Благодарность

— Вам запрещено разглашать какую-либо информацию заключенному. Вам запрещено передавать что-либо заключенному, вам запрещено… — скучающий голос какой-то шишки, которая являлась каким-то там главнокомандующим хуем на территории тюрьмы, звонко бился о каменные стены, эхом утекая вглубь темных коридоров, которые освещали лишь факелы на стенах, огонь на которых провожатый Джорджа меж делом зажигал. И которые погаснут, скорее всего, уже через несколько часов, оставляя лишь глухую тьму. Джордж еле сдержал ругательства, когда из этой самой тени, совершенно не стесняясь людей, выскочила мышь, тут же шмыгнувшая в одну из камер. Парень поежился. Он когда-то слышал про пытки то ли крысами, то ли мышами, которые, пытаясь выбраться, буквально прогрызали в теле человека путь на волю. Он не был уверен, применялась ли такая пытка на самом деле, да и подробностей не знал, но, зная на что способны некоторые грызуны, особенно напуганные или голодные, он вполне мог поверить в такой метод мучительной и долгой казни. Ощущать, что тебя жрут заживо. Брр. А еще легче Джорджу было представить, как оголодавшая мышь, заприметив спящего и обессиленного человека, с воодушевлением впивается в его плоть, желая попробовать на вкус его мясо. Интересно, а в их казармах нет никаких грызунов? Джорджа вновь передернуло. Нет, ну нахер о подобном думать — спать крепче будет. — Ваш обыск будет проводиться при каждом заходе на службу в течение этой недели. Иметь при себе что-либо, кроме служебного орудия, а также выданной на смену еды и воды без специального разрешения — строго запрещается. Объяснять, я так полагаю, что будет с тобой в случае нахождения чего-то запрещенного не нужно? — Нет, мне все ясно, — буркнул Джордж, вновь принимаясь украдкой оглядываться по сторонам, когда они свернули в какой-то наиболее темный закуток, входя, по всей видимости, в самую глубь тюрьмы, где и держали наиболее серьезных заключенных. Тут было всего несколько камер с металлическими дверьми и каменными, вместо обычных решеток, стенами. Джордж уже было собирался спросить о том, как, по мнению его сопровождающего, тот должен наблюдать за происходящим в камере, как тот остановился около одной из дверей, и только тут Джордж заметил небольшое окошко на ней, которое увидеть в темноте было максимально трудно, а чуть ниже такое же, но более узкое, которое, наверное, предназначалось для еды. Парень сглотнул. Он очень сомневался, что этим окошком кто-то будет пользоваться в ближайшее время. Сопровождающий тем временем зажег масляную лампу, для которой было выдолблено место в стене. Свет от нее был слабее, чем от факела, и, как видно, немой вопрос отпечатался на лице Джорджа. — Горят дольше. Перед уходом со смены в твои обязанности также входит ее наполнение. Для этого поднимаешься наверх, там тебе все предоставят. Окно для наблюдения за заключенным открывать разрешено, но этого советую не делать и в конце смены оно обязано быть закрытым. После ухода охраны, проводят дополнительный обход. В случае нарушений правил, как ты, думаю, понимаешь, ты будешь наказан, — этот хмырь злорадно осклабился, еще раз внимательно оглядев Джорджа, словно пытаясь понять, подходит ли он на эту должность. — Вопросы есть? — Лишь один, — Джордж кивнул, покосившись на закрытое смотровое окно, ведущее в камеру. То не было слишком большим, Джордж вряд ли бы смог просунуть туда свои плечи, но речь идет о преступнике, лишенном еды и воды на неделю. — А он через это окошко вылезти не сможет? — Я в этом очень сомневаюсь, — оскал сопровождающего стал еще более угрожающим, и Джордж невольно отвернулся, пока тот устраивал связку ключей на крюке, специально предназначенным для этого. Для парня вообще-то было дикостью, что обычной страже предоставляли свободный доступ к ключам от камер на случай, если заключенному станет плохо (плохо ему должно было быть лишь в петле, до которой он должен был дожить в любом случае), но, с другой стороны, зная законы, хрен там ты рискнешь на бунтарство. И даже если тебе и удастся сбежать из подземной части тюрьмы, там, наверху, тоже