Жемчужина морей

— Всеми силами я пытался не допустить войны, — голос, прозвучавший в гнетущей тишине кабинета, принадлежал человеку, чье место при троне измерялось не годами, а десятилетиями. Он заговорил первым — не потому, что торопился, а потому, что умел выбирать момент. Всегда. Ровно, без надрыва, но в этом спокойствии угадывалась глубокая, застарелая горечь человека, привыкшего просчитывать все на десять ходов вперед и впервые столкнувшегося с тем, что просчитать не удалось. — Но она началась. И началась в самое неподходящее для Империи время. Неурожай, пустая казна, бунты на окраинах… Мужчина не повышал тона и не угрожал напрямую. Его оружием всегда были тишина, пауза, взгляд, казалось, просто произнесенные слова, намеки и тихие фразы, после которых у собеседников начинало сосать под ложечкой от ощущения собственной уязвимости. Этот человек был главным советником Ее Величества и, по совместительству, главным интриганом имперского двора. Один из самых опасных людей Империи, где в одной фигуре сошлись картежник, заговорщик, воспитатель наследника, отчаянно борющийся за влияние и собственное место у трона, и в то же время гениальный дипломат, переговорщик, политик, чье имя останется в истории как имя одной из главных политических фигур этого века. Он казался воплощением старой аристократической школы — мужчина с благородной, чуть тяжеловатой осанкой, в которой угадывалась не показная роскошь, а усталая, привычная величавость того, кто десятилетиями дышит воздухом тронного зала. Одет он был всегда с иголочки — строгий модный темный кафтан, белоснежное жабо, отполированные до зеркального блеска золотые пуговицы. Его седые, уже жидковатые волосы уложены волосок к волоску, открывая высокий, «умный» лоб, лицо — чуть округлое, с крупными чертами. Глаза посажены близко, и взгляд их — тяжелый, проницательный, изучающий — принадлежал человеку, привыкшему видеть людей насквозь и просчитывать события на годы вперед. За безупречной внешностью скрывается ум, острый как стрела. Один из умнейших людей своего времени — не просто интриган, а человек с четкой политической программой, искренне убежденный в своей правоте. Он редко действует напрямую, предпочитая дипломатию, скрытые маневры и тонкую психологическую игру. Но была в нем и тень, способность к предательству, где интересы государства или личные амбиции легко перевешивали любые принципы. И главный, даже единственный страх, что им движет, — потерять влияние, страх, что чья-то внезапная близость к трону обрушит позиции, выстроенные десятилетиями. Именно он толкает на заговоры, на жесткие поступки, и на то, чтобы переступить через вчерашних союзников. — Война не объявлена. — Заметил другой, граф, чье присутствие не бросалось в глаза, но ощущалось всегда как дыхание старой, умудренной совести за плечом власти. На вид ему можно было дать и шестьдесят, и все семьдесят — годы не столько состарили его, сколько высушили, оставив одну лишь благородную, прозрачную суть. Сухощавый, подтянутый, с идеальной выправкой старого вельможи, он держался в тени, но тень эта была освещена внутренним светом интеллигента и мечтателя. Одет безупречно и даже как-то по-простому — темный сюртук совершенно обычного покроя, белоснежное жабо, седые, аккуратно уложенные волосы. Лицо его было испито временем, но не страстями — тонкие, аскетичные черты, высокий лоб мыслителя, глубокие морщины у губ, говорившие не о злобе, а о долгих размышлениях и, быть может, о тихой грусти. А глаза — живые, умные, чуть прищуренные, смотрят на мир не как хищник на добычу, а как архитектор на строительную площадку, полную возможностей. Это был человек, для которого служение Империи измерялось не чинами и не золотом, а тем, что останется после него в камне и в душах. Он мог часами говорить о пользе просвещения, о воспитании юношества, о красоте столицы и, что более важно, воплощать все свои мечты и идеи. Интриги двора текли мимо него, не задевая, или же он делал вид, что не задевают, предпочитая паркету тронного зала чертежи фасадов и планы учебных заведений. Он был воплощением старой школы служения прежней императрицы— той, где преданность Государству была лишена личной корысти и замешана на искренней любви к искусству и наукам. При этом в нем не было сухой академичности. Его мечта оставить след в веках звучала в этом кабинете, полном военных и интриганов, как чистая, почти наивная нота, заставлявшая даже самых циничных на миг задуматься о чем-то большем, чем сиюминутная выгода. Он был совестью этого собрания — тихой, некрикливый, но неподкупной. Для главного советника Императрица была вершиной, которую нужно удержать, источником власти, от близости к которой зависело все. Его служение было пропитано страхом потерять влияние и холодным расчетом. Он преклонялся перед ее умом, но в этом преклонении всегда сквозила настороженность игрока, следящего за равным противником. Для графа же она была любимой ученицей, в которой он с радостью видел продолжение своих идей. Он относился к ней не как к источнику благ, а как к надежде Империи — той, что сможет воплотить в жизнь его мечты о просвещенной монархии, о воспитании новой породы людей, о городе, достойном великой державы. В его взгляде, обращенном к ней, не было страха или алчности — было отеческое тепло, гордость и тихая, ненавязчивая преданность, не требующая наград. Он служил не трону — он служил идее, которую эта женщина, по его убеждению, воплощала. И сейчас, когда в кабинете запахло порохом и кровью грядущей войны, эти двое сидели по разные стороны стола как два полюса одной Империи: один — ее темная, интригующая мощь, другой — ее светлая, созидательная мечта. — Но будет объявлена в ближайшие дни! — чуть более эмоционально, чем того позволяли приличия, проговорил еще один мужчина в сером кафтане, сжав кулак до побеления костяшек, однако, вовремя опомнившись, сцепил руки в замок. — Мы должны упредить короля… — начал уже было другой, но договорить не успел. — Убийство — это Казус белли для ультиматума. — Строго сдвинув густые брови, перебил все тот же мужчина в сером. — Чего потребуем. — Голос Императрицы прозвучал тихо, но в этой тишине он был страшнее любого крика. Лицо ее оставалось спокойным, но непреклонная жесткость читалась в каждой черте, в каждой складке платья цвета старого вина, и лишь едва заметно приподнятая бровь выдавала то, что скрывало бесстрастное выражение, — холодную, не знающую жалости и сомнений решимость. — Освобождения наших послов, — советник говорит, и каждое слово падает, как камень в воду, расходясь кругами тревоги. — Далее — контрибуции. Если не захотят — огласим манифест, — возмущению советника не было предела, о чем говорит легкая, но такая неестественная ему розовина лица, словно он находится в душной комнате. Однако при всей внешней невозмутимости, в его голосе клокотала едва уловимая, глухая озлобленность и едва сдерживаемая ярость. Все шло не по плану. Его плану. А он не привык проигрывать. — Многие войны начинаются без всяких манифестов и оповещений, — будто бы усмехнулась Императрица, вот только уголки ее губ лишь слегка вздернулись вверх в иронии, в то время как на лбу вздулась тонкая венка. — В них могли участвовать сразу больше двадцати стран и колоний. И никто никого не спрашивал. — А захват посла, убийство… Это же глупость! — советник развел руками, которые едва уловимо подрагивали, а на лице его проступила легкая испарина. — Причин мы не знаем. Это… что это… ажитация! — Я принимаю вашу версию, — Ее Величество смотрела на него в упор, и в ее взгляде не было ни тени сомнения, — но сама так не думаю. В любом случае у нас есть месяц-два, и мы должны этим воспользоваться. Флот в нашем море, война на западе, основные силы на границах от севера до юга по этому направлению, — а затем губы ее дрогнули в ухмылке. Осанка гордая, словно натянутая струна, а глаза морозные, леденящие и искрящиеся жгучим негодованием. — Господа, мы говорили, говорили о войне, а к ней не готовы. — Сухо подытожила она с каменным выражением покойного лица. Всего одна фраза вызвала ошеломляющий эффект полнейшего осознания. Кто-то тихо выругался про себя, шевеля одними скулами, кто-то провел рукой по влажному лицу, кто-то молча стиснул зубы. — Война раньше осени не начнется, — голос Валтора прозвучал низко и весомо, обрубая все лишние споры. Он уперся локтями в стол, сцепив пальцы в тяжелый замок — поза человека, который не предполагает, а знает наверняка. Это было не утешение, не призыв к спокойствию. Это был приговор. — У них тоже не все гладко. Турки еще не оправились от черной оспы, дюжина испанских кораблей легла на рифы у чужих берегов. Но ждать, пока они придут к нашим воротам, — самоубийство. Войска на границы надо вводить сейчас. Выйти навстречу, занять позиции — и на воде, и на суше. Не дать им сомкнуть кольцо. Турков оттеснить на юге, испанцев — на западе. Иначе сомкнутся и прижмут, — в его глазах блеснул холодный, расчетливый огонь. — Каждый день промедления — лишняя миля, которую потом придется брать кровью. Раз уж они прикрывают свою разведку под предлогом набега обычных разбойников, мы — выставляем защиту нашего населения против них. Огрон, до этого момента сидевший по левую руку от графа с каменным, безучастным лицом, вдруг ожил. Легкий кивок, едва уловимое движение головы. В его тяжелом взгляде мелькнуло хищное удовлетворение. Хватит. Наконец-то хватит терпеть эти сказочные бредни. Он прекрасно знал цену тем самым "разбойничьим набегам" — под их личиной давно уже шла тихая, воровская разведка чужих земель, а людей Империи уводили в невольничьи ряды, как скот. Империя терпела. Слишком долго терпела. Но турки не дураки. О-о, они отлично помнят, как совсем недавно бежали, поджав хвосты, от тех, кто сейчас сидит за этим столом. Потому и действуют исподтишка, крадучись, как ночные крысы, боясь высунуться при свете дня. И правильно делают. Огрон усмехнулся одними уголками губ, и в этой усмешке читалось все: и презрение к врагу, и готовность, и давно заждавшаяся своего часа звериная, солдатская злость. — Первое дельное предложение, господа. Я собираю военный совет, — строго продолжает Императрица, и тон ее не терпит никаких возражений. — Граф, — перевела она голову в сторону, впиваясь морозными глазами в Валтора, отчего тяжелые серьги покачнулись, — вы на правах главнокомандующего флотом займитесь планом умиротворения наших южных "друзей" в Турции и планом зимней компании на линии с Испанией. — Ваше Величество, — советник подался вперед, и в его голосе зазвучала растерянность, которую он даже не пытался скрыть, — какие планы, когда у нас нет союза с Пруссией, в то время как Испания и Турция заключили между собой соглашение о мире и торговле?! — Вы абсолютно правы, — ответила Императрица, величественно вскинув подбородок, и вдруг улыбнулась левым уголком губ. Той самой улыбкой, от которой у придворных холодело внутри. — Нам многое предстоит сделать. — Она обвела взглядом собравшихся, и в этом взгляде была вся тяжесть короны, вся ответственность за судьбы миллионов. — Не будем терять времени.

***

— Блум, ты уверена, что нам сюда? — тихо, почти беззвучным шепотом осторожно поинтересовалась Рокси, но в напряженной тишине коридора он резанул, как лезвие по стеклу. Девушка судорожно оглядывалась, пальцы ее вцепились в рукав Блум с такой силой, что костяшки побелели в тусклом свете редких канделябров, — если нас схватят… — начала было она, но голос сорвался, утонул в участившемся дыхании. Мандраж разливался по телу ледяными волнами, заставляя мелко дрожать кончики пальцев. Боже, что они творят! За такое в лучшем случае — крепость. В худшем — эшафот и плаха, на которую с утра пораньше сбежится полстолицы поглазеть на двух сумасшедших. Блум мягко, но властно подтолкнула ее вперед, не оборачиваясь. Ее взгляд был прикован к дальнему концу коридора, туда, где тусклый, дрожащий свет редких канделябров выхватывал из непроглядной тьмы очередную массивную дубовую дверь, открывающую путь дальше по каменному лабиринту. — Не схватят, — почти нараспев протянула она, и в ее тихом, вкрадчивом голосе проступила та самая опасная, бархатистая нотка, от которой у врагов обычно холодело внутри. Уголки ее губ едва заметно приподнялись — не улыбка, а хищный оскал предвкушения. Конечно, есть огромная вероятность, что все ходы, особенно потаенные, сейчас под усиленной охраной. Само собой разумеется, что стража удвоена, а на каждый шорох здесь в мгновение ока набежит целая свора гвардейцев. Но ведь всегда есть лазейки! Всегда есть щель, куда не дотянутся их узконаправленные, зашоренные взгляды, привыкшие видеть только то, что приказано. По крайней мере, Блум очень хотелось в это верить. Они двинулись вперед, и каждый шаг отдавался в груди Блум гулким, тревожным эхом. Воздух здесь казался гуще, тяжелее, пропитанным не просто духотой дворца, а самой тайной, въевшейся в камень стен за долгие века судьбоносных решений, заговоров и предательств. Каждая драпировка вдоль стен могла скрывать соглядатая, каждая статуя — оказаться живым гвардейцем, замершим в ожидании приказа. Сердце колотилось где-то в горле, разгоняя кровь по венам ледяными, обжигающими толчками. Но это был не страх. Это был азарт. Тот самый, пьянящий, безумный азарт. Рокси дышала ей в затылок. Ее прерывистое, нервное дыхание щекотало шею. Блум чувствовала, как она дрожит, как тонкие пальцы то сжимаются до боли, то ослабевают в нервном спазме. Коридор петлял, нырял в полумрак, снова выныривал к редким светильникам, бросающим на стены причудливые, шевелящиеся тени. Блум считает шаги, повороты, отмечает про себя каждую дверь, каждое ответвление, куда можно было бы забиться в случае погони. Надо запомнить путь. Надо знать, куда бежать, если что-то пойдет не так. Но вдруг, что-то все-таки заставило Блум замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться. Странное и вовсе необъяснимое чувство, подобное вспышке молнии в чистом небе, вынудило сердце настойчиво биться в разы быстрее, да настолько, что, казалось, оно вот-вот выломает ребра. С одной стороны, она теперь определенно уверена, что они движутся в правильном направлении, и более того, от заветной цели их разделяют всего несколько десятков шагов. Она чувствует. Что-то внутри, что отчаянно, почти болезненно толкало ее вперед. А с другой…. С другой стороны, что-то резкое бьет ей прямо в голову, отдается пульсирующим эхом. Блум чувствует, как что-то неприятное, разъяренное, обжигает лавой, что-то склизкое скользит по ребрам, залипает, разъедая желчью обсасывая каждую косточку, каждый позвонок. Пробирается червем в сердце, легкие и даже кишечник. И мысль тонкая, как змеиный язык, скользит тихо и ненавязчиво. Если она не прислушается к ней, то будет круглой дурой! Она замирает, как вкопанная, да так, что Рокси, не успев среагировать, почти врезается в нее, но Блум даже не заметила толчка. Она резко развернулась на каблуках, и глаза ее — черные, глубокие, как бездонные колодцы, — впились во вмиг распахнувшиеся фиалковые, в то время как ее холодные как лед пальцы сжали ладони Рокси в ободряющем жесте. — Что бы ни случилось, — одними губами произнесла Блум, почти беззвучно, но с такой пугающей, гипнотической силой произнесла Блум, впиваясь взглядом в ее лицо. — Улыбайся. Смекаешь? Улыбайся. И не смей нервничать. Все будет хорошо…. Но договорить она не успела. Тишину коридора сотряс резкий, ледяной оклик, разрубивший ее, как удар хлыста: — Стоять! У Рокси оборвалось все внутри, когда перед ней, как из ниоткуда, точно из воздуха, выступили две фигуры. Высокие, плечистые, в безупречных красных мундирах и белых перчатках, сжимающих мушкеты с профессиональной легкостью, что страшнее любой угрозы. Сердце, казалось, рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту, и забилось где-то в пятках, отдаваясь глухой, пульсирующей болью в висках. — Добрый вечер, — протянула Блум, и лицо ее кардинально изменилось. Пугающе. До неузнаваемости. Ушла строгость и сосредоточенность, хищные острые черты оскала сменилась теплой лучезарной мягкостью, а губы ее растянулись в милой и до безумия очаровательной улыбке, от которой у любого нормального мужчины должны были подгибаться колени. Совершенно другой человек. — Мы немного заблудились, — голос ее легкий, наполненный такой сладостью, словно дуновение летнего ветерка, что касается кожи в самый знойный полдень, окончательно выбил Рокси из колеи, отчего брови ее взметнулись домиком, а губы против воли слегка приоткрылись. Старший гвардеец, тот, что с усами и строгими глубокими морщинами, прорезавшими лоб, шагнул вперед. Свет канделябра упал на его лицо, и в глазах мелькнуло узнавание, а следом — подозрение, тяжелое, как камень на шее утопленника. Блум не дрогнула. Наоборот улыбка ее еще больше стала светиться чистой искренностью, в то время как темно-синие глаза поймали его взгляд и уже не отпускали. Вцепились мертвой хваткой и замерли. — Мисс, — как можно строже начал он, но почему-то тут же закашлялся, прочищая горло, отчего брови Блум взметнулись вверх, а длинные черные ресницы пару раз взмахнули в неподдельном детском удивлении, словно его тон был для нее полнейшей неожиданностью. — Неужели вас не насторожило, что в этом темном коридоре нет ни единой живой души? — продолжил мужчина, но голос его уже звучал мягче, без прежнего напора. Блум, пару раз невинно хлопнув ресницами, опустила голову, а воображение гвардейца уже дорисовало на ее щеках легкий, трогательный румянец. Мужчина выпрямился, явно почувствовав себя гордым львом, защитником слабых и прекрасных дам. — Понимаете, — тут уже вступила Рокси, поймав на себе подталкивающий, требовательный черный взгляд, — мы не очень хорошо ориентируемся… — смутилась она и из-под густых ресниц жалостливо взглянула на второго гвардейца, светловолосого и чуть моложе другого. Затем она вскинула голову, подалась чуть вперед, прикусив губу. — Здесь так… все похоже! Все повороты одинаковые. О Господи… — а вот тут даже Блум едва смогла удержать смешок, когда Рокси, точно от дикого, переполняющего ее стыда, спрятала лицо в ладонях. — Ну что вы! — сразу же подобрался светловолосый мужчина, явно