Самозва́нец

      Письменный стол перед Сергеем устлан письмами, приглашениями и открытками, а сил, чтобы прочитать хотя бы половину из них, в младом теле не находится. Зачах он как букет алых роз в стакане из-под масляной краски.       А в позолочённой вазочке будто на зло закончились чернила иссиня-чёрные, поэтому он обмакивает перо скорее по привычке и вглядывается в острый конец так, словно впервые видит.       Через пару часов ему придётся предстать на Екатерининском бале, если сейчас же не пошлёт гонца с посланием о том, что граф Разумовский болен.       Сердечно болен. И не планирует покидать свою обитель до тех пор, пока все имеющиеся в доме простыни не окажутся смятыми и разодранными в порыве безудержной страсти. — Олег, взываю к Вашему гению, рассудите нескромную мысль мою, что стращает и прельщает меня. Ежели к Екатерине Великой явится Птица, кровно-родственно со мною связанная, ждать ли мне гнева общественного по раскрытии обмана бессовестного?       Волков, всё это время стоявший подле окна неприметной тенью, чтобы не отвлекать Сергея от дел насущных, отрывается от пейзажа изрядно приевшегося. Головой неудовлетворённо качает и горячими ладонями плечи ведьмы своей рыжеволосой накрывает. Любовно мышцы затёкшие разминает и к уху чуткому наклоняется.       Дыханием жарким опаляет и стриженой бородой кожу ласковую царапает, раздражает молочную гладь. — Нами это было обсуждено неоднократно. Будучи фаворитом Её Величества, нет у Вас и единого шанса обхитрить взор свиты гнильной и завистливой. Без труда государыня выяснит, что пред ней самозванец неопытный, а не излюбленный салоном богач.       Оба знают: Императрицу мало захватывают старые лица, ведь она сверх меры взволнована непрекращающимся поиском диковинных красавцев. На чувствах их она умело играет, как на рояле иностранный маэстро, использует часто в целях корыстных и гнусных. Себялюбие тешит, кавалеров же за пазухой чешет.       Ей удовольствие приносит столкновение молодых быков, железный запах их кровавой дуэли, таинственные споры секундантов о гибели юнцов. Ей отрадно приезжими герцогами, принцами, монсеньорами пополнять ряды обожателей своих, и создавать темы сплетен для ненавистников больных.       Петербургское общество глупое.       Петербургское общество пошлое.       Оно участливо примет всё, что владычица ему в кормушку скотскую кинет. — За праздничный вечер наша монархиня удосуживает меня одним приветствием и напомаженной рукой. О Волче, свет очей моих, позвольте же исполнить задуманное мною. Молю Вас, о капитан мой, я подарю Вам ночь чувственную и негу позабытых ласк, о которых беззвучно взывает душа Ваша. Я слышу её.       Сергей ловит сильные руки и прижимает к своим губам. Он истосковался по прикосновениям шершавым, порывистым.       По поцелуям жарким и мокрым. По теплу, что душистой медовухой разливается от груди к кончикам пальцев. По простыням, которые скользят вдоль позвоночника, как только два тела сливаются в трансе на просторной мягкой кровати.       И забывают о том, что скрываются.       Позабыть бы, что в обществе их отношения осуждаются, отторгаются, порицаются. На расстоянии метра они посещают торжественные приёмы. Бессознательно соприкоснувшись локтями, дёргаются как ошпаренные. Тайная любовь жжётся углями, разъедает кислотой.       Бетонным забором их окружили сплошные запреты. И даже в собственном особняке невозможно избавиться от ощущения, что за ними изо всех углов следят осуждающие глаза.       На памяти остался последний раз, когда они позволили себе забыться. Отпустить свои потайные желания и слиться в божественном исступлении.       Зимний бал встретил их множеством крепких напитков, на которые никто из них не был падок, однако Сергей в безнадежном унынии распорядился наливать себе шампанское до тех пор, пока жемчужный оттенок алкоголя не засветится на его щеках ярким румянцем.       Олег наблюдал издали, не имея права прилюдно увести избранника в уборную. Мучаясь нерешительностью, он нелестно отозвался о качестве блюд, подаваемых на фуршете, и нервно одёрнул свой костюм, не отрываясь от раскрасневшегося Разумовского.       Тот был опечален и зол, его жесты казались грубы, резки, а тон голоса потерял прежнюю скромность, набирая громкость и жёсткость. О графе начали открыто переговариваться, он привлекал к себе неприлично много внимания.       „Аристократия не осознает своей умственной ограниченности. Выдавать ребёнка, ещё не девушку, за старика и не позволять двум мужчинам вступать в брак, это абсурд! Объясните мне, господа, почему одно единение норма, а другое клеймят грехопадением?“       Сорвавшись на вопль, Разумовский разбил недопитый бокал о пол и растоптал его сапогом. Стекло зарыдало под подошвой, вторя истерике. Олег не мог больше этого терпеть, поэтому, откланявшись своей фальшивой спутнице, перехватил Серёжу.       Дрожащего и бледного, слабого и пьяного, именно такого графа Олег вывел на улицу и усадил в ожидающую их повозку. Кучер лишних вопросов не задавал, всё понял по обеспокоенному лицу офицера.       „Позвольте объясниться за содеянное! И побыстрее. Мои тёплые чувства по отношению к Вам тлеют под натиском негодования, вызванного Вашей забавой. Разрушить свою карьеру вздумали? Коли так, у Вас прекрасно это получилось.“       Олег всегда переходил на грозное "вы", принимаясь бранить Разумовского. Но когда граф поднял на него свой взгляд, злость внутри утихла. В голубых глазах блестели слёзы отчаяния.       „Волче, откуда в этом мире берётся несправедливость? Наше влечение чистое и искреннее, принимается людьми как нечто безнравственное. Неужели нам после смерти в аду гореть?“       Солёные капли всё же стекли по щекам, но Олег большими пальцами вытер их, обхватив лицо Серёжи. Ему было постыдно за своё поведение, за вспыльчивость, за недалёкость. За то, что вместо поддержки принялся упрекать.       И тогда он обнял любимого настолько сильно, насколько позволяли торчащие иглами ребра. По замедленному передвижению коляски стало ясно, что они подъехали к поместью, поэтому Олег заранее уложил Сергея на себя, чтобы затем утянуть графа наружу.       Волков осознал, что Разумовский страдал. Всё это время, находясь близко, но одновременно далеко, с бурлящим под кожей желанием прикоснуться, вдохнуть, поцеловать. Он умирал изнутри, а Олега малодушно тревожило мнение общественности.       Всё изменилось за одну ночь. Ночь, которую они провели вместе. Ночь, когда Серёжа сорвал голос из-за стонов наслаждения. Ночь, после которой ничто не могло быть как прежде.       Олег знает, что не может на всю округу объявить об их грандиозной помолвке.       Понимает, что не может пригласить возлюбленного на медленный танец.       Мучается тем, что не может опуститься на одно колено и сделать предложение руки и сердца человеку, которого любит больше жизни.       Из-за того, что они оба мужчины. — Будь по-вашему, дорогой граф, но на Вашей совести останется каждая ошибка этого несносного ребёнка.       Быстро клюнув Разумовского во взмокший от напряжения висок, он бесшумно удаляется. У него слишком много дел и заняться ими необходимо сейчас же.       Спустя минуту его отсутствия на другом конце этажа нетерпеливо раздаётся оглушительный щелчок и хлопает тяжёлая железная дверь.       Они долгий период держали Птицу взаперти. В комнате с заколоченным окном и уютным гнездом из одеял. Плен сделал из него бешеного. Олег, когда привёз его в смирительной рубашке, взял с Серёжи слово, что тот не будет пытаться излечить брата — не поможет.       От психики не осталось ни камушка. Не за что зацепиться. Если лезть в сумасшедшую голову, себя потеряешь и не найдёшь. Канешь безвозвратно.       Птица первое время кусался до крови, никого к себе не подпуская. У Олега из-за него все руки в уродливых рубцовых шрамах, будто диким зверем оставленные. На войне был — ни единой царапины, цел и невредим, а как с пернатым связался, так получил всего сполна.       Ради Серёжи терпел. Не гневался. И не скулил, когда открывалась очередная рана.       Но теперь в заточении Птицы нет необходимости — он безобиден. И беспомощен. — Чего надобно?       С порога спрашивает серёжино отражение, оперевшись о дверной косяк. Его волосы тёмно-медного цвета, а глаза даже не карие, они по-змеиному жёлтые, неестественные, пугающие. И на лице никогда не сползающая улыбка, будто перманентная маска.       Серёжа складывает руки перед собой, опираясь на локти, кивает брату на стул. Но тот не садится. Вальяжно расхаживает по кабинету, ящики открывает, попеременно заглядывает в них. Будто что-то ищет, хотя его ничто не интересует.       Из него насильно выбили жажду жить, оставили лишь оболочку, наполнить которую было нечем. Да и незачем. — Предлагаю взаимовыгодный уговор. Сегодня Вы, брат мой, отправляетесь на приём во дворец, притворяетеся мною и льстите всем, кого встретите. А мы с Олегом Давидовичем за это оставляем Вас в покое на три дня и три ночи. — А успокаивающие травы?       Не глаза — свечки вспыхивают и широко раскрываются. Парень замирает возле шкафа, так и не открыв, потому что и так прекрасно помнит его содержимое. Вещи, оставшиеся от их родителей. Всего пара рубашек, несколько писем и крошечный сундук.       Птица всегда боялся к нему прикасаться. От дерева веяло духами матери. Лёгкий запах ванили и корицы напоминал о ней больше, чем старинные фотографии, потому что рождал настолько четкий образ рыжеволосой женщины, что в горле начинало жечь. — Можете не принимать. Условие выполнимо только если никто не сумеет раскрыть Вас.       Секунду Птица размышляет. Ему комфортно в своих покоях, куда изредка позволяет себе проникнуть Маргарита. В её руках по обыкновению тарелка фруктов, а рядом сочный кусок говядины с кровью.       Соблазнительное воспоминание, но внешний мир зовёт его властным голосом, призывает как своего сына. Он ведётся. — Моё согласие Ваше. Начинайте собирать вещи в путешествие, потому что я идеально отыграю роль филантропа, знающего толк в мужчинах.       