идет серьезный караул. Так что да, без шансов. Да и бунтовать, освобождая убийцу, Джордж вроде как не собирался. Да, тот был красивым и гордым, но оставался при этом зазнавшимся мудаком, который, видимо, никак не мог насытится деньгами рода, раз пошел на воровство и убийство главы государства. Сопровождающий Джорджа тем временем, развернувшись к выходу, махнул почти что по-дружески Джорджу рукой, пробормотав что-то вроде: — Удачной ночи. — И вам не хворать, — буркнул Джордж в ответ, пусть и сомневался, что его услышат — фигура человека уже растворилась в темноте, а после и вовсе скрылась за поворотом, лишь звонкое эхо шагов долетало до слуха, да сильный удар по решетке, видимо, в попытке разбудить кого-то из заключенных шутки ради. Мудак. Джордж потянулся и привалился к стене, мысленно прикидывая, чем бы ему заняться. Об этом он, в спешке собираясь, почему-то не подумал. Только Ник, которого ему удалось встретить у входа в тюрьму, пока, видимо, там и проводился тот самый обход после смены, ему напомнил о том, что провести двенадцать часов без какого-то занятия — немного трудновато. Ну ладно, не немного. Цитируя Ника: «Я думал, я там нахуй от скуки сдохну». Более того, никакого приспособления, с помощью которого можно было узнать, сколько сейчас времени, в коридорах не было предусмотрено. Скорее всего, это тоже было сделано для того, чтобы сделать жизнь заключенных как можно сложнее и суровее в данных условиях. Обычные люди, укравшие хлеб с прилавка на рынке, сюда не попадали, их переправляли в тюрьмы на окраине города, где самых «безопасных», чаще всего, отправляли на принудительные работы в поле или, если мест не было, в слуги. Убийц, конечно, держали в отдельных камерах и на отработку не отпускали, но до королевской тюрьмы им, конечно, было далеко. И сейчас, стоя перед закрытой дверью в камеру, Джордж понимал, почему. В том, что в глубине здания не было окон, он даже не сомневался. Преступник сидел в темной камере без еды и воды, отгороженный от реального мира дверью, через которую, скорее всего, было невозможно услышать, о чем говорят за стеной. И был заперт там на неделю. В полном одиночестве и темноте без возможности даже определить, сколько прошло времени и с каждым днем ощущая, как слабеет обезвоженный организм. Парень поежился. Интересно, как быстро в таких условиях у заключенных начинала ехать крыша? Джордж не мог представить, как бы ощущал себя, проведи он в полностью изолированном помещении сутки. Тишина тишиной, одиночество одиночеством, но полная отрезанность от мира в темноте, в конце которой — виселица, это, черт возьми, пугало. От одной мысли о подобном становилось как-то дурно, как-то по-звериному страшно. Темнота пугала не только детей. Темнота вообще много кого могла напугать, а тем более такая. Темная коробка без света, в которой ты можешь только гадать, не затаились ли по углам монстры, ставшие твоими единственными собеседниками. Джордж, чуть подумав, быстрым шагом вышел из коридора с дверью, которую, в теории, ему следовало охранять. Тут, во втором коридоре с решетчатыми камерами, в тюрьму поступал какой-никакой, но естественный свет из малюсеньких окошек в клетках заключенных. Джордж, немного замявшись, неуверенный в том, в праве ли он это делать, неохотно вернулся в свой коридор и, взяв связку ключей, вернулся к одной из камер, которая в данный момент пустовала. Оглядываясь по сторонам, опасаясь того, что кто-нибудь может застать его, хотя рядом никого явно не было, Джордж спешно старался подобрать ключ к двери в пустую камеру с окном, где мог бы скоротать время. К тому же, так как эта камера находилась в самом конце коридора, из нее можно было заметить ряд железных дверей, за одной из которых Джорджу вообще-то было поручено следить. Технически, он и следил, просто обустроившись в пустой комнате с распахнутой, дабы не ощущать себя еще одним заключенным, дверью. Мозгами он понимал, что его присутствие тут — просто мера предосторожности и, вероятнее всего, успокоение чинов во главе государства. Мол, преступник, способный навредить кому-то из