Хёнджин Феликсу нравится

Хёнджин Феликсу нравится: до колик в районе печени, до подрагивающих пальцев по утрам и глупых розовых соплей при виде. Хёнджин Феликсу нравится так сильно, что, если об этом ещё не знает весь мир, то совсем скоро точно узнает – транспарантом над городом пролетит плакат «Хван Хёнджин краш». Транспарант оплатит Джисон, которому звучные завизгивания друга уже вот где – это только первое время прикольно, а потом: «Ликс, ты не обижайся, конечно, но ты выглядишь жалко». Феликс знает. Душит крики в подушку, отвечая на смс-ки Хёнджина холодно и пространно, «твоим равнодушие можно стены сносить» пишет Хёнджин, а Феликс воет. Единственное существо, которое нравится Хёнджину, воротит от него нос, когда тот тянется его поцеловать. Наверно, потому Феликс ведёт себя точно также. Как собака Хёнджина – нос воротит, из объятий вырывается, руку не пожимает и на неловкие попытки Хёнджина провести по плечу смотрит дико и чуть ли не рычит. Не то чтобы это не работало. Хёнджин тянется к Феликсу после каждого отказа, со лба Феликса сдувает чёлку и подолгу разглядывает его замазанные тоналкой веснушки – в этих же самых попытках эти веснушки разглядеть. Феликс бы и рад не замазывать – но тогда бы Хёнджин так пристально, бестактно и чуть больше, чем из-за банального любопытства, не смотрел. Хёнджин тянется взять за руку – и Феликс, дёрнувшись, коря внутри себя за всё, руку убирает (поближе к себе, плотнее к груди, где сердце дребезжит и бьётся часто, где оно на грани разрыва, когда Хёнджин из-под ресниц взглядывает на Феликса с подступившей комом в горле болью). Хёнджин тянется обнять – и Феликс матерится, шипит сквозь зубы, сжимая кулаки от неистовой борьбы внутри себя, отпихивает Хёнджина на расстояние в полметра. У Феликса дрожат руки, а ещё чуть прогибаются колени, когда он на пятках разворачивается и делает шаг. Хёнджин кусает губы и обнимает самого себя, крепко обхватывая за плечи, не понимая, что он делает не так. К Феликсу – ярком солнышку, что светит не светом, а самыми настоящими лучами золота – тянутся все. К Феликсу, тактильно зависимому, могут прикасаться все – Феликс касается их в ответ и улыбается (даже почти искренне). Хёнджина же Феликс отталкивает, отскакивает от него, как от огня и клуба горячего пара, будто пальцы Хёнджина оставят на гладкой коже Феликса водяные волдыри. Но Феликс всегда рядом – волком глядит, рычит басом, отвечает скудно – но он есть. Хёнджин это в людях ценит. Когда Хёнджин тянется поцеловать – потому что атмосфера, потому что Феликс красивый, потому что они в комнате одни, а Хёнджин сдаваться не привык – Феликс жмурится. Хёнджин стопорится и не целует. Смахивает волос с прикрытых век, скользит подушечками пальцев по запавшим щекам, горячую ладонь кладёт Феликсу на шею и большим пальцем нащупывает пульс – бешено-колотящийся, точно Феликс не человек, а маленькая собачка, для которой такой пульс – норма. Для Феликса не норма. Феликс открывает глаза и ему хочется рыдать оттого, насколько сейчас Хёнджин к нему близко. – Ликс? – Я… – Если тебе неприятно, скажи сейчас. Ты никогда не говорил, что не так. Феликс понимает, что сейчас стоило бы сказать: «Ты мне нравишься. Знаешь, так сильно, что я разрыдаться готов от мысли, сколько раз я отталкивал тебя, чтобы ты только снова и снова пытался меня обнять». – Отодвинься. У Феликса хрип застревает в горле, а вместе с ним вопль отчаяния. У Хёнджина губы дрожат и пальцы неловко перебирают ткань серой безрукавки, у Хёнджина глаза будто из стекла, а кожа из фарфора, и взгляд побитой собаки. Феликсу вдруг становится очень совестно – и больно в сто крат сильнее, чем до этого. – Я… больше не буду, Ликс. Если тебе не нравится, если тебе неприятно, если я тебе неприятен – я больше не буду. – Ты мне нравишься. Пиздец как нравишься. У Феликса хрипит голос, он становится ещё ниже, более глубоким и почти осязаемым мурашками на коже, а Хёнджин не дышит. Феликс ничего не спрашивает. Просто Феликс собак обожает чуть меньше, чем Хёнджина, а Хёнджин выглядит как самый настоящий потерянный в чужих чувствах щенок. А Феликс выдохся бегать.