Проговаривает едко, язвит и, не дождавшись ответной реплики, уходит. Серёжа волнуется за сохранность своей репутации, однако располагается на спинке стула и выдыхает. Ему необходим отдых.       Им с Олегом нужно побыть наедине. — Как всё прошло?       Незаметно подкрадывается Волков и присаживается на край стола. Выглядит крайне усталым, но предвкушение прослеживается в каждом мелком телодвижении.       В том, как он прикусывает губу, как смотрит на Сергея, как гладит тыльную сторону его ладони, и как тяжело дышит, когда Разумовский встаёт со своего места и утыкается в поставленное надёжное плечо. — Согласился в привычной манере. Нам придётся уехать, чтобы оставить его.       Волком смеётся. Ему живо удаётся представить, каким образом Птица ухитрился ответить брату на непростую для себя просьбу.       Всё же он давно не появлялся в культурном обществе. А с людьми не общался, кажется, с тех пор как закрылся в своих крошечных владениях, из которых показывался нечасто и то, разве для того, чтобы гаркнуть на Марго. — Вы говорите как о каторге. Отчего печалитесь, жизнь моя? — Клянусь, я счастлив, сама мысль о том, чтобы провести с Вами эти дни радует меня до безумия. Но мне боязно оставлять его одного. — Мы оставим подле него прислугу. И, коли Вас это успокоит, я прикажу корнетам незаметно навещать его покои. — Не представляю, что бы я без Вас делал, Волче.       Но истина кроется в том, что это Волков не знает, что бы он делал не будь Разумовский его. С того зябкого утра, когда они встретились на траншее, грозовые облака обыденности превратились в белых журавлей.       Они оба хотели в армию.       С диаметрально противоположными целями.       Серёжа семью в 1756 году потерял в одночасье, опомниться не успел, как письмо пришло, а на нём чёрная печать — кто-то умер. Он и до письма знал, кто, но надеялся, что во всём виновато детское воображение.       Но никакая фантазия не сумела бы так чётко нарисовать в сознании несколько простых букв, сочетание которых слишком жестоко для этого мира. "Погиб" и "погибла".       Был человек — и нет человека. Фокус, который известен многим, кто потерял близких. Вот и у Сергея тоже больше нет семьи. В руках два доказательства, два трупа, две жизни, нагло отобранные прусскими солдатами.       Война не щадит.       И Серёжа решил, что тоже не будет. Две украденные жизни он стремглав променяет на одну, что ещё теплится где-то в плену. Он пошёл в разведку, чтобы вызволить брата.       Олег же бежал от реальности раненым животным. Дядя требовал от него подчинения своей воле. Обещался, что такова была бы и воля родителей его, но нет, Волковы были благородными людьми, которые боролись за искренность чувств.       Они бы прокляли союз, построенный на лжи.       Поэтому Олег устремился в бегство. Посреди ночи вогрузил любимый сундук на лошадиную спину и двинулся в путь. Собственная жизнь для него потеряла ценность, ему казалось, она подорожает, забери он чужие.       Однако прежде чем совершить непоправимую ошибку и окропить руки по локоть в крови невиновного врага, Олег увидел длань небесную. Ангела без крыльев, нимфу без арфы, сирену без хвоста и чешуи. И это видение озарило ему верный путь.       Из простого рядового солдата он превратился в славного офицера, затем в капитана. Его уважали и боялись. Но больше всего Волков благодарит судьбу за то, что в решающий момент, когда могло случиться ужасное, Сергей Разумовский стал его якорем здравого смысла, который помог ему остаться человеком.       И где-то глубоко внутри Птица бы тоже хотел, чтобы его спасли. Спасли от той участи, что он себе не выбирал.       Девять лет, ему было всего лишь девять лет, когда отца и мать убили на его глазах. Когда прусский лес замкнулся на тёмной жестяной коробке, в которую его запихнули. Когда место и время слились в одну мазутную массу.       Их было не различить. Разлепляя и закрывая глаза, он ничего не видел. Ничего не слышал. Ничего не знал. Он даже не был до конца уверен, что жив.       Проскальзывала мысль, что, возможно, он уже давно мёртв, но ещё не догадался об этом.       Годы утекали между пальцев как горная речка струится меж камней. Поток размеренный, но шустрый бежал мимо, не останавливаясь и не скорбея. Лихорадочный бред мешался с реальностью, и не было больше разницы. Границы начисто стёрлись, открывая сознанию возможность творить.       Птица рисовал в голове картины. На них у человека раскрываются разноцветные крылья. Цветов так много, они настолько яркие, что, переливаясь в лучах солнца, кажутся чёрными, смольными, как запах пепла, что застрял в ноздрях и никогда не выветрится.       Этим человеком он представлял себя.       Надевая шелковый кремово-белый кафтан, Птица морщится. Светлые тона слишком явно выделяют усталость всех его черт, начиная от ранних морщин и заканчивая синяками под глазами. Он чувствует себя агрессивной кляксой на светлом полотне бытия.       