Индастриал

Восемь часов вечера. Наконец-то завершился ещё один трудовой день. Рабочие дождались, когда распахнутся заводские ворота и поспешили к своим местам отдыха. Квартиры, в которых им приходилось проживать, нельзя было назвать жилищем в полной мере. Никто ни с кем не прощался и вообще не разговаривал, дабы не терять свободное время зря. Через какие-то восемь часов все они и так друг с другом свидятся на привычных рабочих местах. А свободное время у трудяг делилось, как правило, на два часа досуга и шесть часов сна. Ну а в четыре утра каждому из них следовало без опоздания явиться на завод, в установленный цех, занять место за определённым станком. Он вышел через заводские ворота, как и все рабочие. Вернее, индарабы, как их следовало называть, повинуясь правилам Индустрии. Одно из таких правил не разрешало зверям использовать в речи устаревшие, по мнению Индустрии слова, такие как работник или рабочий. Скоро он открестился от общей массы и, вместе с несколькими другими измождёнными и безмолвными рабочими, направился к своему индастру, до которого было идти метров пятьсот. За это короткое расстояние его зелёные глаза успевали сполна налюбоваться местными пейзажами, хотя и постоянно слипались от усталости. Это место называлось индастрой №17. Сплошная промышленная зона, размером с целый город, окружённая тридцатиметровой железной стеной, с множеством предприятий, связанных с металлургией. Каждое сооружение или какой-либо объект представляли собой гигантские металлические фигуры квадратной либо прямоугольной формы с редкими прорезями под окна или для труб и проводов. Ни одного острого, тупого или закруглённого угла. Каждый стык или перехлёст, каждое сочленение из металлических листов или балок составляли в себе исключительно прямой угол. Между всеми этими громадами была наплетена целая паутина из проводов. А на большинстве из стен закреплены индафоны, они же громкоговорители, которые осуществляли ежечасное вещание. Все заводы, фабрики и другие более мелкие предприятия извергали из своих промышленных труб целые облака из чёрного дыма, буквально застилавшего небо. И всё это "великолепие", рождённое Индустрией, располагалось на едином, идеально плоском металлическом плато. Ни то, что окружало его по сторонам, ни то, что располагалось под его лапами и над головой, ничто не было ему мило. Разумеется, Индустрия строго запрещала публично обругивать свои устои и порядки. А за их несоблюдение и вовсе, можно было лишиться головы. Но сейчас у него даже не было сил, чтобы мысленно как следует разозлиться на проклятую Индустрию. Непосредственно, для Индустрии, индаправов (то есть, начальников) и сотрудников индастражи он назывался индустриальный рабочий, сокращённо индараб. Именно назывался, потому что это было название, а не имя. И его личное название звучало, как индараб РПТ-88417. Даже обозначение этих букв и цифр индарабам не полагалось знать. Ну а для своих близких, у него всё-таки имелось и имя. (Индустрия расценивала личное имя индараба, как допустимую контрабанду, вроде сигарет и спичек на рабочем месте.) И его имя было Николас. Лис с ярко-зелёными глазами и растрёпанной блёклой шерстью, особенно в области хвоста. Поколение зверей от сорока лет по звериным меркам и старше имели настоящее имя, присвоенное настоящими родителями, ещё до того, когда всё это началось, помнили, что такое настоящее детство, настоящее жильё и настоящая жизнь. У остальных же не было никаких причин считать себя чем-то больше, чем просто трудовая единица. У тех, кто никогда не знал, как жилось зверям раньше. Естественно, Ник относился к первым, но, в какой-то мере, даже завидовал вторым. Тем самым бедолагам, которые не имели прошлого и ни секунды не терзались мыслями, что в их жизни что-то происходит не так. Не дойдя сто метров до индастра, Николас обнаружил двух индастражей, которые колотили дубинками бедного индараба из соседнего