смягчившись и призывая к этому своего товарища. О-о, он определенно сейчас чувствует себя благодетелем. Вон, как лицо его расплылось в снисходительной, почти отеческой улыбке. — Это, наверное, ваш первый бал? — Рокси стыдливо кивнула и чуть ли не дернулась, когда мужчина сделал к ней шаг. — Да еще и боитесь темноты? — сделал он свой гениальный вывод, явно вжившись в роль храброго рыцаря без страха и упрека, явившегося на помощь заблудшим овечкам. Рокси тяжело вздохнула, продолжая руками прикрывать свое лицо, и даже затряслась мелкой дрожью. Вот только дрожь эта была отнюдь не от страха, а от распирающего ее смеха. Господи, дай мне сил! — Дамы, позвольте… — Старший подал локоть, однако строго свел брови к переносице и продолжил поучительным тоном. — Здесь находиться нельзя. Пойдемте, мы вас проводим. — А почему? — Блум захлопала ресницами, вкладывая в этот жест всю возможную наивность. — Неужели тут опасно? — еле удержала она дрогнувшие уголки губ. — Вовсе нет, — хмыкнул мужчина и даже, казалось, вытянулся еще больше, выпячив грудь как павлин, а в голосе уже звенела важность. — Здесь проходит военный совет. — Боже! — Блум прижала ладони к груди, вскинув брови. — Неужели надвигается война? — Ну что вы, — гвардеец снисходительно улыбнулся, наслаждаясь произведенным будоражащим эффектом. — Именно для ее предотвращения совет и собран. — Правда? — Глаза Блум расширились, в них заплясали искры неподдельного, почти детского восторга. — Неужели там сейчас вершится история? Это так захватывающе! А почему же такие бравые офицеры, — протянула она, специально добавляя им повышение в звании, — как вы, не присутствуют там? Блум подалась чуть вперед, еще ближе прижимаясь к руке гвардейца, заглядывая в глаза, и ее рука легла на его предплечье. Легко, почти невесомо. И в тот же миг в коридоре что-то изменилось. В мгновение воздух словно загустел, пропитался чем-то теплым, дурманящим, почти осязаемым. Глаза Блум, эти темно-синие бездны, потемнели, налились чернотой, вспыхнув странным, мерцающим блеском, перед которым бессильны и присяга, и долг, и годы выучки, который заставляет мужчин забывать о войнах, о чести, о самом себе — и видеть только ее. Гвардеец замер. Его взгляд, совсем недавно еще твердый и подозрительный, поплыл, затуманился. Зрачки расширились, оставляя лишь тонкую дугу радужки, дыхание сбилось, стало глубоким и неровным, грудная клетка заходила ходуном, высоко поднимаясь и камнем падая вниз. Мужчина не мог разобрать, что она говорит. Как будто бы ее чарующий голос был так далеко-далеко, отчего хотелось ловить каждое ее слово. Он видел лишь темные, почти черные глаза, которые смотрели на него как-то иначе, как-то по-особенному, и не мог отвести от них взгляд. Мужчина судорожно вдохнул вдруг разгорячившегося воздуха, не отводя взгляда от темного насыщенного синим омута, и почти не моргал. И в это самое мгновение его сердце начало бешено колотиться о ребра, отстукивая слишком быстрый ритм. Оно пропустило сначала один удар, потом второй, и так несколько долгих раз, пока бешеный ритм вновь не стал глухо барабанить в его ушах. Ему вдруг показалось, что эти темные с глубоким синим отливом глаза, заблестевшие чем-то неестественным и от того таким таинственным, точно не в свете канделябров, а в лунном сиянии, проникли в самую глубь его души, и этот взгляд пробудил в нем отчаянное ощущение, неведомый инстинкт сначала простого человека, желание которого было бы быстрее спасаться бегством, но затем мужская жажда растворится в этом взгляде. — Так почему же вы не там? — повторила Блум, и голос ее звучал теперь иначе. Глубже, насыщеннее, с низкими, вибрирующими нотками, от которых по коже забегали мурашки. — Разве такие сильные, такие храбрые воины и столь представительные джентльмены не должны быть в центре событий? — Да там… — гвардеец сглотнул, и слова полились сами собой, будто он не мог, попусту не имел силы остановиться. Будто она вытягивала их из него, как нить из кокона. — Там ничего важного… только назначения. Наша смена закончилась… Он говорил, а Блум слушала, не отпуская его взгляда, впитывая каждое слово с легкой изящной улыбкой. Тонкие пальцы чуть сжались на его рукаве, и это легкое движение заставило его голос звучать ровнее, покорнее. — Все основное будет у генерала-адмирала… в поместье. Через пару дней. Вот там… там уже будут решать. А сегодня… — он махнул свободной рукой, даже не замечая этого, — рутина. Распределение обязанностей… Ничего важного… А вот это плохо. Блум кожей чувствует: мужчина начал зажиматься. Слова выходят из него с неохотой, язык явно борется с разумом, пытающимся захлопнуть дверь, которую она так старательно приоткрыла. Каждое следующее слово давалось ему тяжелее предыдущего, будто он продирался сквозь липкую паутину собственной осторожности, однако что-то, что тянуло его вперед, заставляло говорить против воли, и оно было пока явно сильнее. Но Блум слушала, и внутри нее в то же время вскипал и ликовал холодный, торжествующий азарт. Генерал-адмирал. Поместье. Через пару дней. Имена, даты, места — все, что нужно. Идиот, он даже не понимает, что выкладывает все, до последней крупицы. Сейчас он мой. Весь, с потрохами. Но ей мало. Нужно еще как можно больше вытянуть из него! Блум чуть склонила голову набок, сдерживая про себя ухмылку, граничащую с оскалом, в то время как в действительности улыбка ее стала загадочнее, интимнее, словно они были не в холодном коридоре дворца, а где-то в укромном будуаре, где нет места чужим ушам и глазам. В воздухе вокруг нее, казалось, сгустилось что-то незримое — древнее, пахнущее сандалом, теплое и дурманящее, что опутывало мужчину невидимыми, но нерасторжимыми нитями. — Вы так много знаете, — прошептала Блум почти с придыханием, ловко проходясь тоненькими пальчиками по предплечью мужчины, и голос ее обволакивал, как теплый мед. — Такой опытный, такой… надежный. — Ее пальцы, легкие и прохладные, скользнули чуть выше по его рукаву, отчего по его коже забегали мурашки. — Скажите… а ваше сердце? Оно тоже занято службой? Или… — она замолчала и по кромке вытянувшегося в нитку зрачка заплясали лукавые искорки, — в нем есть место для чего-то еще? Гвардеец сглотнул. Шумно, судорожно. Его взгляд, только что пытавшийся обрести твердость, окончательно поплыл, затуманился сладкой, тягучей дымкой, застилающей разум. Он явно боролся с собой — где-то там, глубоко, в последнем окопе, отчаянно бился здравый смысл, пытаясь прорваться сквозь это наваждение, что исходило от нее волнами, теплыми и неодолимыми. Но оно было сильнее. То, перед чем мужчины всегда были беззащитны. — Я… — начал он, и в его голосе проступила странная, почти мальчишеская растерянность. — У меня… И в этот момент Блум, все еще улыбаясь, все еще глядя ему в глаза, вдруг увидела, то, что заставило ее верхнюю губу дернуться. Там, в самой глубине его расширенных зрачков, мелькнуло что-то теплое, живое. Всего лишь образ. Женщина с добрым лицом, немного полноватая, но весьма очаровательная. Внутри Блум что-то оборвалось. Не сочувствие, нет, отнюдь нет. Оборвалась та самая нить. Магия требует полной отдачи, чистоты намерения, а он… он принадлежал другой. Не телом — душой. Тем уголком души, который никто никогда более не сможет занять, в том числе и она даже таким искусственным способом. — Тьфу ты, женат… — не скрывая раздражения, цокнула Блум. Глаза мигом очерствели, охладели, брови свелись к переносице, изрядно морщиня лоб, сморщился нос, а верхняя губа едва дрогнула вверх, слегка щерясь. И в следующее же мгновение, Блум поняла, какую досадную ошибку она допустила, повинуясь своему порыву. Глаза гвардейца вмиг прояснились. Мужчина моргнул, тряхнул головой, словно очнувшись от глубокого, наведенного сна. И в его взгляде, когда он снова впился в Блум, не было и следа той растерянной мягкости. Только ледяная, трезвая ясность. И узнавание. — Вы… — прошептал он, и голос его зазвенел сталью. — Вы та самая девушка. Из сада. Сегодня. — Жестко. Отрывисто. Без сомнений. Он шагнул назад, высвобождая руку из ее пальцев. — Слишком много совпадений для одного вечера, — изрядно нахмурившись, обрубил он. — Сначала вы в саду, куда посторонним вход воспрещен. Теперь здесь, в крыле, где проводится военный совет… — он запнулся, явно не зная, как сформулировать то, чему стал свидетелем. Но пауза эта была красноречивее любых слов. Он вспомнил. Узнал и очнулся. Как же он раньше этого не понял? И теперь в его голове уже складывалась картинка, слишком ясная для него и опасная для них обеих. — Кто вы? Что вам нужно? — вновь сделал паузу мужчина, давая словам впитаться в воздух, ставший вдруг невыносимо плотным. Он шагнул вперед, загораживая собой проход. Второй гвардеец мгновенно насторожился, переводя взгляд с Блум на своего командира, обошел их сзади, окончательно отрезав путь к отступлению. Блум кожей чувствует его взгляд — тяжелый, липкий, оценивающий. А в руках затрещало оружие от крепкой мужской хватки. Блум рефлекторно встает в твердую позицию с неистовым упрямством в глазах. Осанка ровная, натянутая, как струна, подбородок немного вздернут, веки слегка прикрыты. Мысли быстрой лентой проносятся в ее голове, отметая один вариант за другим. Бежать? Бессмысленно. В этих шелковых коконах сильно не разбежишься, их схватят как выдрессированные охотничьи собаки ловят кроликов. Врать? Более не поверят ни единому ее слову, даже если они окажутся чистой правдой. Сейчас что бы она ни сказала — будет играть против них и подействует как красная тряпка для быка. Нужно, во-первых, либо обезоружить его, либо серьезно ослабить и замедлить его удар, но даже если Блум это сделает и выбьет мушкет, второй гвардеец тут же сделает из нее дуршлаг, увернуться она явно не успеет. Блум перевела взгляд на его голову, но тут же отогнала прочь от себя весьма соблазнительную мысль — свернуть ему шею. Исход тогда все равно один, ее изрешетят. А вот напольный канделябр выглядит весьма приемлемо. Оглушить светловолосого Рокси не составит труда. Вон, она уже начинает медленно, не привлекая внимания, подкрадываться к нему. Умница. Когда этот упадет, старший обязательно отвлечется, хотя бы на долю секунды. Этого Блум будет достаточно… — Стоять! — рявкнул старший, попутно наводя дуло на Блум, и в этом окрике уже не было ни капли прежней галантности. Только подозрение. Только долг. И чуйка, что определила истинную угрозу моментально. Рокси вмиг замерла ни жива ни мертва, вжавшись в стену так, будто хотела просочиться сквозь нее, слившись с темнотой. Полные ужаса глаза, распахнувшиеся до размера блюдец, заметались от лица гвардейца к лицу Блум и обратно. — Вы пойдете с нами. Немедленно. Блум еще больше вытянулась, готовясь к самому худшему, лихорадочно перебирая в голове варианты побега, драки, чего угодно. Осанка гордая, величественная, а глаза черные, искрящиеся. Черт, черт, черт! Идиотка, надо было молчать! Надо было дожать, допытать, а потом… — Господа, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос, заставивший гвардейцев обернуться, но не опустить оружие. — Позвольте узнать, в чем дело? Из тени, сгустившейся за массивной колонной, бесшумно, как призрак, возникла мужская фигура, приковав к себе все внимание. На мгновение Блум потеряла дар речи. А затем чуть ли не рассмеялась в голос от всей абсурдности ситуации! Она моргнула, поначалу решив, что этого явно не может быть и усталое сознание явно играет с ней злую шутку, рисуя знакомые черты и присваивая их тому, кого здесь быть определенно не может. Но фигура не исчезла, наоборот выступила в свет редкого канделябра, являя себя во всей полноте. Высокий, с идеальной, почти стальной выправкой, которая, в основном, бывает только у тех, кто с детства впитывал воинскую науку с молоком матери. Хорошо прокаченные мышцы торса и широкие мускулистые плечи просматриваются даже сквозь слои одежды, а светлый благородный костюм из молочной, невероятно дорогой ткани, расшитый золотой нитью, подчеркивает статус настоящего аристократа, того, для кого власть и положение не прихоть, а кровь, текущая в жилах. Голубые глаза смотрят только на нее. В легком прищуре, с едва проскальзывающей насмешкой, но при этом с такой чистой, искренней теплотой, что у Блум по коже пробежали мурашки. Это было какое-то странное ощущение, непривычное, но, безусловно, приятное и теперь где-то в глубине души Блум это даже льстило. Но более того, ей льстила триумфальная мысль о том, что она изначально была права. И сразу же другая мысль о том, что пора бы уже, черт возьми, прислушиваться к своей интуиции! Вот теперь все (ну или почти все) встало на свои места, однако в то же время вопросов только прибавилось. Блум и сама не заметила, как уголок ее губ сам взметнулся вверх, и теперь немного вздернут, как она склонила голову набок, изучающе сузив наполненные интересом лисьи глаза в хитром прищуре. Старший гвардеец нахмурился, явно не привыкший к тому, чтобы кто-то совал нос в дела стражи, попутно пытаясь вспомнить, где же он видел это знакомое лицо… Определенно знакомое! — А ты кто такой? — рявкнул мужчина, не убирая прицела, но в его голосе, вопреки грубости, проскользнула нотка неуверенности. Что-то в этом человеке, в его абсолютном спокойствии, в том, как он держал паузу, царапнуло его профессиональное чутье. Да и, судя по одежде, перед ним явно не прислуга, а представитель древнего дворянского рода, что видно по специальной росписи камзола. Более того, одежда говорила о таком достатке и родовитости, что старого служаку прошиб холодный пот. Что говорить, чуйка его сработала отменно. Надо прикусить язык. — Я попрошу вас отойти и не мешать нам исполнять наш долг! — резко сменил он тон на более учтивый. Скай не сдвинулся с места. Он только улыбнулся той самой невозмутимой, чуть насмешливой улыбкой человека, который знает что-то, чего не знают другие. Вот только за этой улыбкой, за этой расслабленной позой вдруг почувствовалось нечто пугающее. Невидимая стальная пружина, готовая распрямиться в любой момент. Тихий зверь, который пока только наблюдает, но в следующую секунду может оскалить клыки и разорвать в клочья. — Я тот, кто отвечает за безопасность гостей графа, — произносит он, ровно, спокойно, и в его голосе вдруг проступило нечто совершенно новое. Не просьба. Не объяснение. Приказ. — Валтора, — Без фамилии, без титулов и воинских званий. Всего одно имя, но которое произвело магический эффект на служивых, заставляя как по команде вытянуться по струнке. — Как видите, — все с той же непринужденной, почти ленивой улыбкой на губах продолжил Скай, и веки его чуть прикрылись, отчего взгляд стал еще более опасным, еще более пронзительным. — Я тоже исполняю свой долг. Эти дамы — под личной защитой его сиятельства. И если у вас есть вопросы, вы можете обратиться к графу. В удобное для вас время. А сейчас… — он, сложив руки за спиной в замок — жест, полный спокойного, расслабленного превосходства, сделал всего шаг вперед, но в нем было столько неотвратимости, столько скрытой, давящей мощи, что оба здоровенных мужика в красных мундирах попятились. Инстинктивно, не отдавая себе отчета, как пятятся псы перед вышедшим на охоту волком. — Вы пропустите нас. Немедленно. Наступила тишина. Густая, как смола, и звенящая до гула в ушах. Гвардейцы замерли, их взгляды метались между странным дворянином, от которого исходила скрытая, пульсирующая угроза, злостными нарушительницами спокойствия в лице Рокси и Блум, и друг другом. Пока один из них, тот самый светловолосый гвардеец, вдруг судорожно не распахнул глаза. Узнавание вспыхнуло на его лице, сменяясь неподдельным ужасом. Он попятился, опуская мушкет так поспешно, словно держал в руках раскаленное железо. Наконец старший гвардеец, процедив сквозь зубы проклятие, отступил. Но не сдался. Ярость, кипевшая в его голосе, искала выхода. — Хорошо, — прошипел он, и в этом шипении слышалась едва сдерживаемая злоба. — Впредь следите за гостями лучше, — напоследок бросил он в сердцах. Кто знает, по глупости, или же как последнее слово человека, которого изнутри разъедает зависть к титулу, службе, и далее по списку, что, в прочем, не столь важно. И замер, то ли осознав вдруг дерзость своих слов, то ли надеясь, что они останутся безнаказанными. Скай вдруг изменился в лице. То ли повеселел, то ли еще что-то, но губы его вдруг неглубоко исказились, плавно растянулись. Глаза заблестели в хитром прищуре, и неприкрытый, дерзкий, упрямый смешок вылетел с растянутых в улыбке губ. Но от этой улыбки, от этого смеха, внезапно ставшего таким живым и искренним, повеяло таким холодом, что теперь у Рокси пробежали по спине мурашки, только уже совсем по другой причине. — Хотите сказать, что я плохо исполняю свои обязанности? — спросил он все с той же улыбкой, но голос его вдруг стал тихим, вкрадчивым, обманчиво-ласковым. В этом тоне, в этом прищуре голубых глаз, в этой расслабленной позе чувствовалось нечто такое, отчего у любого здравомыслящего человека кровь стыла в жилах. Скрытая угроза, пульсирующая за внешней доброжелательностью. Гвардеец тяжело сглотнул. Кадык его судорожно дернулся несколько раз. Только сейчас, глядя в эти смеющиеся, но ставшие вдруг бездонно-опасные глаза, он осознал, насколько дерзкими были его слова. Перед ним стоял не просто дворянин. Перед ним стоял тот, кто имел право на жизнь и смерть даже в этих коридорах. Тот, чье слово значило определенно больше, чем приказ любого их начальника. Не проронив больше ни слова, мужчина сделал короткий кивок головы в почтительном поклоне, резко развернулся на каблуках и, махнув напарнику, увел его в темноту на свои позиции. Грузные, отточенные шаги еще долго эхом отлетали от каменных стен коридора, затихая где-то вдали. Как только они скрылись, Рокси выдохнула. Воздух, которым она, оказывается, почти не дышала все это время, хлынул в легкие обжигающим потоком, смешанным с дрожью. Ноги подкосились, и она оперлась о стену, чтобы не упасть. Блум же продолжала стоять, глядя на Ская с новым, жадным интересом. Гончая Валтора, отвечающая за безопасность. И судя по тому, как от одного его вида побелели гвардейцы — далеко не простая гончая. Очень, очень интересный экземпляр.