Чувствует, страдает, но не решается ничего менять. — Как я выгляжу?       Спрашивает он прислугу, которая осторожно поправляет накрахмаленные складки белоснежного жабо. Её взгляд в большей мере выражает сочувствие, нежели восхищение, поэтому вопрос не требует ответа. — Ваше Сиятельство, будь на то моя воля, я бы заменила этот камзол на тёмно-синий, подстать лучезарным глазам Вашим, но батюшка наш, Сергей Викторович, наказал не спорить с выбором советника своего.       Она всё продолжает лепетать тонким покорным голосом о том, что она чтит вкус приближенного к батюшке и ни в коем случае не осуждает решение кормильца своего, а Птица не слушает. Его мысли витают где-то далеко отсюда. В подземельях, которые за семь лет успели стать его домом и клеткой.       И даже вырвавшись оттуда, обретя потерянный дом, он всё ещё ощущает давящие стены. Рамки-решетки, от которых кровь в жилах стынет и дыхание спирает. — Благодарю Вас, Маргарита, а теперь оставьте меня. И велите приготовить мне лошадь. — Ваше Сиятельство, карета для вас уже подана. Советник брата вашего заблаговременно распорядился о Вашем благополучии.       С этими словами она выскочила в соседнюю комнату и юркой мышкой скрылась, гремя грязной посудой и приборами. Ежели бы она задержалась хоть на мгновение, Птица бы не сдержал гневных речей своих и изрёк всё, что накопилось в недрах души его.       Олег Волков вызывал в нём горячку. Шквал негодования и агонической грусти. Потому что брату удалось заполучить такого верного пса в человеческом обличии.       А он был как кот, которому люди нарочно прищемили хвост. И теперь он страшится их, избегает общества. Но без него, к сожалению, существовать не может.       Когда в дверях возникает взъерошенный Волков, Птица горько усмехается и напоследок косится в зеркало. Время пришло. — В напряжённые дискуссии не вступайте; на прусском не говорите и даже не думайте; пройдя в бальный зал, найдите Княжну Пчёлкину, будьте услужливым, галантным кавалером: целуйте у неё ручку. С Её Величеством беседы не заводите, деловые темы не обсуждайте, ежели нет крайней на то необходимости. Будьте сдержаны и холодны. — Мне чудится или вы, Ваше Благородие, провели для меня целую лекцию? Не тревожтесь, я исполню условие с актёрской точностью, как и было обещано.       Неловко откланявшись, Птица взбирается в карету и удобно располагается на мягкой обивке. Олег долго стоит столбом, заворожённо наблюдая, как кучер Алексей погоняет лошадей, и не может избавиться от режущего предчувствия катастрофы.       Когда повозка исчезает за поворотом, Волков отмирает и отправляется обратно в спальню, где его терпеливо ждёт избранник. Тот обольстительно возлегает на кровати, с раскинутыми в разные стороны полами рубашки, приспущенными подтяжками и абсолютно очаровательными пухлыми губами. — Птица наконец умчался на приём. Неужели мы можем иметь это время лишь для нас двоих?       Неверяще интересуется Олег, присев на скользкую простынь, которой устлана высокая кровать. Серёжа протягивает к нему свою стопу, чтобы даже так, но ощутить, что всё реально. — Да будет так, Волче, ведь чем боле я думаю о Вас и о нас, тем сильнее убеждаюсь: я создан для того, чтобы любить Вас и следовать за Вами. Все другие заботы мои — заблуждение и безумие.       Любимый голос отчётливо отражается от прозрачного балдахина и обволакивает Олега ароматным кофе. Он не замечает, как устами касается бархатистой кожи возле пятки.       Будто во сне самозабвенно выводит дорожку поцелуев до кромки панталон и неторопливо тянет их вниз, чтобы стянуть и ничто не мешало ему наслаждаться процессом.       Освобождая точёную фигуру своего избранника от стесняющей одежды, он шершавыми ладонями повторяет каждый изгиб. Мышцы перекатываются под пальцами сплетением драгоценных бусин, он прикусывает кожу бедра, неторопливо подбираясь к белью. Серёжа томно вздыхает и цепляется за его шею. — Ваша любовь, милый Сергей, пропитывает меня, будто тёплый дождь, я чувствую себя омытым ею до самых глубин сердца. — Тогда примите мою любовь всю, до последней капли.       У них впереди целая ночь, чтобы насытиться друг другом. И они не будут спешить. Довольно с них суеты.       Птица нервно стучит по кожаному переплету некогда забытой книги и пересаживается с заднего сидения на переднее, чтобы свет от лампы падал на пожелтевшие страницы. „Письма Эрнеста и Доравры“ встречают его ледяными страницами и мощной энергетикой.       У него на языке вертится вопрос: “Принадлежит ли этот роман моему брату“, могу ли я забрать это произведение себе? Но поджимает бледные губы, потому что в окне вспышками фейерверков загораются праздничные огни величественного дворца.       Карета останавливается на просторной площади, и Птица спускается на дорогу, ведущую к парадной лестнице. Его мутит, хочется развернуться и бежать в противоположном направлении, но вокруг чересчур много важных персон, чтобы позволять себе устраивать подобные спектакли. — Ваше Сиятельство, граф Разумовский, рады лицезреть Вас в нашем обществе в этот погожий осенний вечер. Надеемся сегодня услышать Ваши мысли касательно политики штабс-капитана N.       