Our animal impulses(Наши животные импульсы)

Сегодня их секс раскрывается, как распускающийся цветок, медленно и изысканно. Дин Жун нежен в своих ласках. Он осторожно готовит Ван Чжи двумя, а затем и тремя пальцами. Это сладко и разрушительно, но совершенно не то, чего хочет Ван Чжи сегодня вечером. Он пытается передать свое желание телом: складывает руки над головой, демонстрируя смирение, и запрокидывает голову, обнажая шею — возьми меня, используй меня. Но хотя Дин Жун и Ван Чжи говорят глазами и телом больше, чем словами, секс — это язык, который они всё ещё изучают, и Дин Жун неверно понимает его: он нежно целует Ван Чжи в горло, а его руки находятся слишком далеко от предложенных запястий. Ван Чжи позволяет Дин Жуну его невежество до тех пор, пока может. Отчаяние рушит стены, а голод разъедает стыд, оставляя после себя измученное, ноющее существо. Он хватает Дин Жуна за плечи, желая оставить на них синяки. — Будь со мной грубым, — хрипит Ван Чжи. Дин Жун моргает. Удивление окрашивает его лицо, когда он смотрит в глаза Ван Чжи, внимательно, как на любой из своих экспериментов. Однако, Ван Чжи знает, что он вдвое дороже любого научного исследования. Во взгляде Дин Жуна плещется неуверенность, и Ван Чжи не может винить его за это. В Дин Жуне укоренился инстинкт, повелевающий защищать его, а не причинять ему вред. Но Ван Чжи уверен, что это не вред, и ему необходимо, чтобы Дин Жун знал об этом. — Ты не можешь сделать мне больно, — его хватка на плечах Дин Жуна ослабляется, словно это как-то доказывает его точку зрения. Губы Дин Жуна искривляются в слабой улыбке. Я могу.И это правда — он уже ранил Ван Чжи сильнее, чем тот когда-либо мог представить. Но не сейчас. Не в то время, как тело Ван Чжи вибрирует от глубокой животной потребности быть уничтоженным. Когда Дин Жун двигается и их голые бедра прижимаются друг к другу, Ван Чжи теряет последние остатки терпения. Схватив прядь распущенных волос, он тянет Дин Жуна нос к носу и рычит ему в губы: — Я хочу, чтобы ты взял меня в руки и жёстко трахнул. Ты понимаешь? Расширенные зрачки Дин Жуна, безусловно, свидетельствует о том, что он понял. Ван Чжи сильнее сжимает его волосы в кулаке. — Скажи мне, если будет слишком, — наконец говорит Дин Жун. Отзвук командного тона в его голосе, вызывает раздражение у Ван Чжи, но отсутствие того вида секса, который он хочет, раздражает его ещё больше, поэтому он коротко резко кивает, отпуская волосы Дин Жуна. Это как перерезать поводок. Дин Жун повсюду одновременно: удивительно сильные руки прижимают запястья Ван Чжи к кровати, губы сталкиваются, и Ван Чжи может только открыть рот для его настойчивого языка, позволить ему взять и победить. Он тихо, радостно стонет в губы Дин Жуна, поощряя это новое развитие событий. Они распадаются на части только для того, чтобы снова собраться вместе, а их беспорядочные неловкие движения разжигают жар на их коже, как масло, выплеснутое в огонь. Сжимая оба запястья Ван Чжи одной рукой, Дин Жун проводит другой по его боку, впиваясь ногтями в нежную кожу до сладкой вспышки боли, от которой перед глазами Ван Чжи вспыхивают звёзды, а с губ срывается новый стон. Дин Жун без предупреждения переворачивает его и прижимается к его спине, жёстко удерживая на месте за шею. Вспышка возбуждения Ван Чжи от этого настолько сильная, что ему приходится уткнуться лицом в подушку, чтобы заглушить особенно громкий звук. — Это то, чего ты хотел? – горячо выдыхает ему в ухо Дин Жун, прикусывая мочку и успокаивая её после языком. Ван Чжи втягивает носом воздух, но это неправильный ответ. Поэтому Дин Жун раздвигает коленом его ноги, свободной рукой снова хватая одно из запястий. — Именно этого? Скажи мне, дугун, — он повторяет вопрос хриплым срывающимся голосом. Обездвиженное, раскрытое тело начинает болеть не только от желания, и… — Да, — выдыхает Ван Чжи, дёргая запястьем в хватке Дин Жуна просто для того, чтобы ощутить, как она становится крепче. — Продолжай. И Дин Жун оказывается внутри. Нефритовый фаллос наполняет его каждым резким движением бёдер, заставляя Ван Чжи задыхаться и сдерживать смущающие звуки, которые Дин Жун старается из него извлечь. Он осыпает плечи и лопатки Ван Чжи укусами, и двигает его гибкое тело так, словно он не более чем кукла, которую можно использовать по своей прихоти. Страстная иллюзия беспомощности. Ван Чжи никогда не чувствовал себя более защищенным и окружённым большей заботой, чем в эпицентре бури Дин Жуна. Он выгибается при каждом грубом прикосновении, ободряя и без слов хваля того за хорошую работу. Но вряд ли Ван Чжи единственный, кто сходит с ума от этого — дыхание Дин Жуна грубее его собственного, а приглушенные зажатой в зубах кожей стоны громче, будто это он — тот, кого втрахивают сейчас в простыни. Чувство, похожее на головокружение, охватывает Ван Чжи, и ему хочется смеяться, упиваясь этой новообретенной силой, но у него не хватает для этого воздуха. Дин Жун вонзается зубами в его шею, толкаясь особенно грубо, и Ван Чжи резко кончает, захлёбываясь своей победой с яростной ухмылкой на губах.