***

— Так значит, садовник? — с явно наигранной приторной улыбкой, спросила Блум, хотя глаза сощурились в хитром язвительном прищуре. — Точно такой же, как и из тебя служанка, — парировал Скай, и на его губах расцвела та самая мальчишеская ухмылка, от которой у нормальных девушек сердце начинало биться чаще. В голосе звенела откровенная насмешка, а заговорщическое подмигивание явно намекало на ее шею в бриллиантах, стоимость которых потянула бы на годовое жалованье целого полка. Блум фыркнула и, сложив руки на груди и демонстративно отвернувшись, закатила глаза. Ну и что, что он прав! Это было совершенно неважно! Важно только то, что Блум терпеть не может, когда ей врут. Безусловно, сама она никогда не врет, разве что недоговаривает правду. Иногда…. Но это же абсолютно разные вещи, в конце концов! — Понятно, — хмыкнул мужчина и снисходительно улыбнулся, остановившись. — Ты злишься? Ну, прости. Признаю, был не прав, — вдруг выдает он, приподняв обе руки вверх в знак полной капитуляции и полного раскаяния. Его большие ладони опустились на девичьи плечики, слегка поглаживая их, какими-то невидимыми узорами, осторожно проходясь по нежной коже подушечками, очерчивая тонкую линию шеи большими пальцами. Блум даже не сразу поняла, что он придвигается к ней все ближе и ближе, и чуть вздрогнула, когда горячие ладони сомкнулись на ее предплечьях, не переступая рамки дозволенного. — Господин надзиратель, вы со мной флиртуете? — невинно захлопав длинными ресницами, уточнила Блум, а глаз-то хитро заблестел в прищуре. — Возможно, — уклончиво ответил Скай, вновь начиная улыбаться. — Но я не надзиратель, — нахмурился он, изображая строгость, немного отстранившись. — Но под конвоем все же ведете? — приподняла она бровь, снова стрельнув в него глазками. — Нет, — замотал мужчина головой, пряча улыбку. А увидев на лице Блум злорадное выражение и вовсе отвернулся, прикрывая против воли еще шире растянувшиеся губы ладонью, чтобы «Госпожа всех ежей» (в том числе и потаскунов) не заметила широкой улыбки. — Хотя вообще-то я тут выполняю свои прямые обязанности. Охраняю ценных гостей от всяких… недоразумений. Или… — протянул он, словно задумавшись. — Или других от этих ценных гостей, — добавляет с ухмылкой. — Ценных гостей? — Блум саркастически приподняла хмурую бровь. — Я что-то запуталась, — встряхнула она головой. Уголки ее губ вдруг слегка приспустились, но наклон головы так и остался ровно так же, как и хитроватый прищур, — так мы сейчас ценные гости или подозреваемые в шпионаже? — А это зависит от того, куда вы так стремились, — ответил Скай с улыбкой, слегка прищурившись под стать ей. А затем тяжело выдохнул, как будто огромный камень наконец упал с его плеч, даруя неимоверное облегчение. — Вот скажите мне, — вдруг начал он строгим тоном, в котором проскользнули ярые нотки недовольства. Голос его стал жестче, отточеннее, брови сошлись к переносице, прорезая лоб глубокими морщинами. — Как вам такое вообще могло прийти в голову? А если бы я не успел, если бы не заметил, куда вы пошли? — Он перевел хмурый взгляд на Рокси, и та вздрогнула, словно ее окатили ледяной водой. — Я… я тут просто стою, — пролепетала она, когда две пары голубых глаз вдруг оторвалась от созерцания друг друга и уставились на нее, и голос ее прозвучал так, будто она сама не знала, куда деваться от смущения. — Вы не обращайте внимания. Я вообще… я тут тихо, как мышка. Пикнуть не смею… — улыбнулась она глупой улыбкой и даже скинула ладони в примирительном жесте. А затем Рокси и вовсе опустила взгляд, хотя из-под прикрытых пушистых ресниц краем глаза все же продолжила следить за ними, а конкретно за тем, как близко он стоял к Блум, как смотрел на нее, как его голос менялся, когда он обращался к ней. Что-то в этом взгляде, в этой манере держаться заставляло Рокси сомневаться. Слишком уж внимательно он разглядывает Блум. Слишком уж мягкими становились его интонации, когда он говорил с ней. А сейчас, когда он отчитывал их обеих, в его голосе слышалась не только строгость, но и что-то еще — какое-то личное, почти собственническое беспокойство, которое не объяснить простой служебной заботой. Или мне кажется? — подумала про себя Рокси, украдкой бросая подозрительный взгляд на Ская. Что-то внутри нее яро протестует, подкрепляясь твердым, почти физическим ощущением неправильности того, что сейчас происходит. — Или он правда на нее так смотрит? Рокси прикусила губу, не решаясь вмешиваться, но в душе уже зародилось тревожное сомнение. А так ли прост этот "глава безопасности"? Что-то ей это все совсем не нравится. И так ли случайны его прикосновения и эти взгляды, которыми они с Блум обмениваются? С ней-то все понятно. Блум развлекается, причем, несмотря на растянувшуюся на ее губах улыбку, ей тоже это все, мягко говоря, не нравится. Вон, как бровь дернулась. А вот Скай… Понять бы, что у него на уме… Определенно стоит продолжить наблюдения! — Вы хоть осознаете последствия? — уже спокойнее, уже стылее и так по-доброму снисходительно, почти отечески мягко, словно закончил отчитывать маленьких, нашкодивших детей. Взгляд его опять скользнул по лицу Блум, и в следующее мгновение глаза вновь обрели привычное спокойствие с тем самым лукавым блеском, который она уже успела заметить, и который заставил ее совсем немного смутиться. То ли от того, что ее так позорно отчитывают, то ли от того, что весь ее план так глупо полетел коту под хвост, то ли еще черт знает от чего, вот только Скай, видимо, расценил это по-своему, отчего губы его тронула легкая, почти незаметная улыбка. Что окончательно вывело Блум из себя, похлеще любой пощечины. Неужели он думает, что она сейчас растает? Думает, достаточно посмотреть на нее с этой его… теплотой, и она забудет, что он следил за ней весь вечер? Видел каждую минуту этого чертового бала… Мысли лихорадочно метались, натыкаясь друг на друга, обжигая сознание. О-о, получается, что не только сегодня. То есть она изначально была под присмотром? А в первую их встречу в саду? Выходит, этот паразит специально втирался ей в доверие все это время? Но тогда… Зачем он ей помогал? Дерзко отвечал Валтору, провоцировал его?.. Или специально все было подстроено с самого начала? Черт… она совсем запуталась. Блум даже усмехнулась про себя едкой ироничной ухмылкой, подумав про развивающуюся паранойю. Внутри все похолодело. Смущение схлынуло, оставив после себя звенящую пустоту, которая мгновенно заполнилась ледяной яростью. Вместо ответной робкой улыбки, на которую, между прочем, мужчина так рассчитывал, глаза ее мигом очерствели, охладели, брови свелись к переносице, изрядно морщиня лоб, сморщился нос, а верхняя губа, все еще удерживая приветливую по этикету улыбку, еле дрогнула вверх, слегка щерясь. — И как давно вы взяли след? — тихо, без надрыва, глубоким голосом говорит Блум, рефлекторно вставая в твердую позицию, от чего у Рокси мороз продрал по коже. Руки скрещены на груди, осанка ровная, величественная, подбородок ее немного, но гордо вздернут, а веки прикрывают почерневшие глаза. Повеяло невероятной мощью и угрозой. Казалось, воздух наполнился тяжелым металлом. — С тех пор, как вы вышли из кареты, — как само собой разумеющееся, незамедлительно ответил Скай, будто изначально был готов к этому вопросу. Лицо его вдруг расслабляется, а брови искажаются, словно в немом раскаянии и чрезмерном щемящем сожалении. Грудная клетка медленно и высоко вздымается от глубокого вдоха. — Это моя обязанность… — тихо и как можно мягче, почти спускаясь на шепот, пояснил он в попытке оправдаться. — И все, что происходило на балу ты тоже видел? — Она окидывает его коротким взглядом, стиснув зубы так, что заострились скулы. Волнение, неуверенность, встревоженность и смятение разом отразились на его побледневшем лице. — Блум, послушай, — голос Ская слегка дрогнул. Кулаки его то сжимаются, то разжимаются и снова сжимаются, оставляя следы полумесяцы от впивающихся в кожу ногтей, — с его стороны это было непростительно низко, — он сделал порывистый шаг к ней, но был остановлен легким, но жестким, как пощечина, взмахом руки. — И в саду ты тоже был? — Нет, — отрезал он. — Меня не пропустили. Я пытался пойти за тобой, чтобы ты не натворила глупостей, но гвардейцы перегородили путь. Тебя бы тоже не пустили, если бы заметили… — Зато здесь унюхал след, — ядовито усмехнулась она. — Я не ищейка, — нахмурился Скай. Но уже в следующее мгновение настроение его кардинально меняется в попытке разрядить обстановку. — И вообще, ты несправедлива! — мужчина театрально приложил руку к сердцу с такой неподдельной обидой, что позавидовал бы любой столичный актер, на что Блум, хмыкнув, пряча едкий смешок, вскинула бровь. — Я, между прочем, блестяще справлялся с ролью. Эти розы, эти дорожки, этот задумчивый взгляд человека, размышляющего о превратностях судьбы под сенью цветущих кустов… — Задумчивый взгляд у тебя был, скорее, как у кота, который прикидывается спящим, но на деле следит за каждой мышью, — хмыкнула Блум, закатив глаза. — Я еще тогда подумала, странный какой-то садовник, — нахмурилась она и склонила голову набок, слегка прищурившись. — Слишком умный, фанатичный и наглый. — Это потому, что я все-таки гениальный садовник, — ничуть не смутился Скай, наоборот даже нарочито гордо выпячил грудь. — Мои розы до сих пор цветут, и я действительно хорошо за ними ухаживаю, — слегка улыбнулся он, а затем вновь вознес брови вверх, прикладывая руку к сердцу, поднимая на Блум жалостливый взгляд, полный обиды. — А ты даже не спросила, как они поживают… Между прочим, для приличных дам это обязательная часть этикета! Спрашивать про погоду и цветы, — уголки его губ едва дрогнули, растягиваясь в ухмылку. — О, прости! — наигранно воскликнула Блум, взметнув брови настолько высоко, что сморщился лоб, и приложила руку к сердцу, при этом широко распахнув глаза, как будто бы забыла действительно нечто очень важное. — Как поживают твои розы, господин начальник безопасности, — и каждое следующее слово все тверже и острее, как будто с острых зубов капает змеиный яд с тихим шипением, — он же тайный садовник, он же, судя по всему, еще и придворный шут, переодевающийся в свободное время? — Придворный шут? — Скай приподнял бровь, сложив руки на груди и хмыкнув. — Это жестоко. — А затем уголки его губ вновь подпрыгнули. — Я предпочитаю звание «непризнанный гений перевоплощения»! — Непризнанный? — Блум приподнимает бровь под стать ему. — Да гвардейцы чуть ли не на карачках уползли от тебя в темный угол коридора, — с закатанными глазами, брезгливо приподняв верхнюю губу и скривив нос. — Так что с признанием у тебя все в порядке, — съерничала она, явно приукрашивая. — Это не признание, — отмахнулся Скай, поморщившись. — Это профессиональный страх. Они боятся не меня, а того, что я могу рассказать графу. А граф, знаешь ли, умеет задавать неудобные вопросы. — Например? — Например: «Скай, почему лучшие гвардейцы Империи пугаются тени и пропускают подозрительных красоток в закрытые коридоры дворца?». — Во-первых, — хмыкнула Блум, гордо задрав голову, — я не подозрительная. Во-вторых, не красотка, — лицо ее мгновенно исказилось брезгливостью. Лоб сморщился, брови пренебрежительно подпрыгнули. Фу, как омерзительно звучит! Как будто ее завуалированно назвали продажно девкой, только в более изощренной и "приличной форме". — А в-третьих… — А в-третьих, — перебил ее Скай, — мы идем по этому коридору, потому что вы, — специально выделил это слово и ткнул в нее пальцем, — решили заняться шпионажем в свое нерабочее время. А могли бы, между прочим, еще час назад сидеть у камина… — Может еще и книгу читать? — чуть ли не в голос рассмеялась Блум, лишь испуская глубокие смешки с губ, уголок которых слегка приподнялся. Если честно, Блум еще с первой их встречи подозревала… Даже не так. Она не дура и всегда знала, что именно обозначает у мужчины такой взгляд. И он сейчас ей будет что-то затирает про книжки? Пф, нашел дурочку. — Очень смешно, — Скай закатил глаза, не замечая (либо делая вид, что не замечает, что вероятнее всего) вульгарного подтекста. — Я, например, читаю философские трактаты. Очень полезно для расширения кругозора, — поучительным тоном добавляет он, деловито сцепив за спиной руки в замок, дескать нечего его подозревать и уж тем более уличать во всяких непристойностях. Ты посмотри на него, Просто Божий Агнец! — Философские трактаты? — Блум на мгновение задумалась, а взгляд хитро блеснул с новым интересом. Губы ее вдруг плавно растянулись, глаза повеселели в лукавом прищуре, и неприкрытый, дерзкий, упрямый смешок вылетел с пухлых губ. Ох, знали бы вы, как тяжело ей было сдерживать хохот! — И что же пишут философы о девушках, которые путаются под ногами у начальников охраны? — делая шаг к мужчине, вдруг произносит Блум непривычно глубоким, чарующим и завлекающим своим бархатом голосом с самой милой и прекрасной улыбкой. И речь ее вливается в уши, словно журчание реки. — О, много чего, — заговорщически протянул Скай, не в силах отвести взгляд, и в его тоне, несмотря на все попытки сохранить легкость, проступила хрипловатая, сдавленная нотка. — Например, что такие девушки — либо большая удача, либо большая проблема, — приняв резкую смену настроения Блум за хороший знак, мужчина растянулся в радостной триумфальной улыбке, и даже слегка расслабился. — Я пока не решил, к какому лагерю тебя отнести. — А ты подойди поближе и реши, — томно, под стать ему произносит Блум, запрокинув голову, и губы ее в ответ растянулись в плавной, манящей улыбке. Скай шагнул, почти вплотную, почти полностью уничтожая меж ними расстояние. Мужские пальцы обхватили ее руку, медленно, не разрывая пристального зрительного контакта, глаза в глаза, поднося тонкую кисть к губам. И в его взгляде, в этом прищуре, в этом опасном, пульсирующем огне заплясали такие искры, что у Блум сердце неожиданно пропустило удар, а где-то в глубине живота разлилось тягучее, обжигающее тепло. — Осторожнее, — почти спускаясь на шепот, тихо произнес он, невесомо прикасаясь губами к тыльной стороне ее ладони. — Я могу решить, что ты — удача. И тогда от меня будет не так легко отделаться. — А я, может, и не собираюсь, — выдохнула Блум. Она склонила голову набок, сузив глаза в хитром, лисьем прищуре, неотрывно следя за каждым его действием. — Ты, знаешь ли, единственный человек в этом дворце, который мне хоть немного симпатичен. Ну, после Рокси, и Маргарет, конечно, — легкое, едва заметное движение подбородком, короткий кивок в сторону Рокси, на деле же — отрывистый жест, который все это время ждал пристальный взгляд фиалковых глаз. Рокси вздрогнула, но не проронила ни звука, только сделала крошечный шаг, в тень, готовясь к броску. Все это время она стояла совсем рядом, прижимая ладони к груди. Щеки ее горели ровным, равномерным румянцем, а взгляд метался между Блум и Скаем, не решаясь остановиться ни на одном, дабы ничего не упустить у другого. Когда Скай положил руки на плечи Блум, Рокси замерла, превратившись в статую, и все ждала от нее хоть малейшего намека, внимательно ловя каждое движение. Когда он заговорил этим своим низким, вкрадчивым голосом, Рокси даже растерялась, но поняла, что все идет по выстроенному плану. Наверное… Честное слово, у нее скоро будет сердечный приступ! Поэтому сейчас медленно-медленно, почти крадучись, дабы не привлекать к себе внимания, Рокси начала отползать в сторону, исполняя свою часть плана. — Значит, после Рокси? — усмехнулся Скай, и в его голосе вновь проступило наигранное разочарование. — Это удар ниже пояса. Я старался, розы тебе показывал, по секретным коридорам провожал, гвардейцев разгонял, а ты меня даже в первую тройку не ставишь? Он наклонился еще ближе, и Блум ощутила его дыхание на своей щеке — горячее, прерывистое. Хотел напугать? Зря. И не таким пуганные. — В первую тройку ты входишь, — великодушно протянула она, однако подойти ближе ему не дала, остановив мужчину легким взмахом кисти, за которым последовал неожиданно твердый толчок, вынудивший Ская отступить назад. — Но с испытательным сроком, — строго проговорила Блум, выставив перед ним указательный пальчик. — И что я должен сделать, чтобы его пройти? — легкий прищур и ярый интерес в голубых глазах. — Для начала можешь рассказать, как тебя угораздило работать на Валтора. — Блум стоит с гордо выпрямленной осанкой победителя и с гордым спокойствием. — Уж прости, но не похож ты на человека, который продается за золото, — кивнула она на его явно дорогой костюм, — своего, видимо, предостаточно, — усмехнулась она, по-змеиному плавно ведя головой. — А кто сказал, что я продаюсь? — усмехнулся Скай в ответ. Лицо его по-прежнему серьезно, но уголки губ опущены вниз. — Я служу. Это разные вещи, — просто пожал он плечами. — И в чем разница? — Продаются те, у кого нет выбора. А я выбираю сам. Тем более когда-то я спас Валтору жизнь. В качестве благодарности граф и предложил мне пойти к себе в поместье. Меня все равно забрали бы на службу. А здесь я и отслужил по закону, и выбрал престижную работу, которая позволяет мне, скажем так, быть в курсе событий. И иногда помогать тем, кому нужна помощь, — а затем губы его изогнулись в хитроватой улыбке. — Например, тем, кто слишком громко топает, пробираясь к тайным совещаниям, и щеголяет босиком, скрываясь от графа. Однако в следующее мгновение, внутри мужчины вспыхнуло какое-то странно, настораживающее ощущение. Предчувствие, чуйка, да как угодно. Он вдруг напрягся всем телом, каждой мышцей, от позвоночника до кончиков пальцев, встрепенулся и замер, не отрываясь от таких манящих голубых глаз. Его левая бровь едва заметно дернулась, мощная спина, казалось, стала еще шире, а плечи расправились. Судорожный поворот головы, и резкий разворот мощного тела, реагирующего быстрее, чем мысли. Скай почти отскакивает в сторону, в попытке увернуться. — Отойди от канделябра! — воскликнул он, рефлекторно прикрывая голову руками, ставя блок. Скай проскользил под замахнувшейся рукой Рокси. Тихий лязг и скрежет тяжелого золоченого канделябра о каменный пол. Опешивший мужчина широко распахнул полные недоумения голубые глаза, точно не веря в реальность происходящего, медленно, очень медленно опустил руки, как перед диким зверем на охоте, дабы не провоцировать его. — Ой, — глупо улыбнулась Рокси, поспешно пряча руки за спину, будто это могло скрыть следы преступления. — Выскользнул. Выскользнул… Скай медленно перевел взгляд с нее на канделябр, все еще лежащий на полу и зловеще поблескивающий в полумраке. Потом снова на Рокси. Потом на Блум, которая застыла с самым невинным видом, какой только можно было изобразить, и даже для пущей убедительности пару раз взмахнула ресницами. До него медленно доходило осознание. Он — начальник, как бы это смешно сейчас ни звучало, отвечающий за охрану, крепкий мужчина, в конце концов, прошедший не одно боевое учение, не одно сражение и специальное боевое обучение, человек, от одного имени которого гвардейцы вытягиваются в струнку и трясутся, как осиновые листья, — только что едва не был позорно вырублен канделябром. И двумя маленькими хрупкими девушками, одна из которых пять минут назад лепетала: «Я тихо, как мышка», а другая, подобно сирене, соблазняла сладким томным голосом и взмахом густых ресниц. Сердце, пропустив удар, снова забилось — и забилось где-то в горле, отдаваясь глухой, пульсирующей болью в висках. Судорожный импульс, только что подстегнувший его на рефлекторный уклон, схлынул, оставив после себя странное, пьянящее опустошение. И тогда он понял. Его провели. Ловко. Красиво. Профессионально. Даже изящно. Две девушки, которые еще минуту назад дрожали перед гвардейцами, а теперь смотрят на него с выражением, которое он не мог однозначно определить, но точно знал — это не раскаяние, уж скорее плохо скрываемое торжество. Хотя, признаться честно, он ожидал увидеть в их глазах именно раскаяние, или хотя бы испуг. Но вместо этого на кромке зрачка Блум плясали черти, отражаясь лукавыми искрами, а Рокси откровенно сияла, как кот, который смог утащить сметану прямо из-под носа хозяйки. Подумать только, иронично усмехнулся про себя Скай, она определенно собой довольна. Он провел рукой по лицу, массируя переносицу большим и указательным пальцами, будто пытаясь стереть с него остатки потрясения, и только тихая, сдавленная усмешка выдавала, что внутри у него все переворачивается от восхищения и едва сдерживаемого хохота. — Кто бы мог подумать, — пробормотал он себе под нос, качая головой, — насколько обманчива внешность. Вы — невыносимы, — выдохнул он, и в этом выдохе не было обиды. Было признание поражения и полная капитуляция. А еще в нем промелькнула тонкая язвительная мысль о том, что с одной стороны, ему даже жаль Валтора. А с другой — не даром говорят, все воздается по заслугам. — Не делай трагедии, — лениво отмахнулась Блум, будто ничего особенного не произошло. — Всего лишь оглушили бы. Ненадолго. — поспешила она добавить, пару раз взмахнув ресницами, точно успокаивая и намекая, что зря он так разнервничался. — Всего лишь оглушили бы, — эхом повторил Скай, с ужасом осознавая, что его все больше забавляет эта перспектива. — Как обманчива природа… — Сказал ежик, слезая с кактуса, — насмешливо закатила глаза Блум. А затем повернулась к Рокси, и на ее губах расцвела наставническая улыбка, на что та с энтузиазмом закивала, готовясь внимать. — Рокси, солнышко, ты слишком низко взяла. Нужно чуть выше бить, тогда бы он точно отключился. — Скай, который только начал приходить в себя, снова замер. — А если бы попала? — осторожно поинтересовался он, все же пытаясь достучаться до их благоразумия, и даже для пущей убедительности нахмурил брови. — Не отвечай! — перебил он Блум, явно готовящуюся сказать какую-то колкость, на что она недовольно насупилась. — Так! — командным тоном воскликнул Скай и резво подхватил Рокси за плечи, переставляя ее к Блум, чтобы обе были в поле его зрения. — Никаких канделябров, никаких ваз, — строго пригрозил он указательным пальцем, — никаких колющих, режущих и бьющихся предметов! А ведь когда ему рассказывали про последнее похождение Рокси с вазой, ставшей на защиту ее чести буквально на последнем балу, Скай искренне хохотал, представляя всю эту забавную картину. Кажется, он насмешливо и со скепсисом что-то говорил про мужскую глупость, самонадеянность и недальновидность? О том, как может хрупкая маленькая девчушка совершить такое… Так вот сейчас он берет все свои слова обратно, ибо теперь ему совсем не до смеха. От одного упоминания вазы Рокси запыхтела, как закипающий чайник на кухне у Маргарет, забавно надув щеки, чем вызвала у Блум тихий смешок с растянутых в полуулыбке-полуухмылке губ, хотя ей ой как хотелось рассмеяться в голос, но она держалась из последних сил вплоть до трясущихся плеч. — Я прошу прощения, — начала Блум со вздернутым уголком губ, с которых опять слетел неудержимый смешок, — а на что ты рассчитывал, зажимая девушку в темном углу коридора? Неужели на то, что, испугавшись гвардейцев, мы с Рокси срочно бросимся искать защиту у крепкого мужского плеча? Особенно того, кто бессовестно врал нам с самого начала? — сказала Блум с небывалым сожалением, почти смахивая слезу, но не удержалась и вновь засмеялась, давя смех глубоко в грудной клетке, кое-как не давая себе разразиться. Скай глубоко вздохнул, и плечи его тяжело упали вниз. Он уже было собирался что-то сказать, но его перебила Рокси, возмущенно уперев руки в бока: — Вот именно, — возмутилась она. — Я, между прочим, девушка впечатлительная! У меня сердце слабое! Я такое без предупреждения не выдерживаю! Незнакомый мужчина зажимает одну из нас в темном коридоре, который до этого водил по саду и еще пять минут назад был садовником, а теперь выясняется, что он — чуть ли не правая рука графа, и гвардейцы от одного его вида вытягиваются в струнку! — Рокси демонстративно скрестила руки на груди и отвернулась, но уголки ее губ предательски подрагивали. Скай приподнял бровь, оценив чрезмерное преувеличение, правдивое всего наполовину, но вовремя себя одернул, ибо эти бестии любое его слово извернут до неузнаваемости. В общем, себе дороже выйдет. — Я понял, — пораженно и покорно выдыхает Скай, возвращая на лицо легкую улыбку, — с вами лучше дружить. — Именно, — утвердительно и на удивление жестко кивнула Рокси. — Ибо кто знает, — загадочно чуть ли ни пропела Блум, приложив указательный пальчик к губам. — Да тут такой полет фантазии! — Например… — задумчиво протянула Рокси, будто уже прицеливается с кровожадной ухмылкой, — например люстра. — Я понял, — покорно повторил Скай, про себя отмечая изящество, с которым ему сейчас угрожают. — Это все, — с нажимом выделила Блум, скептически приподняв бровь, — что мы должны знать? Или есть еще что-то? — Разве что я наследник древнего рода, — спокойно, словно озвучивает уже всем известный факт, ответил Скай. — И копошишься руками в земле добровольно? — присвистнула она. — У каждого свои фетиши, — усмехнулась Рокси, хитро прищурившись, вспоминая увлекательный рассказ с туфлями, на что Блум не смогла удержать ответный смешок. — Богатые жиру бесятся? — Не без этого, — засмеялась Рокси. Скай тяжело вздохнул, вознеся глаза к потолку, аля «Боже, я грешил, знаю! И терпеливо принимаю все посланные Тобой испытания». — Позвольте загладить вину, прекраснейшие из дам, — наконец, произнес он, сдерживая смешок на растянутых в ухмылке губах, и, ничуть не умоляя своего дворянского достоинства, встал между ними, по-джентльменски предлагая обеим взять его под локти. — Я действительно поступил некрасиво, скрыв свое истинное положение. Но, возможно, вы позволите мне искупить эту вину, проводив вас туда, где гораздо безопаснее и уютнее, чем в этом каменном мешке? Там, кстати, есть вино, — тут он забавно заиграл бровями, и добавил уже со своей привычной задорной улыбкой. — Очень хорошее. И, кажется, кто-то из моих людей упоминал, что повар приготовил сегодня что-то невероятное с шоколадом. — Шоколад? — уточнила Рокси, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, вот только хитроватый прищур и лукавая улыбка выдали ее с головой. — Лучший в столице, — серьезно кивнул Скай, как будто лично ручается за его производство. — И вино? — как бы между делом спросила Блум, хотя у самой глаз заблестел в лисьем прищуре. — Из личных императорских погребов! Рокси шумно выдохнула, борясь с собой ровно три секунды. Она перевела взгляд на Блум, и та утвердительно кивнула: «Приемлемо». — Ладно, — великодушно разрешила Рокси, цепляясь ладонью за предложенный локоть. — Но я все еще на вас обижена. Просто шоколад помогает мне думать о прощении, — деловито ответила Рокси, украдкой на него посматривая, отчего Скай беззлобно рассмеялся. — Обещаю вести себя прилично, — заручился он, да с таким серьезным выражением лица, будто присягнул самой Императрице. — Жаль, — протянула Блум с улыбкой, плавно граничащей с оскалом, обнажающей острые белоснежные клыки. — Ибо я совершенно этого не обещаю.