Незнакомый Птице мужчина осмотрел его с ног до головы, после чего заглянул за плечо, будто ожидая увидеть там чью-то грозную тень, но, не найдя, подозвал своих спутниц поближе. — Ах, капитан Волков не с Вами? Какая жалость, жалость какая. Неужто захворал?       К данному повороту событий Олег его не готовил, а Птица сам не счёл необходимым продумывать. — Доброго вечера Вам и Вашим прекрасным дамам. Мой советник освобождён от настоящего приёма по причине..неотложных дел. Да, как капитан, он имеет определенные обязанности.       Небрежно произносит граф, сжимая в руках книгу, которую непреднамеренно забрал из кареты. Она придаёт его образу определённый шарм, возможно, даже роскошь.       По крайней мере с ней он может не думать о том, какую позу необходимо принять, чтобы производить впечатление холодного и недоступного человека. — Коли ваш пытливый взор заприметил моих сестёр, не соизволите ли Вы поцеловать ручки у незамужних красавиц?       Намёк красной тряпкой проносится у Птицы перед глазами, но, когда он концентрирует взгляд на одной точке, тот превращается в красноволосую девушку.       Княжна Пчёлкина агрессивно марширует вдоль деревьев в направлении входа во дворец и игнорирует ухажёров, которые настойчиво предлагают — навязывают — свои услуги. — Прошу прощения, я бы с огромным удовольствием приласкал каждую из них в отдельности, но возникло непредвиденное обстоятельство. Мне пора, благодарю..за теплоту.       И он спешит наперерез к огневолосой даме, чтобы спасти её и спастись самому. Про её интрижку со старшим Разумовским ходили интересные пересуды. Многие считали, что это фарс, попытка графа прикрыть свою интимную связь с Олегом Волковым.       Другие ждали приглашение на свадьбу. Третьи были твёрдо уверены, что, на самом деле, это княжна использует неопытного поклонника, чтобы добиться внимания к своей газете. А также заодно, чтобы заполучить состоятельного жениха, благодаря которому о её грязных скандалах будет позабыто. — Ваша Светлость, княжна Пчёлкина, могу ли я надеяться на Вашу компанию? Клянусь защищать Ваши честь и достоинство пред всяким, кто посмеет посягнуть на Вас.       Удивлённая внезапным появлением графа Разумовского и тем более его необычной речью, Юлия улыбается и проводит насмешливым взмахом веера всех своих преследователей. Лишь затем добродушно берёт спутника под локоть и тянет во дворец.       Её каблуки, ударяясь о поверхность пола, издают неприятный звонкий стук и отражаются от стен. Птица восхищённо осматривает убранство императорской антикамеры. Каждый завиток, отделанный золотом или мрамором, составляет захватывающую дух картину величества Правительницы. Он никогда не видал ничего подобного.       Поэтому рука сама собой тянется — дотронуться, проверить не мираж ли всё, что перед ним. Эти сказочно высокие потолки с огромными живописными плафонами, геометрический рисунок паркета из ценных пород дерева, объёмные скульптуры, картуши и гирлянды, которыми обрамлены порталы. — А теперь, когда вокруг нас нет лишних ушей, жаждущих свежей крови, растолкуйте мне, достопочтенный младший граф, собственной сохранности ради, почему Вы оказались на данном приёме? И куда запропастился старший Разумовский?       Птица отшатывается от девушки как от прокаженной, а та даже не останавливается. Спешит из одной антикамеры в другую. Вместе с её передвижениями сюжеты плафонов стремительно сменяют друг друга.       „Триумф Бахуса и Ариадны“ превращается в „Олимп“, и красноволосая с божественной силой мифологической богини отталкивает Разумовского к порталу окна одним своим властным взглядом. Тот отлетает назад и зачем-то выставляет перед собой книгу как христианский крест против нечисти. — Ваша Светлость, при всём моём уважении, Вы заблуждаетесь.       Он продолжает играть навязанную ему роль, хотя злость закипает где-то внизу живота и расплавленным золотом подступает к горлу. Скоро раздастся хлопок. И весь пол зальёт потоком жидкой драгоценности. — Ежели я ошибаюсь, Вас не затруднит назвать часть дворца, в которой мы с Вами ныне находимся.       Но ему не известно, ведь лекции по планировке у него не было. — Что же Вы молчите, граф? Язык ли проглотили? Так знайте же, что южная часть Екатерининского дворца — единственное место, где есть возможность уединиться без страха быть услышанным. Во время торжеств здесь не бывает лишних ушей.       Княжна устало вздыхает и поправляет своё платье, будто вспоминает, что, как приличной женщине, ей непозволительно вести себя с мужчиной таким образом. — Простите мне мою грубость, брат моего заступника мой друг, поэтому не беспокойтесь, я помогу Вам не запятнать его доброе имя.       