Индастриал

- Мне тогда было всего лишь десять лет. Всего десять, представляешь, когда всё началось. Я жил в посёлке возле леса, в отдельном домике со своими родителями. - Родители? - Да. Мама и папа. Ты ведь раньше слышала эти слова? - Слышала. Но в индашколе эти слова запрещены. - Это в индашколе. А со мной произноси всё, что знаешь и что захочешь. Ты ведь у меня умная и сама понимаешь, что я твой папа, а ты моя дочка. Тилли кивнула в ответ, всё ещё стесняясь говорить об этом вслух. В индашколах обучали читать, писать, считать и знать своё будущее дело в теории. Но основной упор в учёбе и воспитании делался на знание всех строжайших запретов и ограничений, в том числе и речевых. - Домик у нас был чудесный, – продолжал Николас. – А сколько зелени его окружало. Повсюду трава, листва. Сейчас, наверное, даже в книжках такого не увидишь. У нас были свои ягоды и фрукты, представляешь. - А ты учился в индашколе? - Просто, в школе. Да. И там у меня было много друзей. Столько развлечений и веселья, не как сейчас. Даже учёба была по-своему интересная. Мама и папа ходили на работу, которая их устраивала. А в выходные дни мы все вместе отправлялись на речку, или в поход по лесу, или в магазин за продуктами. Как-нибудь расскажу тебе поподробнее обо всём этом. Надо было оставить приятное на потом и переходить к более суровым воспоминаниям, которые лис уже давно хотел кому-нибудь изложить кроме себя самого. -Так вот, когда мне было десять лет, вся земля была поделена на государства. Или просто, на страны. У каждой страны был свой народ, свой язык, законы и правила. Не такие строгие, как сейчас. Тилли продолжала с интересом слушать, хотя и не имела широкого представления о том, что такое государство или, что значит ходить в магазин или в поход. - Не знаю почему, но наша страна была в немилости у целого мира. Каждый день я слышал об этом из разговоров родителей или соседей. Я даже пытался вникнуть и разобраться в том, что происходило с нашей страной. Начал смотреть новости, а не только мультики, читал газеты. И всегда я убеждался, что там, за границей, нас не любят все. - А почему? – Тилли услышала много новых и неизвестных ей слов, но понимала, что наименее важные вещи папа объяснит позже. А в данный момент ей хотелось узнать причину всеобщей ненависти к этой самой «нашей стране». - Так и не разобрался. Наверное, для этого стоило мне быть чуть постарше. Зато я помню, разговор со своим папой. Однажды я спросил его об этом. – Ник улыбнулся, вспомнив, как точно так же с интересом слушал своего отца. – Он говорил, что нашу страну постоянно во всём обвиняли. Там, за границей все считали нас главной угрозой, причиной всех бедствий. Звери, что были тогда у власти, не выдерживали такого давления. Им приходилось соглашаться с заграничными убеждениями, выполнять чужие требования. Николас замолчал, подбирая слова. Он хотел поскорее подвести свой рассказ к итогу, избегая подробностей, отчасти из-за их отсутствия в памяти, а отчасти из-за нежелания смущать Аниру, которая могла вернуться в квартиру в любой момент. А Тилли с нетерпением ждала продолжения, чувствуя своим детским особым чутьём, что папина история вовсе не выдумка. - И что было дальше? - Свой же народ, как никогда невзлюбил власть, начал устраивать беспорядки. Всё это зашло настолько далеко, что лидеры нашего государства стали сбегать за границу. А когда звери остались без правящей верхушки… - отец снова запнулся, припоминая самый худший образ, который тридцать лет не выветривался у него из головы. - Что, папа? - Тогда пришёл он. Тот самый зверь, с которого всё и началось. - А кто это был? - Не знаю, дочка. Как его звали, и откуда он явился, ничего не знаю. Даже класс или подвид не могу назвать. Но прекрасно помню, как он располагал к себе толпу, как выступал перед зверьми и обещал новую жизнь. Я был с родителями на одном из таких выступлений. Толпа кричала, дико и неистово. Все кругом поддерживали этого зверя. Все вокруг ему тогда поверили. И мои мама и папа тоже. – рыжий обречённо склонил голову. Чем больше он вспоминал прошлое, тем хуже ему становилось в настоящем. - А что значит новая жизнь? – спросила Тилли. - Я даже не запомнил его речи, потому что они пугали меня. Но думаю то, что он говорил, было не для детского слуха. Наверное, мои родители так не считали. Помню лишь, что он обещал защитить зверей от войны и прекратить все нападки со стороны. Говорил про общее дело, которое объединит всех и возвысит нашу страну над всеми остальными. А ещё он постоянно произносил одно непонятное слово. – Ник посмотрел на дочку, которая