Domaine Lepus

Перочинный ножичек заученным до скрежета жестом изменился из статусного украшения до по-настоящему опасного оружия. Чистое лезвие с парой царапин отразило закатное солнце кровавым блеском. Зажатое в руке отмороженного подростка, достаточно хитрого, смотрелось особенно угрожающе. Да и любое оружие в руках шпаны выглядело как мина, на которую уже наступили, и та вот-вот рванёт – только шевельнись. И Антон шевельнулся: — Думаешь, он тебя защитит? Хулиганам не нужна защита – им хватало внешнего превосходства. Но Рома завис. Завис с таким выражением лица, будто его чем-то уязвили. Антон ни в коем случае не сомневался в его способности постоять за себя в случае чего, да и не имел он ничего такого в виду. Но вопрос как-то сам собой пришёл в голову с очередным дуновением ветра. — Ты чё, угрожаешь? – завопил Бяша. — Совсем рамсы попутал, на. Узкоглазый, ещё и щербатый, пацан выглядел как последний по весу в банде клоун. Для поддержки или морального давления. В их компании вообще все члены выглядели максимально убого, вызывая то ли отвращение, то ли ужас от их развязанных маргинальщиной рук. В любом случае, даже издалека, их внешность кричала: "Держись подальше, или тебя ждёт неприятный во всех смыслах разговор". Казалось бы, что в этой своре подзаборных уродцев забыл очень даже симпатичный, даже с его фирменной хищной улыбкой, Рома. Если закрыть глаза на его кровожадность и жестокость — чем не первый парень на деревне? Даже сейчас он не торопился уподобляться своим шестёркам, он мастерски давил на психику ножичком. — А чего мне бояться? – без тени усмешки или превосходства спросил он. Глаза его были серьёзные. Антон открыто заглянул в них. И где-то в их глубине он смутно увидел понимание. И только поэтому как есть сказал: — Леса. На много миль, отражённый сухими деревьями и сугробами, смех хулиганов разносился по вымершему зимнему лесу, распугивая вороньё. Его отзвук рассеивался далеко за линией горизонта, размывавший вечерний туман. Или это медленно крадущийся зачаток мрака. В оглушающей тишине смех каждого из собравшихся звучал по-своему. Заливистый, гаденький, без тени былого речевого дефекта – Бяши; громкий, с придыханием и редкими вкраплениями едких комментариев – Семёна; сдержанный, но от этого не менее лучистый – Полины. Пятифан не смеялся. Он напряжённо оскалился. И в этой ухмылке читалось не просто напряжение, а дикая осторожность. Осторожность того, что он видел в голубых глазах Антона. Того, чего он не знал и знать не мог. Темноты обступавшей их с каждой минутой всё сильнее, гуще и голоднее любого зверя. По деревне давно ходили живые мертвецы. Сложно не заметить. И все замечали, просто делали вид, что это не так. Смерть, или как здесь это называют пропажа человека, существует, а точнее охотится, здесь чуть ли не с основания. И люди, как видно, ещё не перевелись. С учетом, что на каждого здешнего жителя приходится тяжёлая доля и несколько прегрешений – бежать им некуда. И, даже наоборот, пришельцы заглядывают в эту дыру с некоторой периодичностью. Был ли этому виной один из местных психов, мистический чёрный гараж, или и без того устрашавший лес, а бежать было ещё страшнее, чем жить среди всего этого и обходить некоторые места стороной. По крайней мере до весны. Сознание человека легко может справиться с подобным. С тем, чего не существует. С тем, что наблюдает и ждёт. Поэтому сознание говорило ему одно: "Этот хмырь тебя дурит. Выбей из очкастого хлюпика всё дерьмо и закопай его достоинство в землю"; а инстинкты другое: "Беги. Или закопают тебя". Пацан выглядел как зверь. Но ни духу, ни звериного чутья у него не было. Рома взвесил все за и против. И ответ ни его, ни Петрова не устроил. Общий гомон разрушил звук тупого удара в челюсть. Лицо Антона мгновенно обдало жаром. Казалось, будто зубы содрогнулись от удара, но чудом остались на месте, плотно держась корнями за десну, уже начавшую потихоньку опухать. Во рту появился привкус крови. В глазах потемнело. Парнишка потерялся в пространстве, откинутый по инерции назад. Он устоял. Еле-еле, но устоял. Полина громко охнула. — Не надо, – взмолилась она. Ни слёз, ни тем более сочувствия при этом в её холодных глазах не было. Она больше переживала за своего хулигана. Который и сам был не в восторге от своих действий. Бессмысленность