***

— Боже, ваша светлость, — просторная гостиная заливается звонким девичьим смехом одной брюнетки, которая настолько резво обмахивается пушистым веером в цвет своего нежно-зеленого платья, что из прически, украшенной розовыми цветами в тон бантов на корсете, еще больше выбиваются и без того непослушные пряди. Девушка явно полвечера кружилась в танцах, используя каждую минуту своей свежей молодости, и если потекшую краску с расплывшихся бровей ей легко удалось смыть перед тем, как покинуть бальный зал и перейти в одну из гостиных вслед за весьма интересными, назовем это так, людьми, то прическа ее явно была уже подуставшей от этого бурного приема. — Вы такой… Такой… — все никак не могла подобрать она слов, все плотнее и плотнее прижимаясь к мужчине с одного бока, не забывая при этом обмахиваться веером. — Необыкновенный, — мечтательно протянула вторая дама с другого бока, энергично обмахиваясь веером, будто пытаясь взлететь, отчего и ее светлые локоны разлетались во все стороны соломенными клоками, а молочно-голубое платье только добавляло этому образу излишней… воздушности. — Вы так увлекательно рассказываете! Бал в самом разгаре. Часть гостей по-прежнему кружится в танцах и увлечены беседами в главном тронном зале, а часть гостей, разбившись на небольшие компании, заняли вот такие небольшие специально подготовленные для этого комнаты, похожие на эту. Обстановка в гостиной была легкой и даже в какой-то степени воздушной и непринужденной. Во дворце этот зал называют «Зеленой комнатой». В ней царит приглушенный, уютный полумрак, льющийся из высоких окон, что выходили в тихий дворцовый зеленый лабиринт. Здесь не гремели оркестры и не собирались послы. Это было сокровенное пространство, предназначенное для узкого круга: для завтраков в тесном семейном кругу, для тихих бесед и разговоров, не предназначенных для чужих ушей, или же для игры в карты и иные азартные игры. Вся комната наполнена гармоничным умиротворением. Стены, обтянутые светло-зеленым шелком, мягко отражают свет, создавая ощущение прохлады и покоя. Этот тон не был кричащим или ярким — он напоминал цвет молодой весенней листвы, приглушенный временем и отполированный до благородного матового блеска. Главное украшение стен — изящный лепной декор от знаменитых скульпторов. По белому фону, словно ожившие мифы, вьются виноградные лозы, гирлянды цветов и фигуры юношей и девушек в античных тогах. Над камином, выточенным из цельного белого мрамора, покоились барельефы на античные сюжеты. Природа, выточенная в камне, живая, дышащая, словно ты сидишь в беседке теплым летним вечером. Пол выложен штучным паркетом из светлого клена, дуба и красного дерева, в настоящей геометрической головоломке из кругов, квадратов и затейливых переплетений. А в центре комнаты — большой стол, вокруг которого были расставлены легкие стулья и небольших размеров диванчики с изящными гнутыми ножками и спинками, обтянутыми тем же благородным зеленым шелком. Свет, проникающий через высокие окна и отражающийся в огромных зеркалах в тяжелых золоченых рамах, визуально расширяет пространство настолько, что комната кажется больше, а зелень стен — глубже и насыщеннее. Но особую атмосферу создает свет. Днем он струится из окон, мягко и рассеянно, не отбрасывая резких теней, а вечером создается магия, как только зажигаются хрустальные канделябры и их свет, многократно преломляясь в зеркалах и золоте лепнины, превращает комнату в таинственную, живую шкатулку, где каждая деталь играет своими гранями. И вот сейчас, в этой таинственной атмосфере волшебной комнаты, от шума и гама грандиозного бала узким кругом решили отдохнуть знатные дамы и вельможи, попутно собираясь обсудить последние новости, свежие литературные изыски, ну и, конечно же, сыграть пару партеек азартных игр. — Дамы, — уже знакомый нам мужчина в бархатном фиолетовом кафтане, расшитый золотыми нитями, улыбался своей фирменной улыбкой, взяв предложенные слугой хрустальные бокалы шампанского с подноса и по очереди протягивая их раскрасневшимся от смущения девушкам. Тот самый статный, с выточенной осанкой гвардейца блондин, которого наглым образом и, скорее всего, даже этого не заметив, вытолкнул Валтор из танца. Однако тихий скрежет распахивающихся дверей привлекает его внимание больше, чем милое щебетание над ухом. Звук этот оказался настолько резким и неожиданным, что заставил всех присутствующих обернуться, с интересом наблюдая, кто же сейчас войдет в эту райскую обитель. Медовые глаза вспыхнули искрой, едва Скай вместе со своими спутницами сделали шаг. И если с одной мужчина был косвенно знаком, ибо хоть мельком, но слышал о ней или же цеплялся взглядом на приемах, хотя ее имя и так было на слуху, особенно после жестокого нападения на барона, со второй ему помешали познакомиться. Отчего стало еще интереснее. Губы мужчины сами растянулись в удивленной усмешке. Он никак не мог предположить такого везения! Впрочем, интерес вспыхнул не только на лице блондина. Дамы предвкушено зашептались, мужчины вытянулись, окружая новых гостей живым кольцом. — Скай, — вежливо откланявшись перед своими бывшими спутницами, мужчина поприветствовал своего знакомого учтивым кивком головы, — не представишь нас? — но вопрос этот прозвучал скорее для приличия. Мужчина почти сразу же галантно приложился губами к тыльной стороне ладони сначала Роксаны, а затем и Блум, что было совершенно излишне, ибо вполне можно обойтись легким кивком. — Я надеялся, что судьба даст нам еще один шанс познакомиться, — произнес он, и голос его звучал низко и располагающе, без тени придворной фальши, на что Блум ответила сдержанным кивком и наимилейшей улыбкой. А она начинает входить во вкус! — Похоже, мои молитвы услышаны. С приветливо растянутыми губами, под стать своему давнему знакомому, Скай вдруг сделал небольшой шаг вперед, прижимая руки Рокси и Блум ближе к себе предплечьями. Жест мягкий, но в нем чувствуется та самая стальная пружина, что заставляла гвардейцев вытягиваться по струнке. Он не проронил ни слова, не угрожал. Но каждый, кто стоял рядом, вдруг почувствовал, как воздух в гостиной стал тяжелее, плотнее. Это было похоже на то мгновение перед грозой, когда небо еще ясное, но ветер уже переменился, и ноздри щекочет запах свежести. Мужчина в бархатном фиолетовом кафтане усмехнулся уголками губ — не обиженно, а скорее заинтересованно, словно только что получил подтверждение своей догадки. Он медленно, очень медленно, убрал руку, только что касавшуюся пальцев Блум. Подчеркнуто спокойно, почти лениво — как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Но в глазах его, столкнувшихся со Скаем, мелькнуло что-то острое, колючее и явно недружелюбное. — Позвольте предложить вам шампанское, — не дожидаясь ответа, мужчина по-хозяйски щелкнул пальцами, после чего протянул бокалы с игристым, изящно взяв за хрустальную ножку с серебряного подноса практически сразу появившегося слуги. — Неужели старые привычки так трудно искоренить? До сих пор действия опережают мысли? — незнакомец чуть прищурился, но улыбка с его лица не исчезла. Наоборот, стала шире, слаще, опаснее. — Наверное, было бы хорошо сначала представиться дамам, — вскинул бровь Скай все с той же улыбкой на губах, — все-таки, — а затем взгляд его становится жестче, острее, без всякой смешливой легкости, — здешнее женское общество значительно отличается от твоего, скажем так, более привычного. Без имени, знаешь ли, — добавил он почти ласково, — обычно обращаются к тем, чье общество не предполагает знакомства. А эти леди, — Скай чуть склонил голову, и в его жесте проступило что-то рыцарское, почти старомодное, — заслуживают большего уважения, чем твой щелчок пальцами и бокал, протянутый без единого слова, не находишь? В высшем обществе прекрасным девушкам принято сначала назвать свое имя, а уж потом предлагать им шампанское. Блум, стоявшая чуть в стороне, почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. И это было так… Странно? Необычно? Но безусловно безумно приятно. В этих пышных платьях, расписных хоромах она, как бы то странно ни звучало, уже, наверное, привыкла если не к грубости, то к явному пренебрежению, к тому, что ее считают диковинной вещью, трофеем или же каким-то экзотическим зверьком. Она не дура и понимает все отчетливо четко, окончательно не улетая в иллюзии. Но чтобы кто-то — тем более этот насмешливый, вечно улыбающийся "садовник" — вдруг встал на ее защиту всего после одного необдуманного и даже почти незаметного действия, вот так просто, с такой спокойной, безупречной учтивостью, с таким достоинством, которое не купишь ни за какие деньги… Это было неожиданно. И отчего-то перехватило дыхание. Рокси тоже замерла, прижав ладони к груди. Она смотри на Ская и не узнает в этом жестком, властном мужчине того мягкого садовника, что показывал Блум розы. В его словах, в его осанке, в том, как он держал паузу, чувствовалась порода. Та самая, которую не дает ни титул, ни богатство, а только кровь и воспитание. И от этого ее щеки заалели еще больше. Мужчина на миг растерялся. Его пальцы, все еще державшие бокал, чуть заметно дрогнули. Он перевел взгляд с Блум на Рокси, потом снова на Ская — и в его медовых глазах мелькнуло что-то похожее на злость, скорее смешанную с досадой преждевременного разоблачения. — Позвольте исправить ошибку этого вечера, — мужчина с легким, изящным поклоном, взял инициативу в свои руки, игнорируя весьма колкое замечание Ская, оставив его маленьким недоразумением. — Граф Александр де Бомон, к вашим услугам, — представился он, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность человека, чья родословная не нуждается в громких титулах. — А это, — он плавно развернулся, обводя рукой небольшую компанию, что притаив дыхание жадно наблюдала за разворачивающимся зрелищем, — наше скромное общество, которое, уверен, будет счастливо пополнить круг столь очаровательными девушками. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени и наполняя гостиную терпким запахом можжевелового дыма, смешанным с дорогим табаком и тонкими духами. Где-то в углу негромко звякнул бокал, кто-то рассмеялся приглушенно, почти интимно, словно делясь секретом, предназначенным только для избранных. Воздух был теплым, чуть тяжелым от множества свечей, но не душным — приоткрытое окно впускало легкий сквозняк, шевеливший занавески и приносивший с собой ночную прохладу и далекие звуки бала. Александр начал представлять гостей, и Блум, сохраняя на лице восторженное выражение простушки, внимательно впитывала имена, титулы, оценивая расстановку сил, в то время как черные, еле уловимо даже для внимательного глаза вытянутые в миндаль зрачки впиваются, изучают каждого в этом зале. Первым ей запомнился маркиз де Манфьерз — мужчина с голубой лентой через плечо, средних лет, с благородной сединой на висках и аккуратными усами, подстриженными по последней моде. В его осанке чувствуется благородная выправка человека, привыкшего к этой придворной суете. Блум почему-то уверена, что во дворце он бывает часто. Взгляд его кажется рассеянным, с примесью надменности, устремленным куда-то сквозь собеседника. Он кивнул им с той вежливой холодностью, которая граничит с полным безразличием, и помешал кистью бокал, будоража пузырьки и делая глоток. Пустышка, — усмехнулась про себя Блум. — Слишком занят собой и присвоением себе значимости. Совсем иным казался его сосед — сэр Эдвард Монтегер, мужчина с мягким, чуть одутловатым, но лучезарным лицом и небольшим брюшком, которое выдавало в нем любителя хорошей кухни и долгих застолий. Его щеки были румяны, глаза смотрят ясно и открыто, а в уголках губ застыла такая добрая, располагающая улыбка, что казалось — он готов облагодетельствовать любого, кто попросит. Мужчина улыбнулся Блум и Рокси открыто, по-доброму, без тени придворной выучки, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее любопытство. Этот хороший, — смекнула про себя Блум, удерживая губы в легкой улыбке. — Сам того не поймет, а сыграет нам на руку. Две юные дамы, увлеченные рассказами Александра, тотчас же подобрались, увидев новых гостей. Графиня Делакруа — высокая, с томным взглядом и темными локонами, обрамлявшими фарфоровое лицо. В ее манере держаться чувствуется избалованность, привычка быть в центре внимания, но взгляд ее острый, цепкий — она определенно точно уже прикинула, какую выгоду может извлечь из нового знакомства. Баронесса фон Вальдегер — светловолосая, в платье молочно-голубого оттенка, с мечтательной полуулыбкой, которая, казалось, застыла на ее губах раз и навсегда. Она смотрит на мир сквозь призму романтических грез, но в глубине очаровательных глаз, едва заметно, проскальзывает холодный расчет — она определенно знает цену своим мечтаниям и умеет обращать их в выгоду. Акулы в нежной упаковке, — отметила Блум, растягивая губы в ответной приторной улыбке. — Эти продадут за приглашение на лучший прием. Или за кошелек потолще. Они смотрят на Блум и Рокси с тем особым, чисто женским интересом, в котором угадывалось мгновенное оценивание, как это обычно и бывает: соперницы или нет, стоит ли опасаться и можно ли будет обсудить их завтра утром за чаем, а может и кого-то обсудить, но уже с ними. Еще двое мужчин, пожилые, явно утомленные чередой балов и приемов, лишь отмахнулись, возвращаясь к своим бокалам и обсуждению дел поместий на тему урожая, поголовья скота и далее, и далее. Их лица, обветренные и загорелые, без лишнего притворства говорят о том, что они предпочли бы охоту и свежий воздух духоте гостиных, но долг перед титулом и семьей привел их сюда. Они кивнули рассеянно, уже погрузившись в разговор о ценах на шерсть. А сами-то слушают внимательно, — хмыкнула про себя Блум. — Не упускают ни единого шороха. Чуть поодаль, в кресле с высокой спинкой, расположился маркиз дель Кампо. Мужчина в самом расцвете сил, с густой копной каштановых волос, небрежно, но со вкусом уложенных, и живыми, цепкими серыми глазами, которые, казалось, видели все и каждого насквозь. Он не участвовал в общем разговоре, всего лишь высматривал, выслушал и, казалось, скучал, лениво закинув ногу на ногу и вальяжно облокотившись на подлокотник кресла, однако новые гости привнесли вместе с собой долгожданный глоток свежего воздуха. Мужчина смотрел на них так, как смотрит опытный игрок на новую колоду — с пристальным, чуть насмешливым интересом, прикидывая комбинации и взвешивая шансы. В его позе, в его взгляде было что-то от хищника, который еще не решил, стоит ли тратить силы на эту дичь, но уже оценивает, как она будет двигаться. Или же думает, что умеет оценивать. Весьма самонадеянный тип с завышенной самооценкой. Хотя, до Валтора или же, например, того же Огрона ему далеко. Рядом с ним, чуть ссутулившись, сидела его супруга. Красота ее, еще не увядшая, но уже тронутая усталостью, казалась тяжелым грузом а не даром. Опущенные плечи, потухший взгляд, а в уголках губ застыла горькая, привычная складка — след многолетнего молчаливого согласия. Блум хватило пары секунд, чтобы понять это. Она держалась рядом с мужем, но между ними чувствовалась пропасть как между случайными знакомыми, внезапно встретившихся на приеме. Но вот, что возмутило Блум вплоть до стиснутых челюстей, что она не может и даже не желает понимать. Эта прекрасная женщина смотрит на своего мужа как на Бога, как бездомный смотрит на дающего подать господина, заглядывая в рот с благоговением, а он… попусту не замечает ее присутствия. Омерзительно… Кроме них, в гостиной находилось еще несколько человек. Например, двое мужчин, о чем-то негромко споривших у камина, один из которых — высокий, худой, с острыми чертами лица и въедливым взглядом ученого, другой — коренастый, с грубоватыми, но правильными чертами, в котором угадывался военный. Или же молодая пара, чьи тихие, интимные переговоры в углу выдавали недавно заключенный брак или только начавшуюся интригу. Особенно забавно было как она что-то шептала ему на ухо, а он, сдерживая улыбу, делал вид, что внимательно слушает старших. А также еще несколько молодых людей, которых Блум даже не запомнила. Уж больно они были одинаково холено одеты и похожи. В этой компании в основном были одни мужчины. Однако помимо графини Делакруа и баронессы фон Вальдегер, была еще одна женщина, разительно отличавшаяся от юных особ. Весьма привлекательная, с живым, открытым лицом. Держалась она свободно и прямо, без той манерной жеманности, что как раз и отличала светских барышень. Имя ее оказалось сложным и уж больно мудреным — если коротко, как она сама со смешком представилась, Анна де Курсель. Взгляд ее уверенный, на розовых губах играет легкая усмешка, а в глазах — спокойное, выстраданное право на собственную жизнь. Она определенно смотрит на мир свободно, без оглядки на чужое мнение. Не легкомысленная, нет, совсем нет, скорее та, что уже выбрала свой путь и не собирается с него сворачивать. В какой-то мере она напомнила Стеллу. Вот только и их свобода тоже была разной. А все потому, что мадам де Курсель — вдова. И она определенно проживает сейчас свои лучшие годы. Без оглядки, без вечной гонки за приданым, без необходимости угождать. Кто знает, может из женской солидарности, а может из радости, что Рокси все-таки смогла избежать участь, уготовленную ее отцом, чего сама мадам сделать в свое время не смогла, но женщина, оставив бокал, сразу направилась к Роксане с теплой дружелюбной улыбкой и с явной целью поговорить с родственной душой, а заодно провести время в легкой беседе. В то время, как Рокси с натянутой улыбкой отвечала на внезапно плотным сугробом навалившиеся на нее вопросы, Блум улыбалась, кивала, делала реверансы — и впитывала, запоминала, раскладывала по полочкам. Кто с кем, кто на чьей стороне, кто опасен, кто безобиден. Но одно она осознала точно. Из всего множества людей, находившихся в этой комнате, именно эти, что привлекли ее внимание и сыграют ей на руку. О-о, она уже предвкушает, как быстро разлетятся слухи этими же очаровательными дамами, улыбающимися молодыми людьми и строгими седовласыми мужчинами, охотными до сплетен, но упорно прикрывающимися своими титулами и вычурной отстраненностью. И перспективы открывались великолепные. Когда приветственная часть осталась позади, седовласый мужчина, пригласив девушек присесть на мягкие диваны, начал что-то говорить о погоде и последних новостях, а дама в зеленом, графиня Делакруа, с преувеличенным сочувствием принялась причитать о том, что довелось пережить бедной Рокси, на что сама "бедная" Рокси, вжившись в роль, только вздыхала и хлопала ресницами, чем вызывала у Блум едва сдерживаемую усмешку. Но вдруг шею Блум словно опалило огнем. Будто драгоценные камни ожили и стали нещадно жечь кожу, желая оставить на ней свое клеймо. Блум плавно перевела голову и слегка прищурилась по своей излюбленной привычке, встретившись с глазами маркиза, хотя губы ее с усилием остались растянуты в непринужденной легкой улыбке. Мужчина не отвел глаз — напротив, в них мелькнуло что-то вроде легкого интереса, смешанного с насмешкой. Этот не из тех, кто поддается на очарование. С ним нужна другая игра. И Блум ее уже предвкушает. В ней вдруг вспыхнул ответный интерес и даже жаркий, медленно растекающийся лавой по венам азарт. Она отвела взгляд первой, позволив себе легкое, едва заметное смущение — еще один безупречный штрих к роли восторженной простушки. Вот только она поняла сразу, что смотрит-то он не на нее, а на бриллианты на ее шее. А в другом углу гостиной маркиз дель Кампо, не сводя глаз с Блум, поднес бокал к губам и произнес так тихо, чтобы слышал только его сосед: — Интересная девочка. Посмотрим, как она будет играть… Надеюсь, она умеет держать карты?.. Сосед понимающе усмехнулся, переведя взгляд на Блум, но явно понял это по-своему. Маркиз же отпил вина, и в его глазах под стать тем самым манящим бриллиантам, вспыхнул холодный, лихорадочный блеск, который появлялся у него всегда, когда на кону была новая игра. Он уже прикидывал расклад, уже взвешивал шансы, уже предвкушал, как будет снимать колоду, наблюдая за ее реакцией. Рядом с ним жена чуть ссутулилась, и пальцы ее, сжимавшие бокал, побелели. Она знала этот взгляд. Она знала, когда муж находит новую партию, она снова должна следовать за ним, сливаясь с его тенью. Слепо и бездумно… Так же легче, правда?.. Когда взволнованный всплеск и ажиотаж вокруг новых гостей наконец улеглись, компания вновь разбрелась по своим излюбленным местам, уступая диван молодым. Воздух, только что наполненный звоном бокалов и приглушенными восклицаниями, снова стал теплым и располагающим. — И все же я еще раз прошу прощения, — Александр вновь склонился к Блум, и его губы легким, почти невесомым поцелуем коснулись тыльной стороны ее ладони. — Я был настолько ослеплен вашей красотой, что совершенно забыл об этикете. Блум приподняла бровь, пряча усмешку, но краем глаза заметила, как Скай едва заметно напрягся. На первый взгляд он оставался невозмутим — та же спокойная поза, тот же легкий полуприкрытый взгляд. Но пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть сжались, костяшки на мгновение побелели, прежде чем он заставил их расслабиться. Это длилось не больше секунды — короткая, почти незаметная вспышка внутреннего напряжения. — Да, Бомон, — вдруг вклинился еще один веселый, с озорными нотками голос. Молодой человек, чье имя Блум так и не запомнила, склонился к ней с лукавой улыбкой. — Ты всегда был пленником женской красоты. — Он беззлобно хмыкнул и хлопнул нахмурившегося Александра по плечу, словно старого приятеля, которого не грех и уколоть. Затем он перевел взгляд на Блум, и в его фиалковых глазах заплясали озорные черти. Небрежным, но удивительно изящным жестом он запустил белую перчатку в густые черные волосы, вальяжно убирая челку со лба, и подался чуть вперед, понизив голос до заговорщического шепота: — Мне показалось, ваше напряжение вызвано их небольшой перепалкой, — продолжил мужчина, присаживаясь рядом с ней на диван с той легкой, почти братской непринужденностью, которая невольно располагает к себе. В его голосе — ни тени снисходительности, только искреннее, теплое участие. — Будьте спокойны. Они всегда такие. Это их способ… ну, знаете, проявлять привязанность. Они цапаются еще с времен академии, — прикрывшись ладонью, тихо проговорил он, будто поверял Блум страшную тайну, от которой зависела судьба мира, отчего она просто не могла не улыбнуться. — Не обращайте внимания. Для них это привычное дело. — Вы очень внимательны, — под стать ему заговорщическим тоном прошептала Блум, тихо посмеиваясь. — Но только вас по-прежнему что-то тревожит? — галантно улыбнулся мужчина, замечая, как прелестное ее лицо, только что тронутое улыбкой, вдруг становится серьезным. Глаза темнеют как за мутной пеленой, черты становятся жестче, острее. В ее голове роем зажужжали неприятные мысли, от которых ей захотелось поморщиться, но она сдержалась. Ей вдруг стало так… Обидно? Да. Скорее всего именно обидно. — Вы неискренни со мной, — произнесла она тихо, спокойно, как само собой разумеющееся, непринужденно пожав плечами, и в ее голосе зазвучали те самые нотки, заставляющие даже самых опытных лжецов сбиваться с шага. Мужчина искренно удивился. Брови его взлетели вверх, глаза распахнулись с неподдельной, почти детской растерянностью. — Отчего же в вашей прекрасной голове такая несправедливая мысль? — спросил он без тени обиды, только с живым недоумением. Блум тяжело вздохнула, отведя глаза, словно задумалась, а затем, резко взмахнув пушистыми черными ресницами, плавно, величественно и гордо подняла голову, впиваясь темно-синими глазами в широко распахнутые фиалковые. — Были бы вы так учтивы со мной, если бы на мне не было этого платья и этих, — тут она горько усмехнулась, устало вскинув уголки губ и по-лисьи прищурившись, — бриллиантов? — Да, — ответил мужчина без тени колебания. Просто. Твердо. Как человек, который не привык лгать в таких вещах. Однако Блум с тихим смешком разочарованно покачала головой, и в этом жесте было столько горечи, что Скай, наблюдавший за ними со стороны, чуть заметно прищурился, а мышцы его напряглись против воли до твердости камня. — Нет, — с приподнятыми уголками губ просто перебила его Блум. — Я без рода и племени, сударь. Сирота. Простая крестьянка. Чернь, как говорят в ваших кругах. И здесь я оказалась по… не совсем счастливой случайности. — Тогда я безумно благодарен этой случайности! — губы его вдруг широко растянулись в озорной мальчишеской улыбке. — Но позвольте узнать, что же это все-таки за случайность? — Это не так важно, — Блум легко взмахнула кистью, давая понять, что тема эта закрыта. — Тогда я поведаю вам наш страшный секрет, — кивнул он в сторону Александра и Ская, — а вы потом — свой. Идет? Блум приподняла бровь, но в уголках ее губ уже дрожала предательская усмешка. — Идет, — кивнула она, протягивая для пожатия руку. — Мадемуазель, — черноволосый моментально понизил голос, не желая оттягивать интригующий момент, а сразу переходя к сути, и в нем появилась та особая, заговорщическая интонация, какая бывает у людей, которые на минуту забывают о светских условностях, — в Версале за такие истории меня бы выставили за дверь. Но здесь, среди своих, позвольте мне быть честным. Честность — единственная роскошь, которую я не могу себе позволить при дворе. — Он выдержал паузу, давая Блум прочувствовать важность момента. — Знаете, я вижу, что вы смотрите на них как на небожителей. Или как на врагов. А они, между прочим, такие же дураки, как и все мы. Были, по крайней мере. Хотите убедиться? — Вы, кажется, говорили, что вместе учились? — как бы намекнула Блум, вскинув брови, и ее губы тронула любопытная улыбка. — Да, — ответил Александр, его лицо, только что хмурое, вновь озарилось галантной, чуть виноватой улыбкой. — Было дело, — просто пожал плечами Скай, но в его голосе послышались нотки чего-то теплого, почти ностальгического. — Да вы что! — воскликнул черноволосый, театрально распахнув глаза и прижав руку к сердцу, словно слова старых друзей ранили его в самую душу. — Врут они все, прекрасная мадемуазель! Это сейчас они все из себя… Такие строгие, важные, — тут он забавно, уперев руки в бока, по-павлиньи выпячил грудь в преувеличенной карикатуре на их чопорность, на что Блум не сдержалась и тихо рассмеялась, ибо этот спектакль был слишком хорош, чтобы оставаться серьезной. — Мы были неразлучны, — продолжил мужчина, вдохновленный ее смехом. — Боевые товарищи. Всегда и везде! Все доблестные подвиги и грандиозные провалы — все переживали вместе. А потом… — он сделал драматическую паузу, вознеся глаза к потолку, — их укусила какая-то муха. И понеслось! Черноволосый откинулся на спинку дивана, и в глазах его засветилась та особая, теплая ностальгия, с какой вспоминают безумную молодость, когда сила кипела через край, а ум еще не дорос до того, чтобы эту силу обуздать. — Знаете, мадемуазель, — вдруг снова начал он, обращаясь к Блум с той доверительной интонацией, какая бывает только у старых друзей, делящихся секретами так, чтобы этот разговор остался только между ними, пока чопорные старики обсуждают шерсть с видом дела государственной важности, — в юности они были невыносимы. Особенно в паре. Кровь кипела, страсти играли, а рассудок, как назло, отдыхал где-то в стороне. Волочились за каждой юбкой, покоя не давали ни одной хорошенькой барышне в радиусе десяти верст. А однажды… — мужчина вновь выдержал паузу, наслаждаясь тем, как Александр напрягся, а Скай прикрыл глаза рукой, пряча смущенную усмешку, словно заранее зная, о чем пойдет речь. — Однажды их занесло в женский монастырь, — к слову, сам черноволосый с трудом сдерживал смех. — Представьте себе, мадемуазель, святая обитель, где послушницы готовятся принять постриг, дать обет целомудрия и посвятить жизнь Господу. И эти двое… Он не договорил — его прервал звонкий, против воли вспыхнувший почти мальчишеский смех, и Блум, глядя на то, как черноволосый трясется от едва сдерживаемого веселья, с хитрым смешком невольно улыбнулась еще шире. — Георг, ты сам был с нами! — возмутился Александр, но в его голосе не было злости — только паника человека, чьи юношеские грехи вот-вот выплывут наружу. — Я был трезв и выступал в роли голоса разума, — парировал черноволосый, прижав руку к сердцу с притворной обидой и высоко задрав нос. — Между прочим, именно я вас оттуда и вытаскивал. И Скай мне помогал, в то время как ты был почти неудержим! Скай, до этого хранивший молчание, коротко кивнул, и в уголках его губ затаилась легкая, едва заметная улыбка. — И как же вас туда занесло? — не удержалась Блум от едкого прищура. Александр закашлялся, явно пытаясь выиграть время. Георг же, напротив, воспрянув духом, вновь понизил голос до заговорщического шепота: — И не подумайте ничего дурного, мадемуазель, — поднял он палец с нарочитой строгостью, — просто в сумерках, особенно если молодость и вино туманят разум, святую обитель удивительно легко… спутать с местом, где принимают гостей. Архитектура, знаете ли, бывает коварна, — тут он с драматичным сожалением покачал головой. — Особенно при лунном свете, — вот только растянутые в усмешку губы выдавали его озорной характер. Александр издал сдавленный звук, похожий на помесь стона и смеха. — Клянусь Богом, ты этого не переживешь! — выдохнул он, закрывая лицо руками. — Переживу, — хладнокровно ответил Георг. — Я многое пережил за годы нашей дружбы. В том числе и то, как вы вдвоем, с горящими глазами и абсолютной уверенностью в собственной правоте, ломились в келью игуменьи, приняв ее за… ну, вы понимаете, — Блум не выдержала и рассмеялась в голос — звонко, заливисто, совсем не по-светски, но до того искренне, что даже Скай, до этого сохранявший невозмутимость, невольно улыбнулся. — И что было потом? — спросила она, вытирая выступившие слезы. — Потом, — торжественно произнес Георг, цокнув языком, словно глубоко погружаясь в воспоминания, не желая упускать ни единой детали, — были долгие, очень долгие объяснения с настоятельницей, обещание поставить свечку всем святым и пожертвование на восстановление ограды, которую эти двое умудрились сломать в процессе… дезертирства. — Спасибо, что не сказал, как именно мы… отступали, — проворчал Скай, тихо посмеиваясь и устало потирая переносицу большим и указательным пальцами, стараясь, видимо, подобрать более мягкое выражение. И в голосе его слышалась не обида, а усталая покорность судьбе. — Не стоит благодарности, — галантно поклонился Георг, бодро взмахнув черной копной. — Некоторые тайны должны умереть вместе со мной! — гордо приложил он руку к груди. Блум, все еще улыбаясь, перевела взгляд на Александра, который, наконец, убрал руки от лица и смотрел на нее с выражением человека, только что пережившего публичную казнь и каким-то чудом выжившего. И если Александр покраснел, Скай, кажется, впервые за вечер по-настоящему расслабился, откинувшись на спинку дивана и глядя на черноволосого с выражением, в котором смешались благодарность и совсем легкое раздражение. — Ты неисправим, — выдохнул он. — Знаю, — довольно улыбнулся Георг и подмигнул Блум. — Но без меня было бы скучно. А скука, мадемуазель, это единственный грех, который я не готов на себя принять. Веселая атмосфера, казалось, растопила последние льдинки, но не ту холодную напряженность, с которой Александр впивался взглядом в Ская. Остро. Внимательно. С той пристальностью, которая не сулит ничего хорошего. — Вот так, мадемуазель, — завершил свой рассказ Георг, — я, знаете ли, терпеть не могу вранье. Нет привычки, если вы меня хорошо понимаете. Поэтому не вижу смысла возносить себя к святым. Все мы не без греха. А строить из себя праведников и тем более навязывать другим свою безупречность, когда у самого рыльце в пушку… — он поморщился, но тут же вновь улыбнулся. — Впрочем, я надеюсь, смог немного поднять вам настроение и показать, что мы не такие напыщенные, как они, — тут мужчина украдкой кивнул в сторону более старшего поколения с сединой на висках. Рокси, все это время сидевшая возле мадам де Курсель на другой стороне дивана тише воды ниже травы, дабы быть в разгаре разговора с молодой вдовой, но в то же время не упустить ни единой детали этой захватывающей беседы, вдруг шумно выдохнула, словно только что осмелилась вздохнуть. Ее щеки, еще недавно пылавшие румянцем смущения, теперь раскраснелись от едва сдерживаемого смеха. Она прикрыла рот ладонью, но глаза ее, влажные и блестящие, выдавали истинное настроение — в них плескалось то самое, детское, почти запретное веселье, когда смеешься над тем, над чем, казалось бы, смеяться ни в коем случае нельзя. Она переводила взгляд с Георга на Александра, с Александра на Ская, и ее губы то и дело подрагивали, словно она силилась что-то сказать, но каждый раз передумывала, находя удовольствие в самом наблюдении. Александр, поймав этот взгляд, вновь закашлялся, но на этот раз — скорее для того, чтобы скрыть собственную улыбку. Он все еще выглядел смущенным, но в этом смущении только легкая, почти приятная неловкость человека, чьи старые грехи вышли на свет. Признаться честно, Блум оценила этот шаг ее нового знакомого. А ведь она действительно смогла расслабиться. Георг очень умело стер грань, не выставляя себя богатым наследником, а простым человеком с прошлым и ошибками. И тут Блум поняла, почему Скай не пробовал его остановить. Неужели он хотел, чтобы она тоже смотрела на него в первую очередь как на человека, а не как на дворянина? Потому и не пытался его остановить? Блум бросила кроткий взгляд на Ская. Тот сидел с полузакрытыми глазами, и в его позе, в легком, едва заметном изгибе губ читалось то же самое — позволение. Он разрешал этой истории случиться. Он не препятствовал Георгу, не перебивал, не оправдывался. Он просто принимал. И в этом принятии была своя, особая мудрость — или, быть может, усталость? Или, может быть, действительно желание, чтобы Блум увидела его не только в блеске фамильных камней и строгости кафтана, но и в этой живой, человеческой ипостаси, в какой увидела его в первую их встречу в поместье, приняв за садовника. Георг, заметив, что его аудитория окончательно смягчилась, довольно откинулся на спинку дивана и, взяв бокал, поднял его в легком, почти небрежном тосте: — За старых друзей, которые не дают нам заскучать. И за новые знакомства, которые, надеюсь, станут такими же долгими, — он подмигнул Блум, и в этом жесте не было ни капли той нарочитой галантности, которой так славились придворные. Была только непринужденная, искренняя теплота. А затем вдруг подал руку Рокси, легким движением поднимая ее с дивана, и приглашая присесть на свое место. — А вас, милейшая, — и добавил тихим-тихим шепотом, отчего нежный розовый девичий румянец смущения и благодарности опалил ее щеки, — мы спасем! Мне кажется, вы уже достаточно настрадались. — Вы даже не представляете, — выдохнула Рокси, прижимая ладошку к пылающей щеке, — как я рада, что вырвалась. Эта мадам… она, кажется, готова была читать мне лекцию о шерсти до скончания века. Я уже начала забывать, как выглядит человеческое лицо, не покрытое слоем благонамеренности. Всю самую интересную и интригующую часть вечера Рокси без преувеличения была заложницей мадам де Курсель — свободной вдовы и, как оказалось, женщины с железной хваткой, которая явно увидела свою жизненную миссию в том, чтобы просветить юную особу о всех тонкостях жизни свободной и главное независимой девушки, в частности в делах ведения домашнего хозяйства в имении, расположенном не менее чем в ста верстах от столицы. Все лучше, нежели все свои лучшие годы провести за спиной дряхлого старика (ну или же иного представителя мужского пола), полностью находясь в его милости и распоряжении. Признаться честно, в какой-то момент Рокси даже отчаялась. Она кивала, улыбалась, вставляла вежливые «неужели?» и «какая прелесть!», но мысли ее витали где-то там — на другом конце дивана, где Блум, в приятной компании молодых людей, смеялась тем самым смехом, который Рокси знала и любила. И вот, уличив момент, когда мадам де Курсель отвлеклась на подошедшего кавалера, Рокси сделала то, что умела лучше всего — бесшумно исчезла. Она просто растворилась среди мужчин и юных леди, оставив мадам, открывшую в себе внезапный талант наставника и просветителя, и ее обсуждения достоинства овечьей шерсти по сравнению с козьим пухом. Но мадам де Курсель, увлеченная новым кавалером, казалось, даже не расстроилась такой перемене событий. Наоборот, вся зарумянилась, засияла, как начищенное праздничное блюдечко. — Вы героиня, мадемуазель, — улыбнулся Георг с учтивым кивком, присаживаясь на подлокотник дивана слева от Рокси, вальяжно закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки. — Не каждый способен выдержать осаду мадам де Курсель и выйти из нее с непоколебимым рассудком. — О, мой рассудок поколебался, — честно призналась Рокси, опускаясь на диван рядом с Блум. — Но я решила, что лучше умереть от любопытства здесь, чем заживо похоронить себя в разговоре о достоинствах камвольных тканей. Блум сжала ее руку — легонько, едва заметно, но этого хватило, чтобы Рокси наконец расслабилась и откинулась на спинку дивана, чувствуя, как напряжение последнего получаса медленно отпускает ее. Идиллия, казалось, достигла своего предела — теплый полумрак, мерцание свечей, легкое вино, согревающее кровь, и приятная усталость от переполнявших эмоций. Но в любой безмятежности рано или поздно появляется трещина. Как раз в тот момент, когда разворачивался план спасения Рокси из плена де Курсель, и веселая атмосфера, казалось, растопила последние льдинки, в глазах Александра, вызывающе устремленных на Ская, все еще таилась горькая, плохо скрываемая обида. Не та, что проходит со временем, а та, что въедается под кожу и гноится годами, сравнимая, разве что, с предательством. Он откинулся на спинку дивана, поигрывая бокалом, и его взгляд, как будто устремленный куда-то в пустоту, приобрел задумчивое, почти меланхоличное выражение. — Что ж, хорошо, что прошлое остается в прошлом, — произнес он, воспользовавшись отвлечением их компании, и в его голосе послышалась та особая, тягучая нота, с которой люди произносят тосты за ушедших. — Некоторые ошибки лучше не повторять, не так ли? Скай, до этого момента сидевший с полузакрытыми глазами, медленно, очень медленно повернул голову в его сторону, не без усилия отрываясь от теплой безмятежной улыбки Блум. В его взгляде не было злости — только та самая ледяная усмешка, которую он обычно прятал за невозмутимостью. Усмешка человека, который слышит притворство за версту и уже давно научился не реагировать на дешевые провокации. — К сожалению, — тихо, но отчетливо ответил Скай, и каждое слово падало в тишину, как капля расплавленного свинца, — кто-то взрослеет, учится, меняется. А кому-то так и не удается вырваться из привычного, даже спустя столько лет. Все те же обиды, все те же претензии. Только возраст прибавился. До седины пока, все-таки, у тебя еще есть пару годков. Александр усмехнулся, но усмешка его была кривой, невеселой, которая обычно появляется на лице человека, когда его ударили по больному месту, но он скорее умрет, чем продемонстрирует это. Мужчина сделал глоток вина, явно собираясь с мыслями, а затем, поставив бокал на столик с тем особым, почти театральным звоном, который должен был придать его словам вес, вскинул голову. В его позе, в его взгляде, в том, как он чуть прищурился, чувствовалась откровенная, почти вызывающая провокация. — А скажи-ка мне, старый друг... как оно — работать под генерал-адмиралом? – протянул Александр, наслаждаясь каждым слогом, будто пробовал на вкус дорогое, но давно прокисшее вино. — Неужели не тяжело? Постоянно бегать, выслуживаться, ловить каждое слово... - Он сделал паузу, задумчиво вращая кистью, и в его глазах заплясали недобрые, мелкие огоньки. Он наконец нащупал слабое место и собирается бить наверняка. — Хотя, прости, — развел он руками, изображая притворное раскаяние, — я забыл, что у древних родов теперь другие заботы. Не всем же повезло сохранить состояние, как моему семейству. Некоторым приходится... прислуживать. Александр особливо выделил последнее слово, вложив в него столько яда, сколько мог. Рокси, сидевшая рядом, напряглась, чувствуя, как воздух между мужчинами сгущается. Георг, напротив, откинулся на спинку дивана и приготовился наблюдать, чтобы в любой момент разнять их. Скай не дрогнул. Ни единый мускул на его лице не выдал, задел ли его этот укол. Только улыбка стала чуть жестче, а голос — ровнее, спокойнее. Он давно научился не реагировать на пустое высокомерие. — Прислуживать? — переспросил он мягко, с легким наклоном головы, и в этом движении было столько сдержанного достоинства, что Рокси (к слову, не только Рокси) невольно залюбовалась. — Это интересное слово. Я бы сказал — служить. Но ты всегда путал эти понятия, Александр, — окончательно убедившись в том, что они уже привлекли своими давними разборками всеобщее внимание, Скай, решив идти до конца, сделал паузу, давая словам осесть, и продолжил. Голос его стал чуть тише, но оттого только весомее. — Для тебя служение — это унижение. Для меня — честь. Видимо, потому твоя родословная и не дает тебе покоя — все боишься, что кто-то вспомнит, сколько раз твой дед проигрывал моему в карты. Или как твой отец пытался купить место в Сенате, а его выставили вон. — Скай подался чуть вперед, и голос его, все такой же ровный, приобрел едва уловимые, режущие нотки, в то время как Александр побледнел вплоть до сжимающихся челюстей. — Я работаю, Бомон. Я создаю свое имя и свое состояние. Своими руками и своей головой. А ты… — Скай развел руками, и в этом жесте было столько спокойного, почти отеческого снисхождения, что это было страшнее и оскорбительнее любой брани, — ты живешь на всем готовом. На том, что нажили твои предки, пока мой отец проигрывал твоему в карты, надеясь, что удача его отца перейдет к нему по наследству. Наивно и опрометчиво, не спорю. Однако какова ирония, не находишь? Ты презираешь меня за то, что я служу, а сам уже десять лет не сделал ни одного вдоха без оглядки на отцовскую казну. В