На сей раз она протягивает Птице руку — знак мира, безопасного сотрудничества. И он благодарно пожимает хрупкую ладонь, сбрасывая с себя образ хлипкого графа, которого возможно запугать подобными нападками.       Он пережил рабство.       Когда любой желающий мог избить его до полусмерти.       Когда за каждое произнесённое на русском языке слово к его виску прикладывали револьвер.       Когда не оставалось сил отстраняться и грубые кулаки разбивали лицо в кровавое месиво. — Благодарю, Ваша Светлость, но не могли бы вы подвести меня к алкоголю, чтобы я сумел забыть, в чьей шкуре вынужден находиться весь вечер? — Безусловно, Ваше Сиятельство. Не мне ли знать, каково это, притворяться тем, кем на самом деле не являешься.       Птица подставляет ей локоть, и она ловко просовывает свою аккуратную руку. Их общий спектакль начинается, да не будет же им равных в безукоризненной игре.       Как и обещалось, граф Разумовский оберегает спутницу с особой чуткостью. Никому не позволяет приглашать её на танец, ежели таковой не будет её воля. Своевременно заменяет опустевший бокал, выводит на свежий воздух, когда становится невмоготу терпеть удушливый аромат потных тел.       Он настолько проникается её обществом, что искренне расстраивается, когда одна знакомая графиня, сделав реверанс, заимствует Юлию для разговора про будущее газеты. Княжна, горевшая тем, что делает, не удерживается и покидает Разумовского, вручая ему бутылку красного вина, которую ей удалось выпросить у прислуги.       Недолго печалясь, граф прикладывается губами к напитку и делает несколько крупных глотков, прежде чем замечает направленный на него уверенный — призывной — взгляд Императрицы. Он успел позабыть о ней.       Пренебрегать первостепенной персоной кажется уже неприличным, поэтому Птица мысленно даёт себе подзатыльник и, поставив вино на соседний фуршет, шатающейся походкой устремляется к монархине. Та хоть и наслаждается обществом других кавалеров, расцветает при виде своего фаворита-самозванца.       Он один раз запинается о собственную ногу и едва не падает на блестящий полированный пол, но чудом удерживает равновесие. — Ваше Императорское Величество, как счастлив я лицезреть Вас в полном здравии. — Граф Разумовский, вы всё так же любезны. Отрадно, что вы сумели посетить торжественный приём по случаю прибытия моего близкого друга отрочества.       Екатерина Великая разворачивается, шелестя подолом своего несоизмеримо огромного платья и желая указать на обозначенного человека, но тот искусно изворачивается и обходит её, чтобы самостоятельно приблизиться к Разумовскому.       На протянутую широкую ладонь Птица широко распахивает глаза: в их обществе приняты поклоны. Но мужчине с пушистыми бакенбардами и кучерявыми волосами перед ним это прощается.       А ещё он совершенно не выглядит как приближенный императрицы. Он скорее похож на рядового солдата, гусара или гвардейца, но точно не на близкого друга государыни. — Разрешите представиться: Князь Игорь Константинович Гром, только что прибыл из Германии. — Моё почтение, Ваша Светлость.       Птица пожимает чужую руку и внезапно ощущает совершенно неуместным имеющийся с ним роман. Князь опускает на него взгляд и добродушно усмехается, подтягивая собеседника к себе, чтобы тихо проговорить в пространство между ними. — Вы, я вижу, тоже любитель хорошо проводить время.       От него пахнет ментолом и средством для бритья, которым пользовался ещё отец Птицы. От этого запаха волоски на руках сладостно поднимаются и всё тело потряхивать начинает под влиянием воспоминаний.       Вернуться бы в детство, когда он бегал босиком по бескрайнему полю и, примяв спиной колоски пшеницы, путал небо и землю местами, думал, будто парит в огромной золотистом пространстве.       Тогда он был беспардонно счастлив.       Тогда он был любим.       Яркие картинки ввинчиваются в голову отрезвляющей оплеухой, как промелькнувшая зарница на тёмном пространстве памяти. Птица морщится, у него осталось лишь это.       В девять лет он ещё не знал, что родительскую поддержу нужно ценить, что она чего-то стоит. Не понимал скоротечность и изменчивость бытия. Не запоминал и не цеплялся за тёплые моменты, которые смогли бы теперь согреть его.       Он продрог изнутри. — Прошу меня простить, Ваше Величество и Ваша Светлость, в моей нетрезвой голове зов свежего воздуха. Коли буду нужен Вам, Вы знаете, где меня найти. Не прощаюсь.       Откланявшись и несколько раз поймав заинтересованный взгляд Князя, Птица спешит к выходу в Старый парк. Он двигается вперёд, минуя мужчин и дам, сцепившихся в танце, а также Княжну Пчёлкину, которая всё ещё увлечена беседой и не обращает на своего бледного спутника ни толики внимания.       Ему душно. Душно в этом месте. В одежде. В собственном теле.       Свободная от книги рука нащупывает гладкие пуговицы рубашки и, ослабив пресловутое жабо, расстёгивает несколько из них. Ветер сразу же соприкасается с горячей плотью. Поднимается лёгкий пар.       Хорошо.       