представителей власти, не только отправлен в дворцовую тюрьму, но и, до казни, получил стражу, которая следит за каждой попыткой сбежать. Обычно этим никто не заморачивался. В том плане, а как ты сбежишь, сидя в одиночной камере за толстой решеткой? А как ты сбежишь из камеры, стены которой выложены из камня, а единственный выход оттуда — это железная дверь, которую даже во время кормежки не открывают? Так что должность Джорджа, если он все правильно понял, по большей степени была показухой, дабы успокоить занервничавших богатеев и убедить их в том, что за этим монстром, что лишил жизни короля, следят, не покладая рук и не закрывая глаз. Джордж фыркнул. Один из ключей, наконец, подошел, и решетчатая дверь нехотя, завывая, словно раненый зверь, отползла в сторону, пропуская парня в небольшую комнату, предыдущие жильцы которой, вероятнее всего, были уже мертвы. Усевшись на каменную скамью, на которой валялось совсем немного примятой соломы, которая ну явно не помогала заключенному почувствовать себя чуть более уютно, Джордж бегло огляделся и постановил, что оглядывать, в целом, было и нечего. Каменная скамья, небольшое окно с решеткой и яма в одном из углов, от которого шли далеко не самые приятные ароматы. В целом, находиться в этом помещении можно было, но только с условием, что это всего на неделю, да и, в случае чего, он может выйти и побродить по тюрьме, тем самым напоминая самому себе, что заключенным он не является и выйти может сразу же, как ему приспичит. Наверное, даже вздремнуть можно было, хотя этого парень решил не делать — мало ли, вдруг нагрянут вниз сюда с какой проверкой. Он тогда даже вряд ли оправдаться сможет за открытую без разрешения начальства камеру, а уж, засни он в ней — уже точно из нее не выйдет. А потому он сидел, уставившись в окно, словно ожидал, когда небо, уже освещенное багрецом заката, покроется звездами, а уже позже — светом просыпающегося солнца, когда ему разрешат покинуть тюрьму. Но день явно не горел желанием заканчиваться поскорее, вынуждая парня сидеть, склонив голову, в камере, словно тот сам являлся преступником, и просто думать, уставившись в стену. В какой момент раздались шепотки — Джордж не понял и, надо признать, испугался не на шутку, подпрыгивая на месте, но почти сразу же сообразил, что в тюрьме, в который он и нес свой дозорный, черт возьми, караул находился не лишь убийца короля, имя которого Джорджу вообще-то стоило бы запомнить, но он этого не сделал. Что-то крутилось на краю сознания, но не более того. Тем временем остальные заключенные, не слыша шагов или попыток прекратить шепотки, заговорили во всю, совершенно не боясь того, что их услышит новый охранник. Джордж, слушая этот гомон, задумался о том, а пытался ли Ник прекратить это? Скорее всего, да. Друг был пусть и сам недоволен происходящим в стране, но никогда не стеснялся своей работы, стараясь выполнять ее по максимуму. Однажды Джордж спросил его, зачем он так выкладывается, на что тот лишь пожал плечами и спросил, а почему нет? Это было не самой желанной работой на не самых желанных людей, но это оставалось все-таки их обязанностями, которые Ник старался выполнять и порой, как казалось со стороны, готов был глотки грызть, лишь бы выполнить задание, которое по его мнению являлось справедливым. Наверное, именно потому Ник, будучи не самым крепким на вид парнем, стал кем-то вроде неофициального командира седьмого отряда. Этот парень был способен, особенно заметив несправедливость или злодеяние, буквально идти по головам и вгрызаться в землю зубами, если ему что-то приспичило. Большинство набегов на сомнительные заведения, как то, в котором парням довелось отобедать вчера, организовывал именно Ник, создавая отряду дополнительную нагрузку, что некоторых из служивших выводило из себя. Почти все сами были не без грехов, а тут вязать таких же предпринимателей, пытающихся заработать. Джордж однажды видел, как Ник одному из таких возмущающихся доходчиво объяснил после смены, что он думает по поводу заработка за счет человеческих жизней и буквально рабства. Такие меры