повисшей тишине было слышно, как потрескивают свечи в канделябрах. Георг, до этого сохранявший нейтралитет изо всех сил, вдруг хмыкнул и покачал головой, но вмешиваться не стал, наоборот натянув лучезарную улыбку, поскорее постарался предложить дамам легкого вина, дабы разрядить и без того накаленную обстановку. Ибо знал, что бесполезно. Фитилек загорелся, и его не потушить. Остается только ждать, пока рванет и все само собой уляжется. — А знаешь, что меня разочаровывает больше всего? — голос Александра прозвучал тихо, но в этой тишине слышалась ответная сталь как при скрещивании клинков. — Не то, что ты стал скучным, и не то, что ты стал правильным. А то… — он сделал паузу, на мгновение сморщившись, как от дольки лимона, и в его глазах полыхнуло чистое презрение, — что ты теперь именно прислуживаешь. — Скай не дрогнул, более того, он остался невозмутимым, только пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть заметно сжались до побеления костяшек. — А ведь раньше я даже завидовал тебе… — усмехнулся Александр, и в этой усмешке не было и тени веселья. — Я называю это предательством самого себя. Тот Скай, которого я знал, которого я уважал, никогда бы не стал чьей-то… тенью. А теперь? — мужчина развел руками жестом, полным горького разочарования. — Теперь ты — пес на цепи. Выполняешь приказы и прислуживаешь, — Александр уже открыл рот, чтобы продолжить, но Георг вдруг демонстративно громко закашлялся. — Ну все, хватит, — перебил он, поднимаясь и хлопая обоих по плечам. — Мы здесь не для того, чтобы выяснять, кто из вас больший идиот. Мы здесь, чтобы прекрасные дамы наконец расслабились и смогли забыться в непринужденной беседе хотя бы на один вечер, а вы… — он обвел их строгим взглядом, который всегда работал в подобных случаях и мог присмирить этих двоих. Но явно не сегодня. — Будете вести себя прилично. Иначе я расскажу им историю про бочку с вином и академическую библиотеку, — мужчина вновь попытался отшутиться, разряжая обстановку. — Ты не посмеешь, — тихо сказал Александр, закатив глаза. — Посмею, — усмехнулся Георг, однако брови его серьезно сведены к переносице. — Я многое могу рассказать. Но не сегодня. Сегодня — перемирие. Вы поняли? — Георг, — вдруг остановил его Скай, — на этот раз не влезай. Вот чего, собственно, Георг и опасался. Та тонкая, едва заметная ниточка, что удерживала терпение Ская, лопнула — беззвучно, почти незаметно, но необратимо. И Скай, и Александр — слишком горды, чтобы позволить событиям идти своим чередом, слишком своенравны, чтобы уступить. Однако в этот раз Александр переступил черту. Георг нахмурился, стирая с лица улыбку. Скулы его заострились до того, что под кожей отчетливо заходили желваки, перекатываясь, как галька под напором ледяной волны. Мышцы напряглись, осанка вытянулась, став еще ровнее и строже, словно он готовился к удару — или сам собирался нанести его. Блум почувствовала, как в ней поднимается знакомая, обжигающая волна несправедливости. Грубо говоря, она уже прикипела к Скаю или же привыкла, сейчас не столь важно, но суть оставалась неизменной. Другой вопрос, считает ли она его своим? Если говорить начистоту, без уловок и самообмана — да. Считает. Но не как матроса, не как подчиненного, а скорее как временного союзника. Блум взглянула на Рокси — та, с наивно распахнутыми глазами, смотрит на Александра с таким искусным восхищением, что никто не заподозрил подвоха. Но в уголке ее губ Блум уловила едва заметную дрожь — короткий, безмолвный сигнал. Так и ей не по нраву, что творится? Затем Блум перевела взгляд на Ская. Она видела, как его пальцы впились в подлокотник, обнажая побелевшие костяшки, где кожа натянулась до прозрачности, видела, как заострились скулы, как в глазах заплясал тот самый опасный огонь, который она уже разглядела в коридоре — огонь сдерживаемой ярости, оскорбленной гордости, которую он не показывал, но которая пылала где-то глубоко внутри. Он держался. Из последних сил. Из чувства собственного достоинства. Из той самой дурацкой, непреклонной гордости, что не позволяла ему опуститься до уровня Александра, ответить ударом на удар, грубостью на грубость. Он держался — и это было страшнее любой вспышки гнева. И тут, словно из тумана, из той глубины памяти, куда она редко заглядывала, всплыли слова матери. Мама… Женщина произнесла их с последним вздохом, сжимая руку Блум так крепко, что хрустнули кости, а глаза ее, уже затягивающиеся смертной пеленой, горели каким-то последним, нечеловеческим огнем: «Чужого не трогай. А свое защищай. Запомни. Это все, что я могу тебе оставить». Блум запомнила. На всю жизнь. Вот только исполняла она этот наказ… своеобразно. Матушка говорила о защите, Блум же, став капитаном, давно усвоила иное: в этом мире выживает тот, кто берет. Все. И свое не упустит, и чужое не пройдет мимо, если оно того стоит. Она — капитан. А капитан, тем более пират, не имеет права быть праведником. Он забирает добычу, отвоевывает территорию, защищает команду — и не спрашивает разрешения у тех, кому эта добыча принадлежала раньше. Мать учила ее не трогать чужого, а жизнь научила тому, что чужое часто становится твоим ровно в тот момент, когда ты протягиваешь руку и берешь. Блум про себя тихо хмыкнула, прикрыв глаза, и в следующее мгновение резко распахивая темные, почти черные вытянутые в миндаль глаза. Играем. Словно почувствовав, что напряжение достигло предела, и его нужно либо разрядить, либо оно разорвет все к чертовой бабушке, Блум вдруг заговорила, захлопав ресницами, изображая полнейшую невинность. — Ах, ваше сиятельство, — воскликнула она, и ее голос вдруг так приятно и так сладко зазвенел, как первый ручеек, что все невольно обернулись к ней. Блум прижала одну руку к сердцу, а другую мягко опустила на сжатый кулак Александра с особенной, почти детской непосредственностью, отчего мужская ладонь моментально смягчилась, рефлекторно и с джентльменской осторожностью сжимая тонкую девичью. — Мне кажется, вы слишком строги, — улыбнулась она самой приторной улыбкой, которую только могла изобразить. А вот Скай, казалось, едва не вскочил. Брови его свелись к переносице настолько, что лоб взволновался глубокими морщинами. Крылья носа разлетаются от тяжелого дыхания. И только тихий отрицательный кивок головы Рокси заставил его остаться в кресле. — На балу, когда этот… как его… ну, который очень важный, — она сделала паузу, явно наслаждаясь всеобщим вниманием, — пытался меня в угол зажать, Скай как появился из ниоткуда! Скай едва не поперхнулся, широко распахнув в искреннем изумлении глаза. Нет, если смотреть в корень истории, она сказала чистую правду, пусть и с умалчиванием некоторых деталей. Очень весомых деталей. Он вдруг кашлянул, прикрывая широко растянувшиеся против воли губы ладонью. Он понял, не без удовольствия смекнула про себя Блум. И оценил. Что, собственно, предало ей еще больше энтузиазма и взбудоражило нутро явно пропадающей актрисы. — Прямо как в любовном романе! — восторженно захлопала в ладоши Рокси, растворившись в мечтательной улыбке. — А вы читаете романы, ваше сиятельство? — обратилась она к Александру, и тот лишь сдержано кивнул. — Там всегда так, — сладко вздохнула она, прижав руки к груди, — опасность, а потом раз! — и герой тут как тут. Только в романах герои обычно князья, графья, всякие принцы заморские, а у нас, выходит, начальник стражи! — Рокси с легкой улыбкой стрельнула глазами в сторону Ская, на что мужчина сдержано кивнул, вот только уголки его губ дрогнули, норовясь выдать его веселье с головой. — Но это даже интереснее, правда? — продолжила Блум, вскинув брови и распахнув в восхищении глаза. — Такой… настоящий, без всяких титулов, а страшнее любого генерала, когда надо! И главное… — тут она вдруг замолчала на полуслове, прикусив губу, как будто только что собиралась сказать что-то неправильное, то, что потом непременно повлечет за собой нехорошие и даже опасные последствия. — И главное, когда видит несправедливость может пойти и на графа… — голос ее неожиданно стал тихим-тихим, едва различимым. Она вдруг вся сжалась, обхватив себя за плечи, и опустила голову, изо всех сил стараясь не рассмеяться и угомонить норовящиеся подпрыгнуть уголки губ. — Вы слишком добры, мадемуазель, — произнес Скай, вот только в его голосе, вопреки стараниям, пробилась хрипотца — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от чего-то иного. Блум заметила, как дернулся уголок его губ, и едва сдержала ответный смешок. — Но, право, не стоит преувеличивать. Я просто делал свою работу. — О, нет, — Блум резко подняла голову и едва не вскочила с дивана, подавшись вперед, и в этих взметнувшихся домиком бровях и больших голубых и таких жалостливых глазах для окружающих на самом деле плескалось живое, искреннее веселье, кое заметно лишь для взбудоражившейся еще больше Рокси и тяжело вздохнувшего Ская, явно не ожидавшего ничего хорошо, но, отдать ему должное, упорно продолжающего исполнять свою негласную роль и, что более важно, без всяких лишних вопросов. — Вы — человек чести! И столько раз подставляли себя, не боясь потерять должность, дабы помочь нам с Рокси! Это… Это чистой воды искусство, — закончила Блум, и в ее голосе, несмотря на легкий, игривый тон, вдруг проскользнуло что-то горькое, что не ускользнуло от внимания окружающих. О-о, как же она старалась чтобы это было именно так! Один Господь знает, как тяжело ей дается не рассмеяться в голос! Да еще и Рокси, умница, добавила интриги, красноречиво поджав губы, будоража даже самые чопорные сердца в этой комнате. Александр, все еще бледный, криво усмехнулся, но в его глазах, кажется, начало проступать что-то новое — не то уважение, не то сожаление. Он перевел взгляд на Ская и тихо, почти неслышно, произнес: — Похоже, я действительно многое пропустил. Скай, встретив его взгляд, коротко кивнул. Не примирительно, нет — скорее, как признание того, что война если не окончена, то хотя бы объявлено перемирие, пусть всего и на один вечер. Сейчас разворачиваются более интригующие и важные моменты, нежели их вражда. — Браво, мадемуазель! Браво! — воскликнул Георг, до этого молча наблюдавший за перепалкой, и вдруг расхохотался открыто, звонко, совсем не по-светски. — Я, кажется, начинаю понимать, почему вы так быстро завоевали симпатии этой компании! — склонил он голову в чистом уважении, ибо роль миротворца, которая обычно лежит на его плечах тяжелым камнем, вдруг по собственной инициативе перехватила эта маленькая и хрупкая девушка. — Но… — Тут мужчина прищурился. — Сдается мне, ваше обещание, поведать нам ответную тайну, напрямую связано с вашими загадочными речами, которые, к сожалению, понимает только Скай. — Скай — истинный рыцарь, каких нынче днем с огнем не сыщешь, — после недолгого молчания, начала Блум, опустив глаза. — А вот те, кто мнит себя хозяевами положения… — Она вновь замолчала, словно подбирая слова, но в этом молчании прозвучало столько невысказанного, что даже седовласые господа, до того оживленно обсуждавшие качество испанской шерсти, отставили бокалы и навострили уши. — Мадемуазель, — Георг подался вперед, осторожно понижая голос до доверительного полушепота, — вы так взволнованны… Неужели кто-то посмел вас обидеть? Вы можете говорить свободно. Здесь все свои. Ручаюсь вам за это, — добавил он еще тише без тени его привычной улыбки. — О, не заставляйте ее, — вмешалась мадам де Курсель, но в то же время в ее глазах заблестело такое жгучее любопытство, что она тут же придвинулась ближе. — Хотя, если вы хотите поделиться, дитя мое… — Да-да, рассказывайте, дорогая, — закивал сэр Эдвард Монтегер, тот самый мужчина с мягким, чуть одутловатым, но лучезарным лицом и небольшим брюшком. — Люблю, когда страсти кипят, а вино льется рекой. Продолжайте, мы все во внимании! — Я видел, как вы входили в бальный зал под руку с генерал-адмиралом, — почти перебивая, подал голос маркиз де Манфьерз, единственный мужчина с голубой лентой через плечо в этой комнате. Он хмыкнул с таким видом знатока, будто его подозрения только что подтвердились самым блестящим образом. — Все-таки Валтор — тот еще подлец, как я погляжу! Имя упало в тишину, как камень в стоячую воду. Круги пошли во все стороны. Вокруг дивана образовалось живое кольцо — все, кто был в этой комнате, замерли в ожидании новых сплетен. Одна из слишком впечатлительных юных особ, которых Блум про себя прозвала "акулы в кружевах", с кукольными чертами лица и огромными наивными глазами, вдруг всплеснула руками: — О, Боже! Неужели тот самый граф, который так прекрасно танцует? Но он казался таким обходительным! А эти бриллианты на вас… Я думала, это от большой любви! — Баронесса фон Вальдегер, вооружившись веером, тут же закивала, зашептавшись с молодыми людьми по соседству, и их голоса, сначала тихие, постепенно набирали громкость, подобно небольшой пенящейся волне. — Валтор? — переспросил кто-то из угла. — Тот самый граф, что… — Тот самый, — тихо, но отчетливо произнесла Блум, и в ее голосе вдруг зазвенело нечто похожее на слезы. — Тот самый, который полагает, что все вокруг принадлежит ему, включая людей… — Она опустила глаза, и длинные ресницы отбросили тень на щеки, придавая лицу ту самую трогательную беззащитность, перед которой мужчины всех времен были бессильны.— Вы даже не представляете, — продолжила она шепотом, да настолько проникновенно, что даже у самых черствых сердец защемило в грудной клетке, — как он обращается с теми, кто от него зависит. Приказы, унижения… Он не видит в нас людей, только вещи! Красивые… дорогие вещи, которые должны радовать глаз и беспрекословно исполнять приказы… Сэр Эдвард крякнул, отложил опустевшую тарелку и нахмурился: — Это уже не джентльменское поведение, мадемуазель. Это… это черт знает что! Блум вздохнула — глубоко, надрывно, с таким невысказанным страданием, что все невольно замерли. Вот только, за этим хрупким, почти прозрачным и чистым взглядом, в ее голове текли совершенно иные мысли. Они все здесь, — усмехнулась она про себя. — Седовласые и плечистые моралисты, которые сами не прочь прижать служанку в темном углу. Баронесса, которая осудит, а завтра будет сладко улыбаться Валтору при встрече. Хотя… Эти "акулы в кружевах" разнесут сплетню быстрее ветра, но только потому, что им скучно, а не потому, что им жаль. И маркиз де Манфьерз, который сейчас возмущается с важным видом, уже через час не вспомнит наших имен. Вопреки их чрезмерному возмущению, ничего не изменится. Они разойдутся по своим поместьям, будут пересказывать эту историю за бокалом вина. А Валтору и Огрону — попусту все равно, как капелька грязи на ботике. Их боятся, их уважают, несмотря ни на что, ибо они слишком сильны, слишком богаты и в почете Императрицы. Для всех собравшихся здесь молодые никому неизвестные девушки — лишь развлечение, острое блюдо за скучным ужином. Завтра они будут обсуждать новый налог или нового фаворита Императрицы, а нас даже не вспомнят. Или же тех, кто мог быть вместо нас вчера, сегодня или же может быть завтра. Но хоть так. Хоть исподтишка. Их репутация немного будет подпорчена. Пусть самую малость. Пусть только в этих гостиных, только среди этих скучающих сплетников. Стыдно ли ей? Ни в коем случае! Валтор и Огрон это заслужили. Заслужили каждым своим прикосновением, каждым унижением, каждым своим чертовым пренебрежительным взглядом как на вещь! Единственное, за что ей действительно стыдно — так это за то, как плохо она пока сдерживает довольную усмешку. Мелочно? Да. По-детски? Вполне возможно. Но в глубине ее души, там, где не было места жалости и сомнениям, разлилось скромное, почти неуловимое удовольствие. Удовольствие от того, что хоть так — не в открытом бою, не клинком к клинку, а грязной сплетней, рассказанной вполголоса, — она может их ужалить. Может заставить их имена звучать в этих стенах с оттенком презрения. Может лишить их хотя бы капли того уважения, которым они так дорожат, а они дорожат, несмотря на свои хваленые речи. — А знаете, — добавила она вслух, и голос ее дрогнул с такой искусной натуральностью, что Рокси чуть не поперхнулась от очередного порыва подступившего к горлу смеха, — он даже туфли у меня отобрал! Все до единой, вынуждая ходить по поместью босиком. Он… — Блум прикрыла глаза, словно воспоминание было невыносимым, хотя ей с трудом давалось сдержать ехидную усмешку, — он любит снимать их с меня собственноручно и носить в карманах своего кафтана как трофеи. Я не понимаю, — всплеснула она руками, взмахнув ресницами, — зачем ему это, но мне каждый раз становится так неловко… — Боже мой! Граф что, совсем лишился рассудка? — Графиня Делакруа прижала руки к щекам, и на ее кукольном лице отобразился неподдельный ужас. — Это же… это же неприлично! — Дорогая, — мягко сказала мадам де Курсель, беря ее за руки, — это не просто неловко. Это… это очень странное поведение для взрослого мужчины вы не находите? — Я думала, это просто его причуда, — пожав плечами, невинно ответила Блум, хлопая ресницами. — Он же граф. У богатых людей часто бывают странности, я слышала… Рокси, сидевшая рядом, вдруг судорожно смахнула слезу, ибо ее распирал смех, да настолько сильно, что ей пришлось прикусить щеки. Первый рассказ Блум после их долгой разлуки, когда она швырнула туфли в Валтора с балкона, а тот с невозмутимым видом засунул их в карманы, произвел на нее неизгладимое впечатление и был таким ярким и нелепым, что у нее живот свело от едва сдерживаемого хохота. — Ну же, дорогая моя, — с проникновенным взглядом, полным нетерпения, поторопила ее мадам де Курсель, — что еще он сделал? О-о, дорогуша, много чего! Но Блум всего лишь опустила глаза, вложив в этот кроткий жест столько покорной и даже обреченной нежности, что кто-то из гостей не выдержал и начал промокать глаза платком. — Я… Я не знаю, как сказать… Может, во мне говорит небольшая обида от непонимания… Хотя на самом деле может все было совершенно иначе… — Ну же, говорите! Говорите! — Один раз… — как бы замялась Блум, — граф устроил прогулку к морю. Все было прекрасно, правда-правда! Вот только… — тяжело вздохнула она так, что декольте ее очертилось еще соблазнительнее. — Он приказал снять платье и купаться в одной рубашке у него на глазах, пока он стоял на берегу и смотрел… Но, это, наверное, чтобы я не замочила платье и со мной ничего не случилось, ведь так? — тихо спросила Блум дрожащим голосом, жалобно вскинув брови. Тишина стала звенящей, вплоть до слышимого треска свечей. Сэр Эдвард, замер с открытым ртом и медленно отставил бокал вина, совершенно позабыв о нем, давая волю отцовским чувствам. — Он… он заставлял вас… раздеваться? — выдавил из себя Георг хриплым севшим голосом. К его чести, держался он намного лучше других молодых людей, явно не обделенных фантазией, чьи щеки пылают подобно факелам. — Не полностью, — прошептала Блум, опуская глаза еще ниже. — Только до рубашки. Говорил, что хочет видеть, как я… Мою истинную красоту… — она замолчала, вскинув на него влажные, блестящие, полные страдания глаза, и вдруг закрыла лицо ладонями, не в силах больше держаться. — Не знаю, отчего я разоткровенничалась… О Господи, что я наделала! — Какая же вы еще дитя, — качая головой, прошептала мадам де Курсель, прикрыв блестящие от слез глаза. — Вы просто совершенно устали. И нечего стыдиться, вы поступили совершенно верно, — твердо сказал седовласый господин. — А вот он… он негодяй! — И Огрон такой же? — вдруг спросил Георг с горящими от гнева глазами. Однако Рокси ничего не успела ответить, только опустила глаза и кивнула, когда мужской бас ее перебил: — Само собой! Два сапога пара! — хмыкнул еще один седовласый мужчина, сложив на груди руки. — Тем более, не забывайте, господа, что Огрон — старпом генерал-адмирала! — Хотите сказать, что он прикрывает преступления графа? — Хах, уверен! Как и в том, что и он позволяет себе подобное непристойное поведение! — Я слышал, — вмешался маркиз де Манфьерз, понижая голос до траурного шепота, — что этот Огрон или Валтор, но явно кто-то из них, во время мореплаванья содержал целый гарем из молодых девушек, которых вывозили из разоренных дворянских семейств. Представлял себя их спасителем, а на самом деле… — он не договорил, но многозначительная пауза сказала больше любых слов. — Подождите, а разве это был не виконт Дерк… — Господа, давайте же придем к порядку! — перебив, всплеснула руками мадам де Курсель. — Дайте уже девочке сказать! — а затем повернулась к Рокси с мягкой материнской улыбкой. — Моя хорошая, не стесняйтесь! Поведайте нам все про этих героев! — Он… — смутилась Рокси, склонив голову, и, как бывает от сильного стыда, тонкими пальчиками начала перебирать складки на своем платье, в то время как хищные до сплетен глаза присутствующих взирали на нее с голодным любопытством. — Вы только не подумайте ничего плохого… — захлопала она ресницами, высоко вскинув брови. — Когда он совсем недавно… спас меня, — буквально выдавив из себя это слово, Рокси не сдержалась и поморщилась, и окружающие сделали свой собственный вывод, начали качать головой, причитая: «Бедная девочка!», «Лишилась отца…», вынуждая ее прикусить