с нетерпением ждала этого загадочного неизвестного слова и наконец, произнёс: - Индастриал. - А что это значит? - В детстве я не имел понятия, а сейчас мне всё предельно понятно. Это и есть, то самое обещанное общее дело. Наш отвратительный режим и работа по шестнадцать часов в сутки. Индашколы, где учат молчать и бояться своих мыслей. Индастры, в которые раньше бы даже смертников не поселили. Индастрой, индастражи, индаправы. Любые термины с этой проклятой приставкой, которые мы все обязаны почитать под угрозой избиения. Это всё и есть, дочка, наша новая жизнь. Вскоре вернулась Анира и напомнила всем, что в любой момент могут заявиться индастражи и устроить обход по этажам. К тому же, до трудового дня оставалось чуть больше шести часов, и пора было отправляться на боковую. Ник рассказал дочери далеко не всё, что накопилось в голове. Пускай утром его лапы вновь, не щадя себя, будут вынуждены трудиться на благо Индустрии, и конкретно для индастроя №17. Главное, что никакая Индустрия со своими законами и порядками не могла залезть ему в голову. В этот вечер он лёг спать с пониманием того, что мыслящие и помнящие звери не обречены, что теперь у него есть та, которой можно передавать свои знания и воспоминания, а кроме того, есть и возможность не подчиняться всецело проклятой Индустрии, как последняя того и желает. Четыре часа утра. Сотни индафонов по всему индастрою трубили подъём. Через тридцать минут все самцы должны были занять свои места за закреплёнными станками и агрегатами. Из индастра повалила масса зверей в красно-чёрных комбинезонах с блестящими эмблемами на спинах. Вслед за ними и все самки отправились разводить зверят по индашколам, а затем и занимать свои рабочие места. Работа у самок начиналась на полчаса позже, как и учёба у зверят. Любая индашкола представляла собой громадное серое прямоугольное здание, рассчитанное на одну тысячу обучающихся, в том числе и та, где обучалась лисичка Тилли. И хотя все индашколы были под завязку забиты, там всегда царила дисциплина. Даже целый класс учеников никогда не перекрикивал всего один индафон. Что сказать, Индустрия знала, как заставить зверят держать языки за зубами. Большинство самок работало в службах лёгкой промышленности. Такими службами называлось всё, что не было связано с металлургией. Медицинская, продовольственная, бумажная, плотницкая. Анира работала на небольшом предприятии швейной службы, поэтому её квартира могла позволить себе ходить не в одних только лохмотьях. Но поскольку Анира боялась выделяться среди прочих жителей своего индастра, ничем лучше простых лохмотий она до сих пор не разжилась. Разве может зверь позволить себе хотя бы небольшую контрабанду, если самого слова «контрабанда» он пугается до чёртиков. Самыми неоднообразными предприятиями являлись металлургические заводы и фабрики. (Вот только желания там работать это нисколько не добавляло.) На каждом таком предприятии располагались самые разные цеха по выплавке, сварке, резке, расточке, литью и прочей обработке металла. В каждом цеху стояли десятки станков и агрегатов, готовые сотнями способов изуверствовать над металлическим сырьём. На каждом предприятии имелись свои автопарки с грузовой техникой. Каждое утро эти грузовики привозили сырьё, а по вечерам отвозили готовые детали, механизмы и стройматериалы. Откуда и куда, оставалось большой загадкой для всех индарабов. Само собой, озвучивать эту загадку запрещалось под угрозой избиения. На любом предприятии постоянно дежурила индастража, а на заводах и фабриках в усиленном режиме. В этот трудовой день Ник чувствовал себя получше, чем прежде. На своём станке он изготавливал квадратные металлические пластины, даже не зная их будущего назначения. Постоянно приходилось надрывать спину и суставы лап, травмировать пальцы и кисти о всякие резцы и зубья. Но гораздо важнее было сохранить умственное равновесие. Рыжий понимал, что беседу с дочерью о том, как хорошо жилось раньше, не назовёшь ощутимым протестом против Индустрии. Но он хотел продолжать рисковать и убеждаться, что всё кругом неправильно, а, если получится, то заодно и убедить в этом кого-то ещё. Того, кто выслушает и не предаст. Индарабы всегда выглядели измождёнными и высушенными. Они были вынуждены много работать, плохо питаться, проживать в наихудших условиях. Опасное и вредное производство подрывало их здоровье, но медицинская помощь им редко предоставлялась. Одним приходилось на работе дышать воздухом с металлической пылью, что вызывало кровавый кашель. Других мучал постоянный тремор из-за долгого пребывания на