнул пепел себе под ноги. – Ладно, – сказал он, – устроим посиделки. Метнитесь там. Он неопределённо кивнул, но пешки поняли без слов. Рулет развернул на соседней койке пакет, в котором оказалась запрятана банка варенья, бутылка воды и горсть дешёвых батончиков. Сифилёк исчез за дверью, но вскоре вернулся, и к арсеналу присовокупился спирт и пара стаканов. Мягкая вспышка лампы разогнала темноту по углам. – Вы что делать собрались? – Валерка оторопело поднял взгляд на Беклю. – Да вам за такое головы оторвут! Тот легкомысленно отмахнулся и приказал Сифильку: – Наливай. На полпальца, не больше. Приобщать товарища к прекрасному будем. Разумеется, Валерка тогда не поддался. Вернее, очень постарался не поддаться. Но жгучую смесь разведённого спирта с вареньем (для мелких, как выразился Бекля) в него влили силой. Валерка подумал, что снова потеряет сознание, или его вывернет, или ему спалит все внутренности. От него не отстали: дали прийти в себя, но через десяток минут опять полезли спаивать. Стаканы гуляли по рукам, время от времени кто-нибудь приставлял один к его губам. – Глоточек за маму, – глумливо тянул Бекля, придерживая его за затылок. – Глоточек за папу. Закусывать не забывай. Его расторопные приспешники протягивали кусочек яблока или сладости. Но это не смогло приглушить эффект. Валерка скоро потерял контроль над собой, ноги его сделались ватными, и, к своему ужасу, он понял, что не способен даже как следует замахнуться для удара. Его превратили в марионетку, ни разу не притронувшись жалом. – Хорошо сидим, жаль, девчонок не позвали, – заявил Бекля в какой-то момент и зашарил в кармане. В руке его блеснул небольшой цилиндр, с которого он тут же стащил крышечку. Густо-алым испачкала пальцы наполовину использованная помада. – Жанкина, – пояснил Бекля, обернувшись к Валерке. – Нравится, а? Рот открой. Не дожидаясь, пока жертва сообразит и дёрнется, он подался вперёд и с нажимом провёл по губам. – Ты чё! – вскричал Валерка, но вскочить не успел, пойманный глупо лыбящимся Рулетом. – Не рыпайся, – потребовал Бекля, прицеливаясь. – Красивéе будешь. – Идите вы! Т-так нельзя! Но головокружение не дало Валерке вырваться, и мазок за мазком работа была закончена. Бекля спрятал помаду, не сводя с него восторженного взгляда. – Такая ты красивая, Лерочка, – прошептал он с усмешкой, подцепил его за подбородок и прильнул к шее. Валерка толкнул его в грудь, ударил со всей силы, пихнул Рулета – безуспешно. Бекля обхватил его одной рукой и прижал к себе, прошёлся поцелуями от ключиц к уху, цапнул за мочку и снова спустился, замер у кадыка. Под его губами упоительно тёплая кожа покрывалась мурашками, под его губами пульсировала кровь, пульсировала жизнь, пульсировало наслаждение… – Не надо! – Валерка не вскрикнул – проскулил. Жалко, беспомощно, испуганно. В нём больше не осталось решимости драться: её выжег алкоголь, вытравило унижение, развеял безотчётный, глубинный страх перед вампиром. У Валерки не было друга, что вступился бы за него, не было коллектива, который пришёл бы ему на выручку. У Валерки не было никого, а он сам, один, уже не в силах был держаться. – Не… надо, – выдохнул он. – Пожалуйста! Бекля судорожно сглотнул. Пальцы его конвульсивно сжались – и он с видимым трудом отпрянул, точно выдернул себя из липкого оцепенения. – Эй ты, руку! – прорычал он сквозь стиснутые зубы, взглянув на Сифилька нечеловечески тёмными глазами. Тот встрепенулся, торопливо подошёл к командиру и закатал рукав, точно доктору на анализы. Бекля схватил его за запястье и с силой потянул к себе. Если б Сифилёк не нагнулся, казалось, рука бы с треском оторвалась. Валерка смотрел на них заворожённо и пришибленно. Вот знакомый хоботок выскользнул из-под языка. Вот Сифилёк напрягся, когда игла вошла под кожу, а вот расслабился, когда… Тошнота подкатила к горлу так внезапно, что Валерка зажал себе рот и отвернулся. От звуков легче не становилось, и кошмарное мгновение никак не хотело кончаться. Бекля пил жадно. Пил, чтобы удержать себя в руках. Чтобы, оторвавшись, утереть окровавленные губы, оскалиться и снова взяться за старое: притянуть Валерку к себе, сдвинуть бинты, открывая порезы. На этот раз не терзать по-настоящему, но исцеловывать, тем самым, пожалуй, делая только хуже. – Зачем? – шептал Валерка, слабо цепляясь за его руки. – Зачем ты это? Перестань! Но Бекля не переставал – лез ближе, насмешливо касался губ, смазывая помаду. Ловил за затылок, взъерошивал волосы и целовал глубже. Валерка никак не мог к этому привыкнуть, и его всякий раз пробирала дрожь. Это было странно и неправильно, это было так же плохо, как курить и пить водку. Так было нельзя. – Я не понимаю! – жалобно выдохнул он, когда Бекля позволил ему говорить. – Это ведь… Так ведь только когда любовь делают… К-когда