индастра, который свернулся калачиком на земле и не оказывал никакого сопротивления. Не успел лис отвести взгляд от происходящего, как к нему уже направлялся один из индастражей. Абсолютно типовое обмундирование всех поборников порядка выглядело сурово и угрожающе. Форма стального цвета с широкими кевларовыми пластинами на торсе и всех лапах. На голове шлем стального цвета с непрозрачным забралом. На левой стороне пояса резиновая дубинка, на правой короткая штурмовая винтовка. Всё это приближалось к застывшему на месте Нику. - Эй, товарищ! – громко произнёс страж. Ник понимал, что во избежание избиения нужно проявить покорность, хотя бы фальшивую. Если уж обратили внимание, то следует стоять и ждать распоряжений. Либо страж позовёт тебя к себе, либо сам подойдёт, либо махнёт лапой, призывая убраться прочь. - Товарищ. – продолжал подошедший. – Ваши опознавательные номера. Рыжий выпятил грудь вперёд, на которой находилась бирка с буквенно-цифровым личным названием. Страж осмотрел сначала бирку, затем и весь красно-чёрный потрёпанный комбинезон индараба на предмет изъянов. - Ваша цветовая эмблема. Ник занервничал, не понимая, о чём идёт речь. А индастраж схватился за дубинку и произнёс: - Повернитесь. Подчиниться или не подчиняться, видимо, всё равно, получать по голове. Ник расценил это так, но всё же выполнил требование. Пару секунд простаивания спиной к поборнику были очень мучительными. Но последовал не удар, а всего лишь шлепок по спине со словами: - Можете идти. Свободны. Индастраж вернулся к напарнику и побитому бедняге. А Николас потянулся к своей спине и наконец-то всё понял. Выдохнув, он спокойно продолжил путь к своему индастру. Через минуту ещё одна прямоугольная громада была перед глазами. Но если все остальные наводили тоску и печаль своим видом, то эта хоть немного радовала. Индастрами назывались общежития для рабочих, состоящие из маленьких помещений без каких-либо удобств и с чертовски низкими потолками. Ник увидел, как утомленные и сгорбленные трудяги в одинаковых красно-чёрных комбинезонах стекались ко входу в здание и поспешил присоединиться к ним, чтобы поскорее забраться по лестнице на свой этаж и очутиться в своей крошечной, ничем не отличающейся от других квартире и предаться непродолжительному, но заслуженному отдыху. Перед его мордой распахнулась дверь, а на пороге стояла его лисица. Хотел бы он называть её своей женой, но и это слово воспрещалось для произношения Индустрией. Пару секунд они разглядывали друг друга, будто убеждаясь, что знакомы. Оба бледные и худощавые, с мешками под глазами и проседью на макушках. Одинаковая тоска во взглядах и одинаковое отчаяние в головах. Её личное трудовое название звучало, как НЛБ-33617, а для своего лиса, просто Анира. - Здравствуй, Анира. – коротко произнёс он и вошёл. - Что нового на работе? – ей это было совсем неинтересно, но начать разговор было больше не с чего. - На работе ничего, а вот после… - ответил Ник и принялся переодеваться в свою серую домашнюю мешковину. - После работы? А что могло произойти за пять минут ходьбы до индастра? - Индастража избила рабочего. А знаешь, за что? - За что? – раздалось из дальнего угла помещения. Это спрашивала их семилетняя дочка Тилли. Она сидела на своём меленьком лежаке, накрывшись одеялом с головой. Как и большинство зверят, Индустрия ещё не успела измучить её своими отвратительными условиями, ещё не убила в ней любопытство, авантюризм и интерес к жизни, и не наградила буквенно-числовым обозначением, что делало её более живой, чем любой из взрослых. Ник поднял свой комбинезон и указал на яркую серебристую эмблему квадратной формы, расположенную посередине спины. - У того избитого не было вот такой эмблемы. - А для чего она нужна? – спросила девочка. Лисица поняла, что её муж, правильнее сказать её лис, собирается сказать дочери правду, поэтому незаметно дёрнула его за рукав. Это убедило лиса не настаивать