воспитания на седьмой отряд возымели положительный эффект. Если кто и бубнил что-то себе под нос, то только шёпотом и когда Ника поблизости не было. Джордж не бубнил, не высказывал претензии. Он смирился с тем, что Ник — эдакий массовик-затейник и, наверное, даже понял позицию друга. Во время обходов они, в основном, занимались караулом торговых точек или домов богатеев, и работа была, сказать прямо, не сильно трудной. Лишь в жаркие дни солнце нагревало макушку до такой степени, что можно было солнечный удар словить, а так… Стой себе, да «подозрительных личностей» с бедняками, что пытаются украсть немного еды, лови. Да, конечно, встречались и разного рода маргиналы, случались поножовщины напившихся мужиков, не поделивших последнюю бутылку, случались попытки изнасилования, которые требовалось пресекать на корню, но это происходило не так часто, по сравнению с воровством и банальным подозрительным поведением, а потому на караулы некоторые ходили, как на отдых. Стой себе да следи за народом, ощущая на себе презрительные взгляды, на которые стража переставала реагировать уже через месяц службы. А вот во время набегов они действительно занимались делом, помогая простому люду. Да, без получения хоть капли уважения со стороны этого самого люда, без возможности объяснить ему, что им тоже все происходящее не очень-то нравится, но хотя бы с моральным удовлетворением от осознания того, что они сделали, вроде как, полезное дело. Джордж, сидя на лавке, сам того не замечая начал прислушиваться к голосам заключенных. Их тут, внизу, было не то, чтобы много. Человек восемь, максимум десять, не считая самого ценного, закрытого за железной дверью, но даже их разговоры перемешивались, накладываясь друг на друга, истории смешивались, а потому становилось решительно непонятно, кто из преступников говорил с кем и, что самое важное, о чем. Сидеть было скучно. Находиться в этом помещении вообще было скукой смертной, а потому Джордж, потянувшись, поднялся с и без того примятой соломы, потянулся, запер за собой дверь камеры на случай, если кто-то из проверяющих нагрянет, и решил обойти людей, с которыми ему предстояло провести ближайшую неделю в одном помещении. Как только раздались его шаги — разговоры прекратились. Неспособные из-за темноты рассмотреть нового охранника во время его появления, теперь зеки разглядывали его, пытаясь оценить по только им известным меркам, словно он был зверюшкой в зоопарке, а не они — зверями в клетках. Джордж тоже лениво скользил по лицам взглядом, в то время как заключенные, явно не почувствовав от новой охраны угрозы, вновь начали перешептываться, сидя поближе к решеткам, дабы собеседник мог услышать. Несколько комментариев по поводу своей внешности и Джордж пропустил мимо ушей, читая имена заключенных, которые были написаны на тонких табличках, специально прибитых к стенам. А тонкие такие они были для того, чтобы их было легко изготовить, а после смерти заключенного отодрать, прикрепив новую. С другим именем, датой поимки и преступлением. Семь из девяти человек, которых насчитал Джордж, были убийцами или работорговцами (ну или, как это называлось по закону, «оплатчиками труда»). Последние в свою очередь попали сюда как раз за неподобающее отношение к своим подчиненным. Джордж даже интереса ради начал вглядываться в их лица, но никакой пользы это не принесло — никого из них он не помнил, а потому быть уверенным в том, что кто-то из них сидит тут из-за Ника, не мог. Восьмой был каким-то политическим деятелем, чьи решения и настрой ну очень не понравились верхушкам, а девятый, как-то странно оскалившийся при виде Джорджа, был задержан вообще хрен пойми за что. Вернее, не так. Причина-то была написана, но как трактовать «неподобающее использование торгового транспорта» парень решительно не понимал. И тем более он не понимал, что с этим торговым транспортом нужно такого сделать, чтобы тебя приговорили к смерти. Чина высокопоставленного какого сбил, что ли? Поняв, что теперь, когда заключенным довелось увидеть его во всей, так сказать, красе, авторитетом он у них пользоваться