вибрирующих поверхностях. Третьи на производстве лишались пальцев и, даже конечностей. Разумеется, хронические болезни, требующие долгосрочного лечения, для индарабов оставались неизлечимыми. На обыкновенную трудовую единицу никакая медслужба не станет тратить множество дорогостоящих лекарств. Но хуже всего для всех индарабов была безысходность такого положения, невозможность что-либо поменять или выбрать. По сути, у них имелся только один богатый выбор. А именно, под какой из станков улечься, чтобы всё это прекратилось. И действительно, каждый рабочий агрегат можно было расценить, как орудие смертной казни. Орудие громоздкое и угрожающее. (И безболезненное, если правильно им воспользоваться.) Возвращаясь в квартиру, Николас успел ещё раз проникнуться атмосферой, которую создала Индустрия. Однотипные металлические дорожки, выстланные на каждой улице; металлические стены однообразных сооружений и предприятий, состоящие из прямых линий и прямых углов; чёрный дым, застилавший небо над головой и валивший из сотен промышленных труб; Ну и наконец, проклятые индафоны на каждом углу. Он понимал, что начинает люто ненавидеть всё это, а не просто надолюбливать, как раньше. Уже за ужином Тилли задавала вопросы, относительно прошлой жизни. Закончив приём пищи, отец уселся с дочкой на один лежак и с удовольствием продолжил свой рассказ. Он подробно поведал о своей школе, о походах со школьными друзьями и спортивных играх с мячом. О том, что такое магазин и что там можно было купить. О том, какие разные были раньше звери, как они выглядели и какую одежду носили. Анира на этот раз не покинула квартиру, но и не мешала ни рассказчику, ни слушателю. Она сидела в противоположном углу квартиры, отвернувшись. За целый час своего повествования, Ник надеялся заинтересовать и её. Он был уверен, что когда-нибудь ей тоже захочется узнать, как было раньше. Однажды, он уже пытался заводить этот разговор, но Анира от этого упорно уклонялась. А сейчас, даже если она и пыталась не подавать виду, то, безусловно, слышала каждое слово. - Хочется узнать про того самого зверя, с которого всё началось. – мечтательно произнесли Тилли. - Мне тоже хотелось бы, дочка. – ответил Николас. Лисица резко подскочила и вышла из квартиры. Она верила, что Индустрия жестоко отомстит её самцу за такую свободу слова, и лапы сами уносили её подальше от опасности. Лис пошёл за ней на лестницу. - Ты снова на улицу, подышать воздухом? - Да. – угрюмо ответила Анира. – Надоело слушать, как один бунтовщик воспитывает себе подобного. - Не говори так. Ты вовсе так не считаешь. – Ник догнал её и теперь мог перейти на громкий шёпот. – Ты ведь тоже меня слушала. Тоже хотела узнать больше, а не встала и не ушла сразу же. - Зачем ты идёшь за мной? Думаешь, что я кому-нибудь о вас проболтаюсь или натворю ещё каких-то глупостей? Нет. Глупости совершаешь ты! Они вышли на улицу и уселись на лавочку. Шанс, что кто-то сможет их подслушать, здесь был намного меньше, чем на лестнице рядом с соседскими дверьми. - Зачем ты назвал её дочерью? – она умоляюще уставилась на того, кого побоялась бы назвать своим мужем своими большими усталыми глазами, будто этими словами он уже подписал себе смертный приговор. - Потому что это так и есть. Я больше не собираюсь в кругу семьи стесняться таких слов, как «дочь» или «жена». - Ты не стесняться их должен, глупый, а забыть. Я прекрасно знаю, что эти слова раньше использовались при общении с третьими мордами, то есть с кем-то посторонним. А в кругу семьи достаточно было звать друг друга по именам, как и сейчас. Так что все эти слова лучше выкинуть из головы, иначе однажды они тебя погубят. Рыжий посмотрел на неё так тепло, как будто заново влюбился. - Но ведь ты не выкинула их из головы. К тому же, ты назвала нас семьёй. – он заметил во взгляде своей лисицы мимолётный испуг оттого, что в попытках удержать язык своего лиса за зубами, со своим языком она не сладила. – Кроме того, для нашей Тилли мы с тобой не Николас и Анира, а папа и мама. Анира ничего не ответила, а лишь едва заметно улыбнулась, потому что была с этим полностью согласна. Но почуяв на своей ладони чужие пальцы, да ещё и в общественном месте, вновь окаменела и резко поднялась. Индустрия знала, как заставить всех самок быть недотрогами. - Надо отправляться спать. Не хочу слушать рёв индафонов. – и неловко побрела в индастр, будто совершила что-то постыдное. Ник пошёл вслед за любимой женой, ничего не сказав и не возразив. Он просто был очень рад, что сблизился ещё на один шаг со своей семьёй и отдалился на шаг от проклятой Индустрии.