Deny these uniforms, repossess yourself (Откажись от звания и стань собой)

Обнажённый Ван Чжи лежит перед ним, растянувшись на кровати, как подношение на алтаре. Дин Жун сидит на его бёдрах и проводит руками по мягкому животу Ван Чжи, вверх по его груди, прослеживая пальцами рёбра так, будто он читает карту. Дин Жун давно запомнил эти линии — дорожки к сердцу Ван Чжи, но касается их с благоговейным любопытством, словно каждый следующий раз может стать для него последним. Под его ладонями грудь Ван Чжи трепещет от неровного дыхания, которое он едва может слышать сквозь оглушительное биение собственного сердца. — Такой красивый, — бормочет Дин Жун, проводя большим пальцем по соску Ван Чжи, наблюдая, как тот выгибается навстречу прикосновению и сохраняя эту картину глубоко в своей памяти. — Не надо, — ворчит Ван Чжи, сварливый даже сейчас, хотя находится там, где хотел быть. Дин Жун неохотно отрывает глаза от гладкой кожи, встречает его взгляд и едва сдерживает лёгкую улыбку, видя, что раздражение в прищуренных глазах Ван Чжи не могут заглушить даже вспышки тлеющего жара. Продолжая удерживать его взгляд, Дин Жун выгибает бровь и поднимает обе руки от груди Ван Чжи, как пойманный преступник. Тот издает возмущённый горловой звук и тянется к одному из его запястий. — Не останавливайся. Я имел в виду… Дин Жун ловит руку Ван Чжи и, не отводя глаз, целует костяшки пальцев. — Тогда что «не надо»? — спрашивает Дин Жун, хотя вполне уверен, что знает ответ. — Называть тебя красивым? Глаза Ван Чжи сужаются, а губы недовольно изгибаются. «Да, это», — говорит его взгляд. Дин Жун оставляет ещё один мягкий поцелуй и разворачивает пальцы Ван Чжи, чтобы переплести их со своими. — Ты предпочёл бы, чтобы я солгал? — Я бы предпочел, чтобы ты вообще ничего не говорил. «Как рассерженный кот, — думает Дин Жун, — плюётся резкими словами, защищаясь». Но Дин Жун давно перестал бояться настроения Ван Чжи, особенно когда под поверхностью скрывается какой-то более глубокий смысл — а под ней всегда есть более глубокий смысл. — Тебя это смущает? — недоумевая, бормочет Дин Жун. Румянец на щеках Ван Чжи, безусловно, говорит именно об этом. Всё ещё удерживая ладонь Ван Чжи одной рукой, Дин Жун использует вторую для того, чтобы продолжить ласкать его грудь, провести пальцами по ключице. Ван Чжи издаёт тихий звук, и Дин Жун добавляет ещё одну очаровательную реакцию в свой мысленный каталог. — Или, может быть, ты мне не веришь, — мягко продолжает он так, словно говорит с напуганным ребёнком. Ван Чжи кривит губы, видимо, считая, что это должно выглядеть устрашающе, но на самом деле лишь служит признанием. — Ты мне льстишь. Я все это уже слышал раньше, — отвечает он, и в его глазах появляется вызов, приказывающий Дин Жуну отступить. Но Дин Жун двигается ближе. Отпустив его руку, он вместо этого обнимает ладонью щёку Ван Чжи, заставляя сосредоточить его внимание на себе и нежно поглаживая кожу большим пальцем. — Командующий Западной ограды получает много заслуженной похвалы, — говорит Дин Жун, — но Ван Чжи получает недостаточно. Мышцы Ван Чжи напрягаются, он вздрагивает и резко втягивает воздух. Он выглядит так, будто хочет огрызнуться, чтобы дать отпор, но что-то держит его язык за зубами. «Правда», — мрачно думает Дин Жун. Ван Чжи ему совсем не верит. — Рассказать тебе, — начинает Дин Жун, всё ещё поглаживая его скулу, — насколько ты поразительный? Единственный, кого я вижу в переполненной комнате? Ван Чжи громко сглатывает и пытается отвернуться. — Не… Дин Жун скользит рукой по его волосам, нежно придерживая, и наклоняется, чтобы поцеловать уголок его губ и круглую щёку. — Что ты прекрасен не из-за своих достижений, а просто потому, что это ты? Ван Чжи прерывисто дышит и отчаянно пытается вырваться из хватки Дин Жуна, но он поймал его и не планирует когда-либо отпускать снова. — Такой сильный, — говорит Дин Жун, глядя на покрасневшую кожу, целует под ухом, и ласкает это нежное местечко языком до тех пор, пока не чувствует, что Ван Чжи начинает дрожать. — И такой, такой хороший. Ван Чжи дрожит. С его губ срывается прерывистый звук разрушительного желания и эмоций, но Дин Жун отстраняется, только почувствовав, как что-то влажное коснулось его руки. По щеке Ван Чжи катится слеза, а его глаза переполняются ещё не пролившейся влагой. — Ты прекрасен, — повторяет Дин Жун, грудь болит от чудовищности этой правды, и слова льются из него, как вода, прорвавшая плотину, — и такой хороший, что позволяешь мне рассказывать тебе об этом. «Даже если не веришь», — он не договаривает, стирая ещё одну слезинку. Ван Чжи демонстративно смотрит в потолок, как будто может заставить себя загнать эти эмоции обратно, но Дин Жун, должно быть, слишком глубоко его ранил, потому что даже его самоконтроль не может сейчас ему помочь. — Дин Жун, — бормочет Ван Чжи, звуки расплываются под напором его чувств. Дин Жун замирает над ним, позволяя впитать эту похвалу, от которой он так упорно пытается отказаться. «Все в порядке», — решает Дин Жун. Он будет напоминать Ван Чжи об этом до тех пор, пока тот не поверит. Его собственной веры хватит на двоих. Немного успокоившись, Ван Чжи бросается вперёд и захватывает губы Дин Жуна в грубом поцелуе. Дин Жун с готовностью ему отвечает, вылизывает его рот, пробуя любовь и что-то ещё более сладкое на вкус, и сжимая его волосы настолько, что это должно быть больно, но Ван Чжи не жалуется. — Такой хороший для меня, — умудряется пробормотать Дин Жун между короткими жёсткими поцелуями, которыми Ван Чжи, кажется, пытается стереть правду с его губ. Однако Дин Жун знает, что хотя у него не так много слов, они достаточно горячие для того, чтобы прижечь скрытые раны, оставленные болью и борьбой. Командующий Западной ограды никогда не сдаётся. Но Ван Чжи это делает. Он сдаётся талантливым губам и рукам Дин Жуна, падает обратно на кровать и выгибается в мольбе о большем, пока плавное скольжение их влажных тел и эхо слов, украшающих его, как корона, не становятся всем, что он знает.