bog

– Я ухожу. Игорь столбенеет мгновенно, несмотря на пьяное неловкое покачивание из стороны в сторону – замирает и глядит непонимающим глазом из-под козырька каски. – Говорю – ухожу я, – Жилин сглатывает нервно и выглядит страшно усталым, как, впрочем, и всегда в последнее время. Руки тряслись и рот наполнялся горькой слюной от крепких сигарет и вообще дышалось как-то совсем трудно, и даже Викторович неуверенно пожал плечами, когда полковник донес-таки свое усталое тело на прием в маленький серый кабинетик с высоким потолком. – Знаешь, Серега, нормально все у тебя, здоровый ты… Вроде. – сказал тогда доктор, складывая стетоскоп в потрепанный футляр, и вдруг добавил, шумно и устало вздохнув и схватив его за руку. – Душа у тебя болит. Напиться тебе надо, Серега и выговориться кому-нибудь. Серега послушался. Пришел в магазин, взял бутылку водки и палку колбасы. Подумал немного, собирая очередь за спиной, и попросил вторую. Постоял над витриной с молочкой, разглядывая собственное скомканное, квёлое отражение с ползающей по нему мухой, вздрогнул, когда продавец шлепнул по стеклу свернутой в трубку газетой, деловито извинившись… И попросил третью. От ощущения какой-то огромной, бесконечной грусти внутри хотелось взвыть. Или разворотить все вокруг, перестреляв ровный строй бутылок на витрине, потому что в собственной голове порядка не было никакого. Серега не взвыл, только брякнул звонкой сдачей в потной ладони и опустил в карман брюк, косо улыбнувшись осуждающей очереди. Серега напился. Приехал на дачу, нацепил старую майку и растянутые треники, вытащил магнитофон и парочку кассет, нарезал колбасы и хлеба огромными, как собственная тоска, ломтями, позвал шумного соседа, и долго слушал его рассказы про то, как тот словил огромного язя, а потом десяток карасей, и еще пару щук в придачу… пока не закончилась первая бутылка. Вывел соседа покурить и незаметно вытолкнул его за ворота. Долго всматривался в оранжевые закатные облака, стараясь ни о чем не думать, и снова вернулся на кухню. Утонул в сигаретным дыму, хмуро вслушиваясь в звуки магнитофона – что-то про любовь, розовый закат и теплое счастье, улыбнулся собственному отражению в полированном боку чайника и открыл вторую бутылку, пьяными пальцами пытаясь ухватить граненный стакан, заляпанный жиром с колбасы. Пил, вслушивался в тишину. Кассета давно проигралась, а Жилин все еще слышал что-то про нормальную красивую жизнь и про любовь, и думал, как же все не вязалось с его невыносимой тоской и странной, необъяснимой болью в том, что по сути своей являлось всего лишь комком мышц. Пил и вспоминал брата, которого любил несмотря ни на что, вспоминал, как тот катал его на велосипеде, усадив на холодную жесткую раму, вверх-вниз с горочки, вокруг озера, и как красиво шелестели легкие волны, наползая на гальку. Картинки сменялись, одна за другой, теплые и действительно хорошие воспоминания, только вот кололо больно и страшно от того, что картинки картинками, а голоса родного брата он уже не помнил толком. Пил и вспоминал, как впервые увидал Игоря. Как сидели у того же озера в обнимку каждый вечер, как учились плавать, хватаясь друг за друга и заплетаясь длинными, загорелыми конечностями, сбежав после уроков в ясный майский день… Как пили свое первое пиво, затесавшись между соседских гаражей и тихонечко посмеивались, оттого что кашляли едким дымом, передавая друг другу свою первую сигарету… Как коснулся впервые сухих горячих губ своими, искусанными и холодными, то ли случайно, то ли спьяну... Пил и отмахивался от воспоминаний, снова громче запуская магнитофон, наливая щедро в стакан