язык почти до крови. Но она быстро взяла себя в руки, продолжая свой душещипательный рассказ, а выступившие от слишком сильного прикуса языка слезы только сыграли ей на руку. — Скажем так он иногда заставляет меня делать то, что мне не совсем понятно. Но говорит, что это для моего блага, и я… я просто делаю, как он велит, потому что боюсь ослушаться. Он такой сильный, такой властный… А я всего лишь сирота… У меня никого нет, — тут она пожала плечами и попыталась улыбнуться дрожащими губами. — Милейшая, не стесняйтесь, конкретнее! — пробасил кто-то в жгучем нетерпении. — Он… — Рокси вновь опустила глаза, и ее щеки залились краской — настоящей или наигранной, сейчас даже ей трудно понять, ибо все это до безумия смущает. Ее с детства учили что подобные темы — табу и позор хуже смерти. Еще полгода назад она и подумать не могла, что когда-то, да даже в шутку, осмелится на такое! Но отступать уже некуда. Надо идти до конца! — Он заставляет меня сидеть у него на коленях, когда приходят гости. Говорит, что я должна быть послушной и радовать его друзей. А я не понимаю, зачем это нужно. Просто сижу и улыбаюсь, как он велел. Но мне каждый раз так стыдно… Особенно когда мужчины смотрят на меня каким-то странным взглядом. Мадам де Курсель схватилась за сердце. Седовласый господин побледнел и сжал кулаки. А Рокси наконец выдохнула. Веселье победило страх и смущение. Более того, именно сейчас она поняла Блум как никогда! Сейчас перед ней сидят раскрасневшиеся как сваренные раковые шейки мужчины, чье воображение явно играет злую шутку. Это действительно забавно вот так поменяться ролями! А то они обычно какие? Все из себя! Пошлят и смущают девушек на балах. Признаться честно, ее прям-таки распирает от удовольствия и ощущения, что сейчас — она хозяйка положения! Рокси почувствовала себя свободной. От предрассудков, чужого мнения и каких-то общественных устоев. Она вдруг поняла, что нет никакого смысла что-то строить из себя, соответствовать чьим-то ожиданиям и казаться лучше, чем ты есть, всю жизнь поддерживая этот изнурительный образ. Зачем? А ведь вместо того, чтобы жить и наслаждаться каждым мгновением, мы судорожно заботимся о том, а что же подумают остальные? Как посмотрят? И, Господи, что же они скажут?! И только сейчас Рокси задумалась. А действительно, зачем? Все равно, каждый, каждый!, грешит, несмотря на праведные речи, и уже сегодня вечером, когда все разъедутся по своим поместьям, кто-то выдохнет и забудет обо всем, что здесь происходило, кто-то начнет приукрашено пересказывать, а кто-то, вдохновившись рассказом, вызовет к себе молоденькую служанку. Всем все равно на всех, кроме себя. — Баронесса, — сказал чей-то мужской голос, дрожащий от гнева, — это не просто стыдно. Это… это унизительно. И эти мужчины, которые на вас смотрят… они понимают, что… — он не договорил, но многозначительная пауза сказала больше любых слов. — Понимают что? — невинно спросила Рокси, хлопая глазами, входя во вкус, да настолько, что Блум поддерживающе сжала ее руку. Не останавливая, а наоборот, будто подначивая. — Я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр. Он просто говорит, что я должна быть гостеприимной. Но… если учесть, что мсье Огрон спас меня и дал кров, разве это плохо? Тем более, раз это единственное, чем я могу отблагодарить его, отныне не имея ни гроша после смерти батюшки… Георг тяжело вздохнул и покачал головой. Воздушные дамы в углу начали возбужденно перешептываться: — Она ничего не понимает. Совсем дитя. А эти негодяи пользуются ее невинностью. — И ведь даже не скрывают своих намерений! Держат девушек при себе, как… как рабынь для утех! — Дети мои, — сказала мадам и голосом, в котором звучала материнская боль, прервала все перешептывания в гостиной, — вы слишком чисты для этого мира. И эти… эти чудовища пользуются вашей невинностью! То, что они с вами делают — это непотребство. Это стыд и срам! — Я… я не знала, — прошептав, Блум опустила глаза, и в этом жесте было столько покорной, обреченной нежности, что юные дамы не выдержали и начали промокать глаза платками. — Я думала, так и надо. Он же граф… Он говорил, что в высшем свете все так поступают… — Никто в высшем свете так не поступает, — отрезал седовласый господин, а Блум едва подавила в себе едкий смешок. — Это ложь. И самая гнусная ложь, какую только можно придумать, чтобы оправдать собственное бесстыдство. — Они же говорят, что заботятся о нас, — робко ответила Блум с искренним недоумением. — Что мы обязаны им за все, что они для нас сделали. Разве мы не должны быть благодарными? — О, дорогая! — всплеснула женщина руками, качая головой, — вы еще пытаетесь и оправдать их! Благодарность — это одно, — твердо сказала мадам де Курсель. — А развращение — совсем другое! А они… Ах, негодяи! Еще и навязывают вам чувство вины! — тут она взяла руки Блум и Рокси, крепко их сжав. — Запомните, вы не виноваты! Выбросьте это из своей головы! Вы не виноваты, что встретили на своем пути таких… чудовищ! Но теперь вы знаете правду, и мы вам поможем! Вот только чем мадам де Курсель собралась им помогать, никто из присутствующих так и не понял, но все отчаянно закивали головами, начав восклицать и охать с воинствующим выражением твердой решительности, с какой генералы на поле боя вопят: «В атаку!». — Мадемуазель, мы верим каждому вашему слову! — басом раздалось откуда-то сбоку. — Я сам видел, насколько граф был невыносим! Не позволял вам танцевать, хотя, попрошу заметить!, при всех открыто проявлял знаки внимания направо и налево, в то время как вас держал после себя… — Да они же не просто тираны! — воскликнул другой мужской бас, и эти слова упали в комнату, как раскаленные камни. — Развращение невинных, принуждение, унижение… Это не опека, это — преступление! Настоящее, чудовищное преступление! — И они называют себя дворянами? — баронесса схватилась за сердце. — Боже правый! Откровенно говоря, начался полный бедлам, шум и гам, от которого у Блум начали ныть виски. Мадам де Курсель уже развернула наступление на новом фронте. Отовсюду чуть ли ни разом слышится: — И как только графу не стыдно! — Такие милые, такие воспитанные девушки… — И он с ними обращается как с… с… — мадам не могла подобрать слова, но ее возмущение было столь искренним, что его хватило бы на целую баталию. И все это — под аккомпанемент сочувственных женских вздохов и возмущенного бормотания седовласых господ, которые, движимые не только чувством справедливости и сострадания, но и, скорее всего, давней завистью, уже мысленно составляли нелестные характеристики на обоих обидчиков, именуя их не иначе как «мерзавцы», «развратники», «исчадия ада» и «потерявшие честь». В какой-то момент, Блум это надоело. — Именно поэтому, — заглушая все возмущающиеся возгласы, она, расплывшись в широкой благодарной улыбке, и бросила быстрый, многозначительный взгляд на Ская. — Я безумно вам благодарна! Если бы не вы… Тут она замолчала, и в этой тишине прозвучало столько невысказанного ужаса, что у присутствующих мороз пошел по коже. Скай, услышав свое имя, чуть склонил голову. Его лицо оставалось серьезным, даже хмурым, вот только Рокси, наблюдавшая за ним краем глаза, заметила, как уголок его губ едва заметно дернулся. Он склонился чуть ниже, будто бы для того, чтобы скрыть выражение своего лица, но на самом деле мужчина изо всех сил сдерживает смех, понимая, что его сейчас попусту дурачат. — Я сделал только то, что должен был сделать любой порядочный человек, — тихо произнес он. — Но, увы, я не всегда могу быть рядом… Однако, — тут он слегка прищурился, уперевшись в подлокотник кресла, и вальяжно закинул ногу на ногу, подпирая кистью подбородок. В то время как левый уголок его рта подпрыгнул вверх. — Теперь я намного пристальнее буду за вами присматривать. Тихо хмыкнув, Блум улыбнулась ему той самой улыбкой, которая могла растопить лед в самом холодном сердце, в то время как в хитром лисьем прищуре по кромке вытянутого в миндаль зрачка заплясали черти. А Скай, поймав взгляд Рокси, едва заметно подмигнул — так быстро, что никто, кроме них, этого не заметил. Тройной заговор определенно удался на славу. Теперь оставалось только ждать, когда ядовитые семена сплетен, посеянные в умах гостей, прорастут и дадут свои плоды. — Господа, — вдруг воскликнул Георг, натягивая на себя беспечную улыбку и поднимая вверх бокал, и его голос, каким-то чудом перекрывший все разом затихшие голоса, зазвенел торжественно и тепло. — Я предлагаю поднять бокалы. За человека, который сегодня, возможно, не совершил ничего героического в понимании романов, но проявил куда больше мужества, чем иные генералы на парадах. За Ская. За того, кто там, где нужно, и в самый подходящий момент. И за то, что в этом мире еще есть мужчины, для которых честь — не пустой звук. За моего друга! Все присутствующие потянулись к бокалам. Скай, чуть склонил голову, принимая тост с тем самым невозмутимым видом, за которым Блум уже научилась угадывать легкое смущение. А может, ей просто хотелось так думать. Бокалы опустели, и тишина наполнилась одобрительным гулом. И тогда Георг, поставив бокал и повернувшись к Блум и Рокси, вдруг сменил тон с официального на почти по-отечески мягкий, даже чуть виноватый, будто извиняясь за весь этот вечер, за всех этих людей и за все, что им пришлось вынести. — Дамы, — сказал он, чуть наклонившись к ним, — я очень хочу, чтобы сегодняшний вечер перестал быть для вас чередой ужасов и мерзостей, о которых вы нам только что поведали. — Он помолчал, подбирая слова, и, тяжело вздохнув, расплылся в теплой улыбке. — Я хочу, чтобы вы расслабились, отвлеклись. Хотя бы на пару часов, пока здесь тихо и безопасно. Позвольте вам помочь забыться. Блум уже собралась ответить что-то вежливое, но успела лишь вложить руку в его по-джентльменски предложенную ладонь. Из угла комнаты, где до этого момента стояла такая тишина, что о его присутствии все почти забыли, поднялся маркиз дель Кампо, приглаживая рукой копну каштановых волос. Он явно ждал этого целый вечер. — Раз уж мы собрались здесь, — произнес он негромко, но с такой интонацией, что все невольно повернулись к нему, — и раз уж нам нужно отвлечься… почему бы не сыграть в карты? В его голосе не было ни капли азарта, скорее спокойная, почти философская констатация факта. Будто он просто предложил налить чаю. Блум заметила, как загорелись глаза у некоторых гостей. Карты здесь явно были не просто развлечением, скорее обычаем. Она слегка коснулась рукава Георга, привлекая его внимание, и, когда он наклонился к ней, прошептала тихо, почти виновато: — Это очень любезно с вашей стороны, но я, к сожалению… — Тут Блум замолчала, но в следующее мгновение сказала совершенно не то, что собиралась, — совсем ничего не умею. И у меня нет с собой денег. — Все-таки выдавила она из себя слова, которые дались ей с неимоверным трудом, не то чтобы от гордости, а скорее от того, что она вообще вынуждена это произносить. На что Георг выпрямился и, не раздумывая ни секунды, мягко, но твердо сказал, еще больше расплывшись в улыбке: — Для меня будет честью, если вы возьмете мои, — он уже потянулся к карману камзола, как вдруг его остановил Александр. — Георг, позволь мне, — он надавил на его руку, вынуждая Георга убрать ее от кармана. Александр сделал шаг к Блум, попутно бросив быстрый, вопросительный взгляд на Ская, на что тот чуть заметно кивнул. После чего, не говоря ни слова, Александр легким движением достал из внутреннего кармана кафтана небольшой кожаный мешочек, перетянутый шнурком. Слегка подбросил его и ловко поймал одной рукой, скорее по привычке, нежели для показательной демонстрации, и аккуратно протянул его Блум. Мешочек глухо звякнул, оседая тяжестью, доверху набитой монетами. — Прошу, примите от меня этот скромный подарок, — улыбнулся он, и губы его еще шире растянулись в плавной и даже умилительной улыбке, когда Блум, явно не ожидавшая подобного жеста, замерла с широко распахнутыми глазами. Она уже хотела было сказать, что не может принять подобную щедрость, и даже подняла кисти в останавливающем жесте. Вот только Александр все с той же умилительной и даже снисходительной улыбкой мягко и осторожно взял девичью руку, перевернув ее вверх, и, не без удовольствия, вложил мешочек и даже, обхватив ее тыльную сторону ладони своей, аккуратно сомкнул пальцы, тем самым демонстрируя, что отказ не принимается. —Я правда не умею играть, — повторила она, но в ее голосе уже не было прежней неуверенности. Легонько сжав пальцы, она ощутила вес мешочка: приятный, основательный и тяжелый. Губы ее тепло растянулись в искренней благодарности, в то время как где-то глубоко внутри просыпается тот самый будоражащий нутро знакомый азарт, который она так старательно прятала за смущенной робостью. Но Георг, заметив эту едва уловимую искру, улыбнулся и повернулся к Рокси, взяв ее за руки. — Мадемуазель, — обратился он к ней почти просительно, жалобно вздернув брови, — вы же не оставите подругу одну за карточным столом? Помогите ей, уговорите ее хотя бы попробовать. — А затем добавил, хитро прищурившись. — Я, кажется, помню… На прошлом балу, пока ваш отец вас разыскивал, — шепотом, словно зная страшный секрет, но ручаясь, что не выдаст его даже под страхом смерти, добавил так, чтобы услышала только она, — до того, как несчастная ваза стала вашим доблестным спасителем… — и продолжил уже привычным задорным голосом и с веселой лучезарной улыбкой, — я видел, как вы играли в покер с пожилыми леди. И, смею заметить, выглядели вы весьма уверенно! — Уговорить? — переспросила Рокси с легкой и на этот раз вполне искренней смущенной улыбкой. Но глаза ее заблестели безудержным блеском. Слегка задумавшись, что было сделано исключительно ради приличия, она коротко кивнула, принимая вызов. — Думаю, это можно устроить! Гости, воодушевленно перешептываясь, почуяв долгожданное развлечение, начали рассаживаться вокруг стола, который выпорхнувшие из-за белоснежных дверей смежной комнаты слуги уже накрывали зеленым сукном и готовили стол к игре. Маркиз де Кампо, устроившись напротив Блум, наконец позволил себе улыбнуться — той самой, едва заметной, кривоватой улыбкой, которая делала его похожим на старого, битого жизнью кота. — Ничего страшного, что вы не умеете играть, — сказал он, не сводя с нее проницательного взгляда серых глаз. — В картах важна не столько память на правила, сколько важна хитрость и острота ума. — Мужчина на мгновение замолчал, и его улыбка стала чуть шире. — А у вас, мадемуазель, я уверен, с этим не возникнет никаких проблем, - слегка прищурился он, но в следующее же мгновение мужское лицо озарилось легкостью и непринужденностью. — Итак, — начал маркиз, и голос его, тихий и вкрадчивый, вдруг стал гипнотическим, как у заклинателя змей. Он взял колоду карт, ловко перетасовав ее с легкостью фокусника. Карты зашуршали, зазмеились в его длинных пальцах, сливаясь в единый поток. — Прежде чем перейти к главной игре, хочу вам дать фору и изучить строение карт на примере простого «Дурака». Блум приподняла бровь, но промолчала. Маркиз усмехнулся уголком губ. — Название обманчиво. Дураком становится тот, кто остается с картами на руках, когда все уже вышли. — Легким движением он раздал по шесть карт на двоих, а оставшуюся колоду положил на центр стола рубашкой вверх. — Правила элементарны. Ходить можно с любой карты. Ваш противник, то есть я, должен ее побить картой той же масти, но старше, или козырем. Если не смогу — забираю все карты себе. Козырь, — мужчина перевернул верхнюю карту колоды и показал всем под интригующие перешептывания, — черви. Они бьют все, кроме старшего козыря. — Он сделал паузу, давая Блум осмыслить услышанное. — Цель — избавиться от всех карт. Первый, кто останется с пустыми руками, выходит из игры. А последний… последний получает звание. — усмехнулся маркиз. — То самое, которое вынесено в название. — Ибо лишился денег? — в ответ усмехнулась Блум уголком губ, склонив голову набок. Ее пальцы уже лежали на сданных картах, изучая их не глядя, на ощупь — жест, который маркиз заметил, но никак не прокомментировал. — Однако, — продолжил он, и в его голосе появилась новая, более низкая нота, — есть одно правило, которое даже в нашем шуточном поединке не писано, но свято, — он придвинулся чуть ближе к столу, понижая голос. — Карты, мадемуазель, не любят пустой игры. Они чувствуют фальшь. Если играть просто так, ради интереса, удача отворачивается. Карты — они как женщины, — вновь усмехнулся он, — им нужно платить за внимание хотя бы символически. Поэтому, прежде чем начать, нужно поставить… например монету. Не для выигрыша. Для уважения. — Маркиз выжидающе посмотрел на Блум, будто по-прежнему сомневаясь, согласится она или же нет. А затем добавил с легкой улыбкой, прикрыв глаза. — Раз уж это наша с вами первая игра, я, как истинный джентльмен, настаиваю на том, чтобы ставку на каждый раунд выбирали вы, мадемуазель. Одна фишка равняется одной монете, все просто. Блум замерла. Блестящий взгляд скользнул к кожаному мешочку, который все еще лежал рядом с ее локтем. Александр, заметив этот взгляд, чуть заметно кивнул, тепло улыбнувшись. Не медля, она ловко развязала шнурок, вытряхнула на ладонь несколько блестящих золотом монет, взвешивая их на руке, будто прикидывая цену. — Надеюсь, карты будут ко мне благосклонны, — тихо сказала Блум, улыбнувшись левым уголком губ. — Не сомневаюсь, мадемуазель. — кивнул маркиз с явным одобрением, и, подняв колоду, добавил. — Тогда начнем! — мужчина судорожно кивнул в нетерпении слуге, дабы тот подал фишки. — Какая ставка? — Что ж, — с легкой, почти незаметной усмешкой, Блум положила две фишки на край стола перед собой, — начнем с двух! Первый раунд прошел стремительно. Блум, как бы нечаянно, сбросила мелкие карты, подставилась под его козырные, но в самый последний момент, когда маркиз уже потянулся забрать безнадежные карты, вдруг выложила старшего червонного валета, в то время как на руках у маркиза осталась лишь мелкая шестерка. — Ваша взяла, мадемуазель, — произнес мужчина с легким поклоном. В его голосе не было ни разочарования, ни удивления, только спокойное, почти удовлетворенное признание. — Поздравляю вас с первой победой! — улыбнулся он очаровательной улыбкой. — Большое спасибо, — Блум улыбнулась в ответ, — что ж, тогда я забираю ваши две фишки! — Значит, правила вы поняли, — одобрительно кивнул мужчина, как наставник своему ученику. — Продолжаем? Но дальше произошло то, отчего по залу шепот прокатился встревоженной кипящей волной: — Да, — кивнула Блум и произнесла с милой улыбкой, пододвигая фишки к середине стола, — следующая ставка — пятьдесят фишек, — так просто и даже легкомысленно произнесла она, под встревоженные перешептывания. Георг, моментально подорвавшись, уже хотел подсказать, что не стоит так делать сразу после выигрыша, и уберечь от фатальной ошибки, на что Александр с по-доброму снисходительной усмешкой, остановил его за плечо, дескать, пусть учится и развлекается, и сейчас Георгу мешать совершенно не следует. Георг вновь тяжело вздохнул, нахмурившись и поджав губы. Все-таки взыгравшее в нем чувство ответственности за юное и, как оказалось, азартное создание, забурлило по его венам вместе с кровью. Но, стиснув зубы, он сел обратно, заняв позицию наблюдателя, и только нервно подрагивающая нога, закинутая одну на другую, выдает его волнение. — А вы азартный игрок, мадемуазель, — поначалу маркиз тоже нахмурился, однако одобрительная ухмылка вновь растянулась на его губах. От удовольствия он даже пригладил копну каштановых волос. Второй раунд, после блистательной победы Блум, на облегчение Георга (да настолько, что тот шумно выдохнул, опустив плечи, а Скай одобрительно кивнул, внимательно следя за каждым жестом маркиза) прошел вничью — карты легли так, что ни один из них не мог взять верх. — Ничья, — чуть прищурившись, маркиз развел руками, признавая равную силу. — Еще раз? Не задумываясь ни секунды, Блум кивнула. Вот только третий раунд стал для нее ловушкой, которую она сама себе и расставила. Увлекшись атакой, Блум пошла с козырей, не проверив остаток колоды, а маркиз, терпеливо выжидавший всю партию, лишь усмехнулся уголком растянувшихся в удовольствии губ, когда, ловко поймав на подсаде, накрыл все ее карты одним единственным, оставшимся у него на руках тузом, и тихо, с нескрываемым удовольствием, произнес: — Вот и настал черед моей победы! — воскликнул он, чуть посмеиваясь, когда в полной тишине карты легли на сукно с глухим, почти похоронным шорохом. Он вальяжно откинулся на спинку кресла, сцепив руки в замок, упираясь локтям в резные подлокотники, и смотрел на Блум с видом кота, который только что поймал жирную мышь, но еще не решил, съесть ее или поиграть — Следующая ставка? — и в легком прищуре серых глазах вспыхнули азартные искры. — Давайте две фишки, — спокойно ответила Блум, и по залу прокатился удивленный шепот. Георг, сидевший рядом, напрягся, его пальцы вцепились в подлокотник кресла. Александр, напротив, расслабленно наблюдал за происходящим, поигрывая пустым бокалом, как будто бы