и ответить иначе. - Просто нужно соблюдать форму одежды. – с заминкой ответил Николас. – Это очень важно. - Я не нарушаю форму, когда иду в индашколу. - Вот и правильно. Тилли снова накрылась с головой и вернулась к своим деревянным игрушкам. (Кстати, даже эти игрушки можно было расценить, как контрабанду. Всё потому, что Индустрия не признавала ничего, кроме металла.) Она, как будто бы, чувствовала неверные или недосказанные ответы на свои вопросы. Поэтому, услышав такой ответ, больше не развивала интереса к изначально интересующей её теме. Анира отвела своего лиса в противоположный угол квартиры и шёпотом начала отчитывать: - Ник, пожалуйста, будь сдержаннее в разговорах с нашим ребёнком. Сколько ещё тебя об этом просить? Не делай её плохое детство ещё хуже. Надув щёки, он выдохнул, и на недовольство ответил недовольством: - От нас с тобой не многое зависит, Анира. – он подтянул её поближе к себе, чтобы дочь точно не услышала. – Мы и так не можем сами себе выбрать жильё или статус. Проклятая Индустрия забрала у нас все права и возможности. Даже право на личную жизнь и то, частичное. Но у нас есть общий ребёнок и возможность воспитать его по-своему. - Как все зверята, она ходит в индашколу и там её воспитывают каждый день с шести утра и до шести вечера. Там её учат грамоте и готовят к будущей трудовой должности. - Я не хочу, чтобы она была, как все. – чуть громче, чем надо выдал рыжий. – Помимо грамоты или дисциплины там прививают любовь к Индустрии. И никогда не расскажут про такие вещи, как эмблемы на спинах у рабочих. - То есть, если бы я тебя не остановила, ты бы спокойно объяснил ребёнку, что эти эмблемы служат мишенью для индастражей и помогают убивать беглых индарабов наповал, прямо в сердце? Он снова обречённо выдохнул и продолжил: - Правда звучит жестоко, но её надо знать. Индустрия делает из каждого ребёнка бездушную трудовую единицу. А я хочу, чтобы наш ребёнок был развит в своём мышлении. - Выходит, что и я бездушна и не развита, да? Ник хотел что-то возразить, но его перебили индафоны. Они выполняли ту же функцию, что и громкоговорители, да и внешне от них не отличались. Но в отличие от последних, эти штуки были предназначены, в первую очередь, для ежечасного излияния пропагандистских наставлений и призывов. Лишь те звери, что прожили на земле больше сорока лет, как Николас, замечали ощутимую разницу между этими двумя средствами связи с народом. Остальные же, либо не знали слова «громкоговоритель», либо не знали, что такое пропаганда и вовсе её не замечали. В этот раз индафоны сообщали одну из немногих благоприятных вестей. Они призывали жителей к получению второго суточного пайка. Первый паёк выдавался в час дня на рабочих либо учебных местах. - Надо идти за едой. – Анира наклонилась к ребёнку. – Вставай,.. Тилли. – от мимолётной вспышки радости она чуть было не назвала свою дочь дочерью, но вовремя исправилась. Даже в собственных квартирах (вернее, любезно предоставленных индаправами помещениях для трудящихся) жители не рисковали с произношением запрещённых слов. Индустрия не только сочинила собственную терминологию для всех своих нововведений, но и запретила такие житейские слова, как «мама, папа, сын, дочь, муж, жена, семья» и всё то, что призвано роднить близких зверей друг с другом в речи. Знакомые индарабы обязаны обращаться друг к другу по буквенному обозначению. Индаправы и индастражи к индарабам – по буквенно-числовому. А для всех незнакомых между собой имелся один общий термин – «товарищ». Слово же «квартира» приобрело целых два значения. Оно обозначало и помещение для проживания индарабов и самих индарабов, которые в нём числятся, фактически заменив слово «семья». Итак, все квартиры устремились на выход из индастра в ожидании раздачи пайка. Самые последние на раздаче возвращались к себе спустя, где-то, полчаса, поэтому в очереди следовало вести себя понаглее и понастойчивее, чтобы