человеческой жестокости поражала даже его. Приумноженная на эффект загнанного в угол зверя особенно. Воцарившуюся тишину леса после первого удара развеял второй. В миг всё вокруг потеряло свой привычный серый окрас, накрываемой алой пеленой. Антон медленно заваливался назад. Перед его глазами мир неторопливо, как в замедленной съёмке, менял угол своего наклона. Снег радушно принял парнишку в свои объятия. Вероятно, от удара в нос Антону показалось, что поперёк дороги, за спинами банды, по алому в закатном свете сугробу промелькнул рыжий хвост. Отчего-то мышцы его тела расслабились. Иванов растёкся по земле, как млеющий в пушистом одеяле зверёк и постепенно забылся в нём. — Не слабо ты его приложил, – восхищённо присвистнул Семён, – этот очкалупый, наверное, уже свет в конце тоннеля видит. Над Антоном возвысилась грузная фигура. Мир резко потерял свою чёткость – толстяк стащил с него очки. Нос, если и не был разбит, то точно должен был отозваться на грубое прикосновение болью. Но нет. Только пекущее тепло, вытекавшее из правой ноздри. Кровь, не иначе. Язык неторопливо собрал багровую каплю, размазывая её остатки по верхней губе. Солёная. Полина обиженно вцепилась в Пятифана и начала трясти его руку. Тот молча стоял и смотрел на лежавшего. Антона омывали тени деревьев. Неестественно густые и, казалось, даже материальные. Глаза его почернели. Слабый голосок разума снова дал о себе знать: «Беги отсюда». Ребята вокруг него были не просто слепы, они отчаянно закрывали на это глаза. Ветки заскрипели над головами детей. Со стороны леса завыл леденящий кровь ветер. Солнце уже практически скрылось за горизонтом. Его лучи тонули в уже во всю гулявшей через спящие деревья тьме. Бяша вжался в капюшон то ли от холода, то ли от гнетущего шёпота неизвестности. Семён затянул шнурки своей ушанки по той же причине. Полина поправила волосы, силясь закрыться ими от ветра. Чёлка Ромы прилипла ко лбу от пота и сразу же примёрзла. Пацан сглупил, когда по своей дурости не заметил того момента, при котором ни в коем случае нельзя открывать глаза. — Пойдём отсюда, – упрашивала Полина, — хватит уже с него. Никто из собравшихся хулиганов не был против разойтись по домам. Подальше от холода зимы. В теплое отапливаемое помещение, к горячей еде. Только Антон растворялся от удовольствия находиться подальше от физического якоря, в объятиях снега. Что-то неестественное было в этом наслаждении. И Рома это чувствовал. — Уходим, – сипло процедил он. Какая ему разница от того, что происходит с этим чудиком? Да вообще никакой. Кому оно надо? Точно не ему. Он уже наломал двор. Наломал и не заметил. Пятифан боялся глядеть по сторонам. Карие глаза опустились, напряжённо цепляясь за сжатый в кулаке нож-бабочку. Волосы на затылке зашевелились. Ему казалось, стоит только перевести взгляд со сливавшегося своими волосами и бледной кожей Петрова и посмотреть на лес – то лес посмотрит в ответ. Девочка и трое парней пошли в обратную от Антона сторону. Сумерки уже поглотили всё вокруг, и тьма зашептала с новой силой, убаюкивая его. Снег хрустел под ногами удалявшейся компании так, будто четыре пары брели по мелкой крошке из костей. Высокая фигура отделилась от темноты. Не оставляя следов, к лежавшему на снегу парнишке тяжелой поступью приблизилась она с огромными витыми козлиными рогами. Голубые глаза мутно прищурились в его сторону. Антон продолжал лежать, а козёл возвышался над ним минимум на два метра. С такого расстояния Петров не мог разглядеть морду зверя, только еле различить силуэт ветвистых рогов, горящие красным глаза, которые редко смазывались на общем фоне тяжёлым дыханием. Зверь принюхался. Где-то за его широкой спиной зазвучал звонкий девичий, лисий, смех. Рома резко обернулся на звук. Ни козла. Ни лисицы. Ни только что лежавшего Антона. Ни даже его следа на снегу. Никого. Холод пробрался под рёбра и впился ледяными иглами в лёгкие. Нутро будто заворочилось, предчувствуя неладное, желая сбежать куда-нибудь подальше, бросить тело. «Леса…» – пронеслось эхом из старых скрипучих стволов. Тропка к дому семьи Петровых оскалилась мрачными ветвями, червоточиной уходившей куда-то вперёд. Звёзд ещё не было, отчего синевшее закрытым кровоподтёком небо казалось еще неприветливей. За ним придут. Пятифан прибавил шагу.