Птица проходит дальше в сад, любуясь красотой и помпезностью, казалось бы, обычной зелени. Но при Екатерине каждая деталь выглядит безукоризненно элегантно. — Отчего Вы пьяны, а не веселы, молодой граф?       Внезапно раздаётся бас позади Разумовского, и тот, не ожидавший, что подле него есть кто-то, помимо обжимающихся в кустах пар, вздрагивает и резко оборачивается. Знакомый Князь мнется, спрятав одну руку за карман дутых немецких штанов, и накручивает непослушный ус на палец.       В темноте сада его кудри, освещённые фасадными лампами Екатерининского дворца, напоминают нимб с картин итальянских художников. А бакенбарды походят на дьявольские рога. — Оттого, что мне чужды пышные торжества, что являются нормой в нашем обществе.       Зябко пожав плечами, честно отвечает Птица. Он позабыл, что существуют правильные и неправильные варианты.       И выбрал неверно. Настоящий граф Разумовский ни за что бы не признался едва знакомому мужчине в том, что приёмы его омрачают. — Вы бы предпочли нежиться в постели, попивая зелёный чай? — Я предпочитаю чёрный.       С крупицей твёрдости заявляет Птица, так как Игорь Константинович не производит впечатление злого человека, который жаждет поглумиться над захмелевшим аристократом. Его взгляд не прицел пистолета, а про́пасть ржи, утонуть в которой совсем не тяжело. — Но на самом деле вы любите вот это вино.       Князь выуживает из-за спины бутылку, но не ту, недопитую, что Птица оставил в зале, а новую, абсолютно такую же. Закупоренную. — Ваша Светлость, Вы следили за мной?       Прищурившись, спрашивает граф. А внутри всё закипает от эмоций. Настоящий Разумовский не пьёт винные напитки, для него градус алкоголя чересчур велик.       Он никогда не притрагивается ни к чему, что крепче воды. — Наблюдал.       Нотка флирта укалывает Птицу жгучим холодом стекла бутылки. Ему не сразу удаётся понять, чего от него хотят. Точнее, что хотят ему преподнести. — Примите же мой скромный подарок, который, о я надеюсь, сумеет скрасить Ваш тоскливый взор, разыгравшись в нём пряными искрами.       Убедившись, что граф крепко сжал горлышко и отпускать не собирается, он ладонью приглаживает свои пушистые волосы, выглядя при этом совершенно неловко.       Всё кокетство куда-то испаряется, уступая место смущению. Птицу это веселит. — Будьте уверены, никакой напиток не в силах исправить моё положение.       Произносит строго и дерзко, нарочно, чтобы заглянуть в недоуменные глаза Князя. Тот открывает рот выброшенной на сушу рыбой, нервно кулаком трясёт и смотрит загнанно, просит вселенную о помощи или хотя бы о том, чтобы она уменьшила масштаб его стыда. — Ежели только Вы не составите мне компанию.       Птица улыбается хищником. Не замечая, что высвобождает свою истинную натуру, которой тесно в чужой личине настолько, что задохнуться можно. Князь встречает его тягучим прикосновением от запястья к локтю — беззвучно соглашается. Принимает.       Они в благоговейном молчании доходят до резных лавочек и присаживаются на одну из них. Осенним томлением подёрнут открывшийся им пейзаж, но Птицу больше занимает сильная рука Князя, что ловким рывком выдёргивает глубоко засевшую пробку.       Аромат конфитюра, заполняя открытое пространство, кружит голову. Разумовский глубоко вдыхает в себя фруктово-ягодное благоухание и делает осторожный глоток из поднесённой к своим губам бутылки.       Князь Игорь упоённо прослеживает движение его кадыка и сглатывает сам, не в силах смотреть куда-то ещё, кроме как на мужчину, сидящего рядом. К собственным губам подносит горлышко так, словно несколько дней мучился жаждой и наконец добрался до источника с живительной водой.       Он припадает к нему влажно, раскрытым ртом, и пьёт, морщась от наслаждения. — Сладко.       Выносит вердикт, облизывая побагровевшие от вина губы. Птица смеётся, облокачиваясь на него плечом. Возможно, непозволительно раскованно, но, не встречая сопротивления, прижимается ещё и боком.       Как же хорошо. — Помогает подсластить серые будни.       Раскрывает небольшую личную тайну. Не потому что околдован алкоголем, а потому что Князь его слушает. Внимательно и трепетно, ловит каждое произнесённое слово, каждый сделанный вздох и бесконечно гладит своими тёплыми, как сливочное какао, глазами.       Их разговор медленно развивается. Игорь рассказывает о том, почему поехал в Германию, зачем вернулся. О сожалениях не говорит, считает, что любой опыт пригодится. Но при этом затравленно пропускает историю про разгневанного отца и ни разу не затрагивает тему женитьбы.       Бутылка постепенно пустеет, накапливая внутри себя нечто бесценное — память. Сидеть вдвоём на лавочке возле дворца становится столь привычным, что уходить никак не хочется. Однако близится конец приёма, им необходимо вернуться и попрощаться с гостями.       