не тратить свободные от работы часы понапрасну. Наконец-то подъехала машина продслужбы, а вслед за ней и боевая машина индастражей, которая на протяжении всего пути конвоировала полевую кухню, на случай беспорядков. К счастью, беспорядков почти не бывало хотя бы потому, что паёк индараба состоял далеко не из разносолов, который стоит отрывать с лапами под угрозой избиения индастражами. Через пятнадцать минут Николас, Анира и Тилли вернулись в квартиру с тремя бумажными свёртками и приступили к приёму пищи. Все пайки были одинаковые и состояли из большого ломтя хлеба, двухсот грамм гречневой каши, вяленых овощей и куска знаменитой индустриальной колбасы. Эта колбаса представляла собой однородную ярко-розовую массу, состоящую даже не из заменителей мяса, которым испокон веков питались хищники, а из вредной синтетики. Вяленые овощи долго сохраняли свою пригодность, но были совершенно не вкусны. Каши на одного зверя давали слишком мало, чтобы наесться. А вот на хлебе, слава Богу, пока не экономили. Жители квартиры сидели на полу в кругу и молча ужинали. Сейчас им было относительно хорошо. Окончание трудового дня, время отдыха и приём пищи. Пожалуй, это все приятные моменты из их безрадостного существования в условиях Индустрии. Но среди них был и тот, который ещё помнил, как всем зверям жилось раньше, который ещё мог желать большего и не смирился с нынешним. - Почему мы так плохо живём? Глаза у взрослых одновременно округлились. Услышав такое, соседи непременно принялись бы сплетничать между собой, индастражи взялись бы за дубинки и в грубой форме велели бы замолчать, а индаправы распорядились бы о немедленном аресте. Анира даже не смела и думать об этом вопросе, а Ник, хоть и думал об этом частенько, но не разу не озвучивал. А девочка Тилли продолжала настойчиво смотреть на тех, кого ещё ни разу не называла родителями. - Я думаю, - рыжий запнулся, понимая, что поднимает неприятную для своей лисицы тему. – нужно ей рассказать. Анира недовольно вздохнула, бросила на пол хлеб, схватила своего лиса за локоть и повела к выходу. - Мы на минутку, Тилли. – она вышла с ним в подъезд, закрыла за собой дверь и громким шёпотом продолжила. – Что ты собрался ей говорить? То же, что и мне когда-то? Решил сделать из ребёнка своего единомышленника? - В тот раз ты даже не захотела меня выслушать. Ты и сейчас не представляешь, с чего всё началось, поэтому ты не должна судить, хорошо или плохо знать такие вещи. - Да плевать мне, с чего всё началось. Зато я догадываюсь, чем для нас всё закончится. – Анира знала, что когда к власти пришла Индустрия, ей было всего два года по звериным меркам, в отличие от Ника, которому было тогда десять. - Придут индастражи, обвинят нас в разжигании ненависти к Индустрии, потом изобьют и отправят на суд. И наша плохая жизнь станет ещё хуже, если ты сейчас же не выбросишь эти мысли из головы. - Дай ребёнку сделать выбор самому. Пусть выслушает меня, а потом решает, стоит ли в присутствии других зверей задавать вопросы о плохой жизни или никогда не поднимать эту тему. А если не захочет слушать, я не буду настаивать. Анира обречённо схватилась за голову и зашагала вниз по лестнице, беззвучно шевеля губами. - А ты куда? - Буду внизу на лавочке. Воздухом подышу. В условиях Индустрии, такое понятие, как свежий воздух это полный абсурд. Анира уступила своему лису, но не желала слушать его россказней. Когда Николас вернулся в квартиру, Тилли наводила порядок на полу, собирая недоеденные кусочки хлеба в узелок. - А где Анира? Нику было до боли неприятно слышать, как его дочь зовёт родителей по именам и не пользуется словами «мама» и «папа». - Она решила побыть немного на улице. Не хочешь с ней? - Не хочу. Рыжий понял для себя, что давал ребёнку шанс уйти от разговора, и что следует, наконец высказаться. - Тилли, ты всё ещё хочешь узнать, почему мы так плохо живём? - Да. – оживилась девочка. - Тогда слушай.