вряд ли будет, Джордж вздохнул, но почти сразу же махнул на это рукой. Плевать. Делать ему больше словно нечего, кроме как орать и оружием по решетке бить, призывая к тишине, пф. Хорошо. Ладно. Главная проблема состояла в том, что делать действительно было нечего. Лишь слушать, уйдя обратно в камеру, обрывки историй и каких-то смешных моментов в жизни, которая вот-вот должна была оборваться у заключенных. И Джордж уже собрался было этим заняться от скуки, как вдруг в голову ему пришла иная идея. Аккуратно, словно боясь, что кто-то из обитателей тюрьмы поднимет тревогу, он прошел в коридор, который ему велено было охранять и остановился возле нужной ему камеры, напряженно прислушиваясь к тому, что за ней творилось, но железная дверь не пропускала лишних звуков, изолируя человека, что сейчас сидел внутри, от внешнего мира. Джордж неуверенно, не до конца понимая, что он вообще делает и для чего, аккуратно постучал ногтями, моментально отпрянув, словно сделал что-то неправильное. Непонятно на что надеясь, Джордж прислушался, но железная дверь все еще являлась неприступной крепостью, не пропускающей лишние звуки, а человек, заключенный там, либо не услышал этого, либо спал. С другой стороны, а почему из-за двери вообще должен донестись ответ? Там сидит пленник, знающий о том, что снаружи охрана, которая вряд ли потерпит любую самодеятельность. Что он должен был сделать-то? Постучать в ответ? Дверь открыть и предложить войти на чашку чая? Ну бред же. Да и выглядел этот парень слишком гордо. Вряд ли он будет отвечать охране на что-либо, тем более на детский стук в дверь. Так и умрет гордой псиной в петле, суча лапами, рыча на собравшихся и обжигая золотом глаз. У смотрового окна нет скважины для ключа, но есть тяжёлый, заржавевший засов, одного взгляда на который достаточно для того, чтобы понять, насколько плотно он держится. Джордж берется за него одной рукой, задумавшись. Головой-то он понимал, что это может дерьмом каким-то закончиться, но ему было до жути скучно, а открывать это окно, технически, никто не запрещал. «Не советую» и «нельзя» — разные понятия. И если второе означает строгое «нет», то первое говорит что-то вроде: «ты можешь это сделать, конечно, но, если что-то пойдет не так, знай, что тебя предупреждали». И Джордж знал, что Ник бы не стал открывать окно без причины, просто чтобы отвлечь себя от скуки. Он прекрасно знал это, но он — не Ник. А потому, почему бы и не рискнуть? Возможно, мудак за дверью сможет привнести в его смену хотя бы немного красок. Засов поддается с трудом, аж пальцы белеют, так они напряжены, словно упираясь, не давая Джорджу совершить ошибку. Скрипит так громко и так противно, что парень морщится, когда металл тяжко проходится краем по металлу, издав мерзкий визг. Но поддается. Неохотно и с трудом, но поддается, позволяя парню, взявшись за небольшой выступ, имитирующий ручку, открыть окошко, предварительно сделав шаг назад и выхватив из-за пояса кинжал, выданный в качестве орудия на смену, на случай, если заключенный парень попытается каким-то образом вылезти или навредить ему. Но ничего не происходит. Портал в другую вселенную не открывается, лишь небольшое окно в кромешную тьму, которую не может осветить тусклый жирник, перед которым к тому же стоит Джордж, закрывая больше половины света, проникающего в камеру. Парень, быстро это поняв, делает несколько шагов назад, вставая спиной к стене, дабы не загораживать свет, и вглядывается в темное окошко, силуэты в котором еле видно даже несмотря на то, что глаза к темному помещению тюрьмы уже привыкли. Джорджу требуется секунд двадцать, чтобы наконец увидеть человека, сидящего скрестив ноги, словно медитирующего, на холодном и, вероятнее всего, грязном полу. Он видит, как этот человек, отвыкший даже от такого тусклого света, пытается посмотреть в открывшееся ему окошко и, кажется, даже видит, как заключенный, щурясь, пытается его рассмотреть. Но молчит. Ничего не спрашивает, не интересуется, почему его охраняет какой-то парнишка, с которым они играли в гляделки на площади, просто внимательно