Князь поднимается с места и ухватывает Птицу вслед за собой. На миг задумавшись, будто представив все возможные исходы и смирившись с ними, Игорь вдруг обвивает графа руками и себе в ключицы лицом вжимает. — Ваше Сиятельство, дорогой граф Разумовский, могу ли я пылать надеждой, что мы с вами в скором времени свидимся? Прошу вас почтить меня своим присутствием ещё хоть раз, иначе сон навсегда покинет мою опочивальню!       Он говорит отрывисто и суетливо, пальцами перебирая драгоценные камни, которыми обшит кафтан Птицы, и трясётся в исступлении. Его натура наивно обнажена перед Птицей. Тому не составит труда нанести сокрушительный удар.       Но у него язык не поворачивается произнести отказ. Ведь он тоже предстал пред мужчиной во всей наготе души своей, и не был им оскорблен или осмеян. — В моей власти лишь обещать Вам, Князь Игорь Гром, что этот вечер отпечатается в вашем сознании. Идёмте же.       Оторвавшись от чужой вздымающейся груди, Птица быстрым шагом направляется к дворцу, зная, что Его Светлость послушно семенит за ним, нога в ногу. Пустая бутылка болтается в руках бесполезным грузом, поэтому войдя в зал, граф первым делом вручает её повстречавшейся прислуге, и сворачивает в антикамеру.       В просторной, ярко освящённой комнате нет ни души. Где-то вдалеке шумят подолы платьев и каблуки мужских модных сапогов, а Разумовский пьяно вертится на носках, обхватив роман как славную подругу.       Кругами вальса обойдя каждый сантиметр пола, залитого тёплым светом, граф останавливается возле портала окна и щёлкает замком. Осенний ветер сразу же разводит створки и подбрасывает призрачный тюль к потолку, слишком высокому, чтобы до него докоснуться. — Что Вы задумали?       Задаётся вопросом Князь, но Разумовский уже оказывается наполовину за окном. На губах сияет задорная улыбка, которая могла бы показаться прелестной, не будь происходящее опасным. — Доверяете ли Вы мне, Игорь?       Требовательно вопрошает Птица, отбрасывая хлипко висящее жабо в сторону, и облизывается. Его вишнёвый язык быстро выглядывает и так же быстро прячется.       Граф держится за белоснежную раму и раскачивается назад. Смело, слишком смело, будто под ним не несколько метров до земли, а пять миллиметров. Ему не страшно преодолеть их, камнем бросившись вниз.       Зато Князю страшно. За жизнь молодого птенца. — Я доверяю Вам, Ваше Сиятельство, но Вы не в себе. Вино поработило разум Ваш, боритесь с ним. Вернитесь ко мне.       Однако лицо Птицы мгновенно сереет от досады. Раздражение выражается в том, как он отворачивается от мужчины и вскидывает голову. Над ним красивым узором рассыпаются звёзды. От этого положения темнеет в глазах. Немеют руки. — Я Птица вольная, я хочу улететь.       И Разумовский расслабляет пальцы. Тело под действием силы притяжения подаётся вниз. Поток воздуха ударяет в спину с такой силой, будто пытается сдуть одежду. Волосы шевелятся пожаром, переливаясь в отблеске луны.       Перед тем, как драматично закрыть глаза, граф видит бледного Игоря, подскачившего к окну, и улыбается.       Хлопок от падения уничтожает дивную тишину природы, но ничуть не портит настроение Птицы, который располагается на крыше кареты, что разместилась под злополучным окном. Он вытягивает ноги поудобнее и подкладывает книгу под голову, чувствуя как в висках бьётся адреналин.       Звонкий стук, что прогремел в считанных сантиметрах от него секундой позднее, заставляет его озадаченно раскрыть глаза, чтобы наткнуться на испепеляющий взгляд Игоря. Мужчина сидит, опершись одной рукой на крышу, и, очевидно, сдерживает себя от безжалостного нападения. — Граф Разумовский, я впервые встречаю такого сумасбродного, взбалмошного, эксцентричного авантюриста! Вы выжили из ума? — Прошу заметить, что ещё я своенравный, необузданный и неукротимый, к тому же филантроп.       Его улыбка становится шире. Игорь раскрывает рот, чтобы возмутиться и продолжить тираду красочных эпитетов, но внезапно смолкает. Задумчиво чешет затылок другой рукой и по-мальчишески присаживается на корточки. — Однако, именно это мне в Вас и понравилось.       Это признание оказывается настолько неожиданным, что у Птицы сердце удар пропускает, а затем биться чаще вздумывает. Да с такой силой, что ребра трещат сухими щепками.       Немного и всё загорится адским пламенем.       Ему нечего сказать. Все колкости застревают где-то на середине пути и растворяются, когда Игорь спрыгивает на дорогу и протягивает ему руку, чтобы помочь слезть.       В этом нет никакой необходимости. Более того, Птица достаточно гордый, чтобы оттолкнуть его ладонь и спрыгнуть самостоятельно. Но отчего-то затыкает своё эго и благодарно цепляется за Игоря, спускаясь.       Князь держит крепко, не отпускает даже когда они оказываются друг напротив друга. Ждёт чего-то. Понять пытается.       Подобная выходка с падением могла бы стать началом хорошей дружбы. Только оба чувствуют, что не дружба это вовсе.       Потому что в дружбе не хочется до скончания веков вглядываться в чужие глаза, ища в них разгадки вечных вопросов, и до хруста сжимать в своей ладони прохладные, невероятно податливые руки.