и немного на белую скатерть, пытаясь думать о работе, о том, что делать дальше со Стрельниковыми, но оранжевая каска упрямо маячила где-то на горизонте всех его мыслей и воспоминаний. Пил, наблюдая за мухой несколько стопок подряд, пока муха не раздвоилась и не стала летать неприлично быстро, так, что Серега не успевал крутить вслед за ней тяжелой головой. Пил, засыпая и погружаясь в кошмар, в котором тонул в раскаленном песке, снова и снова. Болел он после этого долго, густо, чисто по-русски, жалобно поминая мать и жадно зачерпывая ковшом воду из бидона. Лежал, похмельный, и боялся лишний раз пошевелиться, и ругал Витька на чем свет стоит, потому что теперь было не только горько и тяжко в груди, но еще и молотило в голове тягучей болью и тошнило вязкой желчью. А к вечеру уже стоял перед Игорем и дышал, глубоко и часто, словно ждал, что вот-вот схлопнется что-то наверху и нечем будет дышать больше. – Не по… – Катамаранов то ли икнул, то ли просто забыл вдохнуть, – …нял. Куда уходишь? – От тебя ухожу, от тебя. – Жилин смотрит вниз, глаз поднять не хочет и понять не может, то ли злится он, то ли радуется. – Можно… Можно я тоже с тобой от себя уйду? Не ответ, а исповедь. Жилин смотрит на него, удивленно даже, хотя сто раз обещал себе этому человеку никогда не удивляться, потому что некуда уже было, потому что не от чего. И что за непостижимая душа была у этого Игоря? И какое такое сокровище обманывало своим призрачным блеском в помутневшем от спирта взгляде и чего такого обещало постоянно, что Серега последние несколько лет отлипнуть от Катамаранова не мог? Жилин всматривается и под взглядом этим Игорь становится все меньше и тоньше, словно растворяется, словно исчезает. Жилину так кажется, потому что в глубине души Жилин именно этого и хочет. В этой странной, необъяснимой связи, которая начиналась как крепкая дружба, а в итоге раздалась и закоченела как больная зависимость, которую он никогда в жизни не осмелился бы назвать отношениями, он чувствовал себя словно в болоте. В стоячей, мутной воде было тепло и уютно, в ней хотелось остаться, в ней хотелось раствориться и больше никогда ни о чем не беспокоиться, растеряв все тяжелые воспоминания и мысли среди высоких обманчивый кочек. Больше всего на свете Жилин хотел остаться там, но почему-то решил выбраться. Выбраться и мгновенно согнуться под многотонной тяжестью непонятной тоски. – Нет, Игорь, со мной нельзя, – говорит и злится. На себя злится, на Игоря, на приставшую злую августовскую кусачую муху. – Со мной вообще никак нельзя. И не разговаривай со мной больше. Злится, а сам глядит настороженно на Игоря, за его медленными, рваными движениями и кажется ему, что в какой-то момент, пока он чеканил эти свои колкие, острые слова, в Катамаранове что-то безвозвратно исчезло. Что сокровище, запрятанное в самой глубине непостижимой катамарановской души, рассыпалось черным пеплом, рассеялось в воздухе, осело на его легких черной липкой гарью. Жилин помнит, сколько раз Игорь уходил и сколько раз возвращался обратно, побитый и невменяемо пьяный, или трезвый, в наглаженной рубашке, и странно трогательный в этой своей чистоте и беззащитности. Жилин помнит, сколько раз уходил сам, и сам же потом вылавливал Игоря по болотам или заброшкам, опасливо топорщившихся иглами ржавых гвоздей. Жилин чувствует, как устал от этих взрослых салочек. Жилин чувствует, что устал вообще от всего. Холодные, предосенние сумерки давно уже опустились на дачный кооператив номер девять, а они все сидят, плечом к плечу, такие близко и уже безвозвратно друг от друга далекие, и смотрят в черную пустоту.