следит за ним. Почти так же, как и в те два раза, словно ему вновь приспичило поиграть, словно тот не разглядел что-то в глазах парня в предыдущие разы. Но сейчас его не ведут на допрос, он не стоит, ожидая приговора. Он заперт и обречен. И все-равно смотрит так настойчиво и внимательно, словно бы знает о Джордже что-то, чего парень не знает сам о себе. От этого становится как-то неприятно и неуютно. Ощущение неправильности и неестественности всего происходящего ну никак не покидает стража. Ну не должен заключенный, ожидающий смертной казни, выглядеть так. Так, словно он делает одолжение другим, отсиживаясь в камере и ожидая своей смерти, не должен он смотреть на людей так, словно знает о каждом все, что только можно, и чувствует свое превосходство над ним. И тут дело было даже не в том, что он — родовитый отпрыск. Джорджу уже доводилось видеть и родовитых преступников, и преступников, лишенных рода, хотя ни тех, ни других охранять ему раньше и не доводилось. И они пусть и выглядели гордыми и самоуверенными засранцами, но не вели себя так. Бесстрашно и нагло, затыкая человека, что выносит приговор, или сверля собственную охрану взглядом. Они вели себя совершенно иначе. Кичились связями, угрожали и пытались запугать местью рода, бились, когда их вели к петле, орали ругательства и проклятья, пытаясь отбиться от противных их утонченному взгляду и вкусу рук плебеев, и почти всегда, что явно было сделано специально палачом, ломали шеи в петле, не дав зрителям насладиться своей недостойной для истинных родовититых отпрысков смертью. А с этим парнем все было иначе. Абсолютно все. Он вел себя максимально странно, чем вызывал лишь беспокойство. А вдруг, это Джордж чего-то не понимает? Вдруг это просто шутка? Розыгрыш над ним? Вдруг сегодня-завтра в тюрьму спустится живой и невредимый король и самолично потребует у Джорджа отпустить этого богатого ублюдка на вольные хлеба? А потому эта уверенность и надменность пугала Джорджа в разы сильнее, чем даже угрозы «оплатчиков труда», которых они с седьмым отрядом не раз хватали. А от этих говнарей, между прочим, наслушаться можно было всякого. И далеко не самого приятного, кстати.

***

Молчание длилось долго. Слишком долго. И, с одной стороны, о чем может говорить охранник и заключенный, тем более такой специфичный, но с другой стороны Джордж был уверен в том, что Ник, следуя инструкциям, окошко не открывал, так что преступник просидел целый день в камере без еды, воды, света и человеческого общения, так что логично было предположить, что тот должен был быть рад возможности хоть как-то разрушить свою вынужденную изоляцию, не говоря уж о какой-то благодарности за то, что ему позволили увидеть свет перед смертью. Нет, какая там благодарность. Человек, сидящий в камере, в какой-то момент и вовсе отвернулся от него, уставившись куда-то в стену, словно потеряв интерес к охраннику, который посмел лезть в его личное пространство и чем-то гремя, чем еще сильнее удивил Джорджа и даже немного разозлил его. Парень сделал шаг вперед, вновь, забывшись, прикрывая своим телом и хватаясь за убранный кинжал. Мало ли, из-за чего этот звук раздавался. — Что за звуки? — постаравшись придать своему голосу как можно более серьезный тон, строго поинтересовался Джордж, но ответа не получил. Заключенный лишь лениво обернулся на него, посмотрел несколько секунд, словно пытался понять, интересен ли ему собеседник, и вновь отвернулся, решив, по-видимому, что слишком занят разглядыванием стены и не намерен тратить свои силы на пустую болтовню. Это бесило. — Повторяю свой вопрос. Что за звуки? Если продолжишь игнорировать вопросы, то я… — Расплачешься? — хрипло перебил его заключенный, чем заставил Джорджа буквально поперхнуться воздухом. Из темноты раздался смешок. — Валяй, мне плевать. — Мне кажется, мы не переходили на «ты», — возмутился было Джордж, но тут же сообразил, что первый обратился к парню на «ты», а тот лишь поддержал эту манеру общения. Судя по тому, что преступник таки повернулся к нему, тот хотел озвучить примерно то же самое. — Если ты сейчас