девчонка нравится… Но я не девчонка и тебе не нравлюсь! Бекля расхохотался. В его пьяных глазах играла сумасшедшая весёлость. – А разницы? Ты мелочь, салабон. Меня боишься. С такими, как ты, иначе и нельзя. Вон, тебе и платьица с помадками к лицу. На кружках песни поёшь, а в лес, небось, бегаешь венки плести. И это... с тетрадкой своей всё носишься. Откровенничек ведёшь, а? Рулет с Сифильком глумливо заржали. Бекля поднял взгляд на тумбочку, где покоились Валеркины пожитки. Стащил оттуда блокнот с карандашом и открыл на случайной странице. – Дай-ка тоже тебе чё-нить впишу. Будешь потом ночами пялить, меня вспоминать. Немного подумав, он вывел корявым почерком, точно на заборе: «Как на нашем на дваре Вся трава памятая То ни дощь ни ураган То любовь праклятая!» – Во! – заключил он и сунул блокнот Рулету на оценку. – Потом, может, ещё чё добавлю. А то подружек-то у тебя нет, чтоб сопливости писать. Сергушину, что ль, попроси. Можешь ещё посоветоваться, как марафет наводить – наверняка научит лучше нашего. Он демонстративно подтёр Валерке помаду, задержал большой палец на губах. Ухмыльнулся. – Хотя мне и так нравится, – сказал он и опрокинул Валерку на постель. Тот упал податливо, вяло. Его уже ничто не удерживало в вертикальном положении. Свет лампы слепил. Где-то рядом хихикали Рулет и Сифилёк, отбиравшие друг у друга карандаш с блокнотом. Мир вокруг плыл, кренился набок и давил неподъёмной тяжестью. Рассыпался в мозаику потолок, рассыпались стены и окна. И лишь контрастно тёмный силуэт, нависший над Валеркой, оставался удивительно чётким.

***

Пальцы мяли исписанный лист, но всё не решались выдрать. Валерка пустым взглядом скользил по скачущим строчкам стишка про делёжку апельсина и непристойному пророчеству относительно его имени (в котором «был бы» заменили на категоричное «будет»). Он досадливо отводил глаза, когда натыкался на след от помады. Его жёг стыд, жгла бессильная злоба, но все эти чувства бурлили где-то глубоко, под толстой коркой отрешённости. Имели ли они смысл, если до них никому не было дела? Валерка не помнил, чем кончился вечер. Он помнил только разъедавшее его одиночество, которое с приходом утра никуда не делось. Сперва рядом был Бекля с приспешниками, потом был доктор, потом, наверное, кто-то ещё был, но Валерка отчётливо понимал, что на самом деле остался совсем один. Ему оборвали даже хрупкую связь с Денисом – исчеркали блокнот и поставили перед вопросами, на которые не было ответа. С кем поговоришь, если даже с самим собой страшно? Доктор молчал и прятался в своём кабинете от вампиров и ответственности. Рин Халовна сказала, что заберёт Валерку вечером, но наверняка всеми силами старалась случайно забыть об этом. Свистунова не пустит к телефону – да Валерка и не знает, куда звонить. И нет никаких товарищей, никаких пацанов нет. Есть тушки с пустыми глазами, такие же бесхребетные, как Рулет и Сифилёк. С крыльца медпункта не видно футбольного поля и Дружняка, поэтому кажется, что не только знакомых – других ребят и вожатых тоже нет. Когда солнце сядет, появится Бекля. А кроме него в лагере ни души. – Валера! С тропинки вспорхнули испуганные птицы. Кто-то быстрым шагом приближался к медпункту, на пороге которого Валерка и пристроился по распоряжению Валентина Сергеича «дышать воздухом». – Валерка! Ты как? Взволнованный голос, сбивчивый голос. Родной голос. Валерка поднялся, прижав блокнот к груди. Руки его задрожали, задрожали губы, и он часто-часто заморгал. – Прости, прости, что задержался! Не успел до закрытия… пришлось идти на следующий день… Но я кое-что нашёл! Мы ещё обсудим… Я весь извёлся, думал, как ты здесь… что с тобой… Ирина Михайловна сказала, что ты в лазарете – я чуть с ума не сошёл! Игорь Саныч тараторил без умолку. Он уже успел подойти, успел схватить за плечи, но всё продолжал говорить громко и спешно, будто боялся, что иначе Валерка не услышит или растворится в воздухе прежде, чем узнает самое важное. Но Валерка всё слышал и не растворялся. Он смотрел на Игоря почти очарованно, и сердце его болезненно сжималось от охвативших его чувств. Как он мог забыть! Как он мог так безвольно отдаться отчаянию, когда у него был Игорь Саныч! Понимающий, заботливый Игорь Саныч! Игорь Саныч, обнимавший его обеими руками и глядевший с такой пронзительной тревогой, что в горле вставал ком. – Валер, ты в порядке? Может, доктора позвать? Валерка качнул головой и всхлипнул. Незачем было сдерживать слёзы. Не теперь. И не с Игорь Санычем. С ним можно быть откровенным, можно быть слабым, сломленным. Потому что он не осудит, не отречётся, но поможет снова встать на ноги. Валерку захлестнула горячая благодарность. Он едва слышно вздохнул, расплылся в несмелой улыбке и прошептал: – Игорь Саныч, мне… так много нужно вам рассказать…