же не продемонстрируешь то, чем произвел этот звук, то я позову охрану. — Ты сам — охрана, умник, — лениво, почти неохотно огрызнулся собеседник и, после небольшой паузы, не дожидаясь очередных возмущений Джорджа, вновь загремел, поднимая руки вверх. — Что, мальчика, которого поставили на охрану злого дяденьки, не просветили даже о том, какие меры безопасности есть в камере, которую ему велено охранять? Джордж быстро сделал шаг назад, давая возможность тусклому свету проникнуть в помещение, освещая то, что ему стремился показать преступник, и поежился. Руки богатея были в тяжелых, даже на вид, кандалах. Более того, к ним посредине была присоединена не менее толстая цепь, уходящая куда-то в темноту, которая, скорее всего, крепилась к стене, не давая заключенному выйти из камеры, если ее вдруг откроют. Теперь слова провожатого, что он сомневается в том, что преступник сможет выбраться через окно, становились предельно понятными. Вряд ли заключенный вообще смог бы подойти к двери ближе, чем на шаг. С таким-то украшением на руках. — Я насытил твой интерес, истерик? — не дожидаясь ответа, парень опустил руки, вновь отворачиваясь. Видимо, смотреть на свет тому не очень-то нравилось. Не хотел отвыкать от привычной глазу темноте, что ли? — И почему на столь важную должность у нас в стране берут кого попало, а? Вот что ты преступнику можешь противопоставить? — Не до конца понимаю, что ты имеешь в виду. К тому же, мне запрещено разглашать тебе любую информацию, — Джордж постарался придать своему лицу строгость, а не интерес вкупе с раздраженностью на чужую наглость, но его порывы никто не оценил — преступник и не подумал обернуться. — О да, информация о тебе и о твоих способностях в качестве королевского стража входят в список тайной информации королевства и хранятся в королевской сокровищнице. Подтверждаю, кстати, самолично видел, — фыркнул парень, чем лишь сильнее взбесил Джорджа, которого очень раздражало то, что этот зазнавшийся мудак вел себя с ним, как с неразумным ребенком. — Но да ладно, не сообщай мне столь секретную информацию, сделай милость. Мне, в целом-то, все-равно. Скажи лучше, как так получилось, что тебя отправили в стражу, а не в слуги? Без обид, но там бы ты смотрелся в разы лучше. — Слушай, а, может быть, это не твое дело? — Джордж старался держать гнев, честно, но получалось хреново. Этот будущий труп не только не вел себя, как и преступник, но и тонко намекать не умел, спрашивая в лоб о том, почему он с не самой солдатской внешностью попал не в долговое рабство кому-нибудь из богатеев. А сейчас, когда Джордж не раз видел, что с такими рабами происходит, становилось до ужаса противно. — Ты выглядел так, словно на бедняков вокруг тебя, сынку папенькиному, плевать с высокой колокольни. А тут, видите ли, разговорился. — Ты первый начал со мной разговор, уж прости, что не смог утолить твое любопытство своей страдающей и покорной рожей, которую всем почему-то так хочется увидеть, — этот странный, раздражающий заключенный рассмеялся. Рассмеялся, но веселым этот смех не был, да и стих почти сразу же. — Но, увы, ты не только страданий не смог увидеть, но еще и так вспылить умудрился из-за парочки вопросов. Что, на больную мозоль нажал? — Не волнуйся, когда ты закончишь свою жизнь в петле — твои страдания вся столица увидит, — рыкнул Джордж, хватаясь за ручку, стремясь закрыть окно в эту язвительную, горящую золотыми глазами темноту. — Ага, — равнодушно согласился парень, судя по голосу, совершенно спокойный и даже удовлетворенный тем, что смог вывести стражу на эмоции. — Но вот насладится ли зрелищем твоей мертвой туши в болоте кто-либо, кроме диких зверей — это действительно стоящий вопрос. Смотровое окно с оглушительным скрипом закрывается, когда парень резко тянет за ручку, а после возвращает в исходное состояние и засов, запирая своего обидчика вновь в темноте, и отходит на шаг от двери, сжимая руки в кулаки и слыша, как яростно бьется в грудной клетке сердце, словно бы он сейчас не размытую угрозу-предзнаменование услышал, а забег по городу устроил. Вот же сука.