тот был полон вином не меньше, чем на половину. Скай, скрестив руки на груди, чуть заметно покачал головой, но ничего не сказал, только тяжело вздохнул. Партия длилась недолго, буквально несколько минут, протекая ровно и непринужденно. — Поздравляю, вы победили! — улыбнулся маркиз, задумчиво потирая подбородок. — Что дальше? — он явно был заинтригован и даже позволил себе короткий, довольный смешок. — Посмотрим… — Блум пожала плечами, и в зале прокатился новый, более громкий шепот, когда она, не моргнув глазом, придвинула новые фишки. Ее пальцы, тонкие и спокойные, лежали на краю стола, не выдавая ни волнения, ни азарта. Да и сама Блум казалась воплощением безмятежности. — Давайте снова пятьдесят. Тишина, упавшая на гостиную, была такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Все ахнули — разом, словно по невидимой команде, — и комнату тотчас заполнил тревожный шепот, подобный шороху листвы перед грозой. Даже маркиз, видавший виды игрок, от неожиданности захлопал глазами. Кто-то качал головой, кто-то восхищенно цокал языком, но все сходились в одном: эта девушка явно не учится на своих ошибках. Мадам де Курсель, сидевшая в углу, прижала руки к щекам и громко, на весь зал, прошептала соседке, что это чистое безрассудство, но выглядит оно настолько очаровательно, что отказать себе в зрелище невозможно, и вообще девочка явно стала увереннее, и здесь, конечно же, не обошлось без ее материнского участия. Седовласый господин, до этого размеренно в кресле растягивавший бокал вина, вдруг залпом осушил его и подался вперед, не желая пропустить развязку. — Хм, — протянул маркиз дель Кампо с прищуром серых глаз, пряча в уголках губ легкую ухмылку Он задумчиво пригладил каштановые волосы правой рукой, и в его прищуре мелькнуло что-то новое — не насмешка, а нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Любопытно… Ладно, — также неожиданно воскликнул он, после чего взял колоду и перетасовал ее медленно, почти гипнотически, не сводя с Блум глаз. — Мне нравится! Они снова сцепились в короткой, но жаркой схватке: карты летели на стол, козыри били козырей, и за какие-то полминуты они успели разыграть почти всю колоду — карта за картой, удар за ударом, — оставив друг у друга лишь по паре мелких карт, что и привело к ничьей. Маркиз, плавно разведя руками в стороны, с непринужденным смешком заметил, что мыслят они на удивление схоже. — Впервые за долгое время я встречаю человека, который не боится рисковать, — тихо-тихо протянул он, задумчиво потирая подбородок, обращаясь скорее к самому себе, чем к Блум. Однако в следующей партии удача вновь отвернулась от Блум. Маркиз, до этого игравший осторожно, вдруг перехватил инициативу, бросив на стол сразу три карты, и Блум, не имея подходящих козырей, была вынуждена забрать их все, увеличив свою и без того небедную коллекцию. В попытке отыграться, она пошла с мелкой масти, но мужчина, словно читая ее мысли, накрыл каждую ее карту своей, чуть старшей, и в конце концов выложил последнюю — очередного туза, под который у Блум уже ничего не нашлось. Маркиз снова выиграл и даже не стал скрывать своей радости, хлопнув ладонью по столу так, что фишки подпрыгнули, и громко, почти по-мальчишески, воскликнул: — Есть! Ну что, продолжим? — в нетерпении мужчина впился в нее своими искрящимися серыми глазами, и в этом взгляде уже не было ни капли снисходительности, только азарт. Чистый, незамутненный азарт. — Или… что-то не так? Ну же, мадемуазель, не говорите, что разочаровались и утомились игрой. Я ни за что не поверю! — Нет, вовсе нет, — Блум мягко улыбнулась, прикрыв глаза в полном, почти медитативном спокойствии. Длинные ресницы дрогнули, и на мгновение всем показалось, что сейчас они распахнутся — и в них полыхнут знакомые гнев, злоба, обида. Однако этого не произошло. Скорее, выражение ее лица можно назвать сосредоточено покойным. Совершенно неостервенелым, без дикой ужасающей гримасы и оскала, которого так жадно ждали собравшиеся. Да и незачем лишний раз будоражить и кипятить в себе кровь, чтобы глаза застелила пелена бешенства и вдруг вспыхнувшей ненависти, нарочно раздраконенной, полностью затуманившей рассудок, который должен быть холодным и от того практичным. И глаза ее голубые так и благоухают и пышут прежним непоколебимым спокойствием. — Игра ведь только началась. Давайте снова по две? Скай, не выдержав нервного напряжения, поднялся со своего места в неожиданном порыве, решив отойти к камину. Черт знает, что его дернуло, вот только когда началась очередная партия, он, опять-таки поддавшись внезапному порыву, плюхнулся на стул рядом с Георгом и Александром, тяжело вздохнул и устало потер переносицу большим и указательным пальцем. Все трое, не отрываясь, вновь взирали на игральный стол, где разворачивалась партия. Георг нервно дергал ногой, хмуря брови. Александр, напротив, сохранял полное спокойствие, но пальцы его, сжимавшие пустой бокал, побелели, а кисть продолжала выводить рефлекторные круги, будто стакан был полон вина. А Скай… Скай просто смотрел на Блум гипнотическим взглядом, словно пытался передать ей свои мысли — и ждал. Но и в этот раз Блум проиграла. — Кажется, вы все проиграли, мадемуазель, — констатировал маркиз, откидываясь на спинку кресла в полном удовлетворении. Со всех сторон послышались привычные подбадривающие реплики: гости, увлеченные игрой, наперебой уверяли Блум, что она играла достойно и что проигрыш — не повод расстраиваться и вообще стоит учитывать, что это ее первый подобный опыт. Даже баронесса фон Вальдегер, которая еще час назад перемывала косточки всем присутствующим, вдруг прониклась и громко заявила, что Блум просто не повезло, и вообще у нее — талант! Но дальше вновь произошло то, что заставило тишину, подобно туману, окутать каждый уголок комнаты, поглощая любые шорохи. Блум, даже не взглянув в их сторону, повернулась к Георгу с наимилейшей улыбкой, на которую только была способна. И в этой улыбке было что-то от ребенка, который просит еще одну конфету, зная, что ему точно не откажут. — Мой милый друг, ваше предложение еще в силе? — спросила она, отчего брови Георга взметнулись еще выше от полной неожиданности. Признаться честно, мужчина растерялся, да настолько, что сразу не смог подобрать слова, пару раз моргнув. Если вы подумали, что от жадности, то вы глубоко заблуждаетесь. От того, с какой легкостью эта хрупкая девушка бросалась в омут азарта. — Я верну все до единого, обещаю! — все тем же тихим голосом продолжила добивать она. Георг даже смутился от собственного бессилия и тихо хмыкнул про себя, почувствовав неловкость за то, как совсем не по-джентльменски это выглядит со стороны, точно ему жалко дать денег такой очаровательной девушке! Позорище… Во власти смущения и оказавшийся не в силах вымолвить ни единого слова, Георг тяжело вздохнул, смирившись со своей беспомощностью, улыбнулся снисходительно-мягкой улыбкой и, достав из внутреннего кармана кафтана похожий кожаный мешочек, положил его на стол, после чего, все также не пророня ни слова, взял девичью руку и, склонив голову, оставил легкий, подбадривающий поцелуй на тыльной стороне ее ладони. Мешочек глухо стукнул по дереву, и этот звук прозвучал как выстрел в тишине. Это была целая ставка. Рискованная. Инфантильная. Однако выигрышная. Карты легли на сукно, и маркиз, не ожидавший такого поворота событий, замер с широко распахнутыми глазами. По залу прокатился вздох изумления. Кто-то ахнул, кто-то захлопал в ладоши, кто-то просто молча смотрел, не веря своим глазам. Мадам де Курсель схватилась за сердце, а ее соседка, молодая брюнетка с хищным взглядом, что-то неразборчиво, но воодушевленно прошептала. Ножки кресла тихо заскрежетали по деревянному полу, когда Блум неспешно поднялась с кошачьей грацией. Она плавно встала с растянутыми в легкой ухмылке губами и горящими глазами, тихо хмыкнула и проплыла сначала к Александру. — Благодарю, — тихо сказала она, расплывшись в улыбке, грациозно развернулась на каблуках и поплыла дальше. И только когда Блум подошла к Георгу, Александр вдруг встрепенулся, встряхнув головой и распахнув глаза, очнувшись точно от морока, и вместе с глубоким вздохом понял, что его пальцы сжимают свой же мешок с золотыми монетами. — Я же обещала, — просто сказала она уже Георгу, в чьих фиалковых глазах было ярое удивление, восхищение и что-то еще, однако, что Блум предпочла не разгадывать. — Вы удивительная, — на выдохе произнес он настолько тихо, что слышала только она. — Просто удивительная… — Браво! — Маркиз де Кампо не выдержал и медленно захлопал в ладоши. Он поднялся из-за стола, его кресло скрипнуло, и все взгляды обратились к нему. — Теперь я вижу, что вы готовы к более серьезной игре! Блум уже собралась ответить, как вдруг со всех сторон послышались голоса. Скай, подорвавшись с кресла, резко шагнул к ней, на ходу качая головой. Георг поднялся, явно собираясь сказать что-то веское. Лицо Александра вмиг стало серьезным, почти суровым, и брови свелись к переносице вплоть до глубокой морщины. Но отчего-то никто ничего попусту не мог сказать. Слова так и застряли комом в горле, отнюдь не от слабости духа. — Что за игра? — внимательно глядя на него исподлобья сверкнувшими белыми искрами глазами, спросила она, плавно двинув головой по-змеиному. — Игра, в которую я предлагаю сыграть вчетвером. — усмехнулся мужчина, замолчав, давая каждому слову упасть в тишину. И продолжил. — Я, моя жена, вы… и ваша очаровательная подруга, — он подался вперед, сцепив руки в замок, упираясь в него, отчего губы и кончик носа его совсем скрылись. — Заманчиво, — с хитрым прищуром и лукаво растянутыми губами протянула Блум. — Рокси, — с ласковой улыбкой позвала она. А глаз хитро блеснул. — Не хочешь сыграть? — Почему бы и нет, — растянувшись в улыбке, кивнула Рокси. И фиалковые глаза потемнели, заблестели. А Блум едва может сдержать полуулыбку-полуухмылку. Рокси теперь тоже чувствует этот трепещущий запах азарта, этот вкус. И жадное предвкушение. — Мне кажется, это будет поистине захватывающе! — чуть ли ни промурлыкала она, а сама в нетерпении смотрит на Блум. Впервые уголок ее губ приподнялся. Едва-едва. Совсем чуть-чуть. Но не заметить этого было просто невозможно. Слишком яркое, буквально кричащая перемена. Азарт. Один сплошной безумный азарт. Кровь бурлит, кипит. Сердце бьется больно о ребра. Это ведь и есть — жизнь? Когда в полной тишине все четверо уселись за стол, из смежной комнаты бесшумно, словно тень, вышел мужчина в черном камзоле и в таком же черном кафтане, из-под которого выглядывает белоснежная рубашка с длинными кружевными рукавами. Человек этот был средних лет, с благородной проседью редеющих волос, и настолько бледен, что под глазами слишком сильно выделялись темные, словно болезненные круги. Он в целом был весьма худощав, да настолько, что больше напоминал скелет, обтянутой тонкой кожей. Черные пытливые глаза остро впиваются, видимо, по профессиональной привычке, четко очерченные скулы и большой орлиный нос делал его похожим на хищную птицу. Ничего примечательного — на первый взгляд. Дилер. Специально приглашенный, независимый, неподкупный. Однако, судя по тихому перешептыванию и с силой стиснутых почти до скрипа челюстей маркиза, этот мужчина был слишком хорошо известен в этих кругах. — Добрый вечер, дамы и господа, — мужчина кроткими сдержанными кивками сначала в одну, а затем в другую сторону, поприветствовал собравшихся. Голос его был ровным, спокойным, размеренным, и вот, что интересно, не выражавший совершенно никаких эмоций. — Сегодня мы — ваши дилеры и раздающие, — отчего-то заговорил он о себе во множественном числе. — Рад видеть вас в добром здравии, — вдруг усмехнулся маркиз, вот только глаза его недобро прищурились. Ясно одно, что между этими мужчинами тянется давняя история. Может от того, что маркиз, будучи заядлым игроком не гнушающийся и мухлежа, терпел свои главные провалы именно благодаря этому беспристрастному и неподкупному мужчине. А вообще, кто знает, но отчего-то Блум показалось именно так. — Сегодня Ее Величество предлагает сыграть всем в новую игру, — продолжил мужчина, оставив без внимания проявление вежливости, действуя строго в рамках своих обязанностей. К слову, именно поэтому балы Ее Величества славятся на всю Европу. Императрица — сама заядлый игрок и относится к карточным тонкостям с педантичной щепетильностью, отчего все игры всегда проходят на высшем уровне. Поэтому ни на одном императорском балу вы не найдете дворянина без внушительной суммы или толстой чековой книжки, припрятанной в складках платья или во внутренних карманах кафтана. Более того, у Императрицы, как оказалось, весьма богатая фантазия, ибо здесь, в этих стенах, рождаются новые азартные игры, задавая моду во все столичные салоны. — Правила просты, — начал дилер, сцепив за спиной руки в замок, и его голос, тихий и вкрадчивый, вдруг приобрел гипнотическую глубину. — Представьте, что все вы, сидящие здесь, взяли деньги у одного банка. Все вы — должники, и у каждого своя сумма долга, определяющаяся жеребьевкой. Сегодняшняя игра — это ваш общий, коллективный аукцион по ее погашению. Иными словами, ваша задача не просто погасить свой долг, а повесить его на другого, самому выйдя в плюс. — А можно, пожалуйста, подробнее про жеребьевку? — тихо спросила Рокси, застенчиво подняв руку, и, слегка нахмурившись, поджала губы. — С помощью жеребьевки каждый вытянет бумажку с цифрой долга, — продолжил мужчина, сделав жест слугам, которые сразу же выставили на сукно стройными рядами четыре горки разноцветных пластинок, которые при свете свечей заиграли, как яркие конфеты. — Задача — не остаться в конце игры с пустыми руками. И, желательно, приумножить. Все просто… — повторно уточнил он, заметив, как Блум склонила голову набок, изучая фишки. — Теперь перейдем к подробностям, — тут его безэмоциональный голос вновь наполнился силой, зазвучав чуть громче и даже торжественнее. — Игра похожа на известную всем «Teen Patti», но, дамы и господа, будьте внимательны. Всего сорок карт — в игре не участвуют джокер, дама, валет и король. Туз считается старшей картой. Сначала раздающий, то бишь мы, выдаем по одной, которую нельзя показывать остальным, — правой рукой продемонстрировал он карту. — Затем, — он поднял вторую, — мы раздаем еще по одной карте. Ее нужно держать у лба, чтобы остальные ее видели. Одна карта — открытая, и одна — частная. От их комбинации и зависит результат. — Голос его неторопливый, размеренный, почти монотонный, но каждое слово падает в тишину, как камень в стоячую воду. — Пара — две карты с одним числом — самая сильная комбинация, за ней идет совпадение по масти — когда у вас две карты одной масти, но разного достоинства. Если совпадений несколько, то бишь если совпадение по масти сразу у нескольких игроков, выигрывает совпадение с большим числом. Хуже всего, если совпадений нет. В каждом раунде вы делаете ставки фишками. После этого все открывают свои закрытые карты. Игрок с сильнейшей комбинацией забирает все поставленные фишки. Если комбинации равны, банк делится поровну. — Мужчина сделал паузу, давая присутствующим осмыслить услышанное. — А сейчас — самая интересная часть игры. У каждого из вас будет по десять фишек индивидуального цвета. И неважно, сколько фишек выиграно. Победитель определяется по суммарной стоимости выигранных фишек. Стоимость фишки равна одной десятой долга. Долг, как уже мы говорили вам ранее, определяется жеребьевкой, его вы записываете сами своей рукой, как только узнаете. У каждого игрока свой цвет фишки. Таким образом, каждый игрок делает ставки в своих, несоизмеримых единицах. В конце игры все фишки пересчитываются по их реальной стоимости, и победителем становится тот, чья сумма выигрыша окажется больше. — Он замолчал, и тишина стала еще плотнее, да настолько, что, казалось, слышен тихий треск плавящихся свечей. — И последнее, — тут голос его стал чуть жестче. — Мы вам ничем не поможем. Это же относится и к мошенничеству. Все как в жизни. В жизни вы сами виноваты, если поддались обману. Но если мы узнаем о мошенничестве, мы вмешаемся, но на результат это не повлияет. На этом все. Мы желаем вам всем удачи. И вдруг произошло нечто настолько вопиющее, что невольно по позвоночнику проступил холодный пот. Странный мужчина вдруг растянул губы в явно профессиональной неестественно-лисьей улыбке и ловким движением выложил на стол прямоугольники, белой рубашкой вверх, где на обороте каждого значилась стоимость одной фишки, а значит и размер долга. У кого стоимость фишки выше, у того и больший долг. Затем мужчина ловким резким движением сложил прямоугольники в бархатный черный мешок, встряхнул его, демонстративно подняв повыше, чтобы даже у тех, кто сидит в самом дальнем углу залы, не осталось сомнений в его действиях, перемешал и громко объявил: — Вытягивайте, господа! Первой вытянула жена маркиза. Дилер развернул бумажку и торжественно провозгласил, после чего отдал бумажку женщине: — Долг маркизы составляет две тысячи! От услышанной крупной суммы по залу прокатился тихий взволнованный шепот. Затем маркиз жестом пригласил вытянуть Рокси, по-джентльменски пропуская ее вперед. — Долг баронессы составляет пять тысяч! Рокси замерла с широко распахнутыми глазами, едва тонкие дрожащие пальчики развернули бумажку, изначально попусту отказываясь верить словам мужчины. Внутри все похолодело, и кажется, от напряжения по позвоночнику проскользила холодная капелька пота. Ком застрял в горле, который Рокси с усилием сглотнула. А затем по комнате прошел настоящий ураган — встревоженный, почти панический, когда дилер, помедлив, словно наслаждаясь всеобщим напряжением озвучил следующую сумму: — Долг… мадемуазель, — мужчина замолчал на несколько секунд, пытаясь не ошибиться с правильным обращением. Поначалу, он хотел огласить графиня, но… Это было не так, ибо Блум не была в родственных связях с генерал-адмиралом. — … составляет тридцать тысяч! — Как?! — воскликнула мадам де Курсель, испугано прижав ладошки к губам. Скай и Георг замерли с широко распахнутыми глазами, а Александр вскочил с кресла, отчего противный резкий скрип наполнил помещение, когда ножки стула заскользили по полу. И только на Блум этот мерзкий звук не произвел никакого впечатления. Она даже не дернулась, продолжая неотрывно гипнотизировать сумму потемневшими глазами, не в силах оторвать взгляд. — Долг маркиза составляет тысячу! — беспристрастно продолжил объявлять дилер, на что маркиз усмехнулся, не сдерживая тихого, довольного смеха: — Вот это мне повезло! — сверкнул он серыми глазами. — Игра разворачивается очень интересно! — А теперь, — мужчина в черном жестом пригласил игроков вновь сесть на места, — настало время делать ставки, то бишь дать банку гарантию, что вы в состоянии выплатить долг. Рокси прикусила губу, покосившись на вмиг нахмурившуюся Блум. А маркиз тем временем, вытащив из внутреннего кармана своего кафтана чековую книжку своей жены, и жестом, полным спокойной, уверенной силы, поманил слугу. Мужчина во всем белом кивнул, и спустя всего какие-то считанные секунды, вынес серебряный поднос, полнящийся целой горой разноцветных бумажек. Он явно приехал сюда именно с этой целью. Маркиз ждал, жаждал, готовился и вот, наконец, настало его время. — Я весьма старомоден, — подмигнул он Блум с тихой усмешкой, — не люблю чековые книжки, а предпочитаю по старинке. — И добавил как бы заговорщическим шепотом, — можно сказать это мой ритуал на удачу. Деньги, знаете ли, должны манить своей истиной природой. — Баронесса, — дилер, уловивший задумчивость Рокси, обратился к ней в полтона, — поскольку нам известно, что у вас есть счет в банке Империи, способный покрыть любой исход вашей игры, мы предлагаем расписку. Рокси неуверенно покосилась на Блум. Не задумываясь. Рефлекторно. Будто ища поддержки и совета, попутно задавая немой вопрос, они действительно в это ввязываются? Но Блум вдруг улыбнулась ей очаровательной улыбкой и уверенно, без тени сомнения, кивнула. Помедлив еще доли секунды, Рокси вдруг глубоко вздохнула, точно прыгает с обрыва, а не ставит свою подпись. Собравшись с мыслями, она несмело все-таки приняла перо и начала быстро выводить воздушным подчерком заветное "обещание", однако сумму пока так и не прописав. Последний штрих. Резкая завершающая линия. Готово. — Не переживайте, — продолжил дилер. — В случае вашего выигрыша расписка будет нами сожжена. А вы, мадемуазель, — мужчина перевел взгляд на Блум и вопросительно поднял бровь, ожидая ее предложения. Сумма немаленькая, и ждать, что кто-то поручится отдать целое состояние в качестве благотворительности… крайне мала. Но никогда не равна нулю. — Душенька! — вдруг воскликнул сэр Эдвард Монтегер, подорвавшись с кресла с такой резвостью, что его солидное брюшко колыхнулось. — Я оплачу! — и расплылся в по-отечески добродушной улыбке. Признаться честно, Блум замерла, на мгновение забыв, как дышать. Мужчина, заметив явное недоумение и даже некоторую ее настороженность, поспешил объясниться. — Вы только ничего не подумайте! Все чисто и бескорыстно, уверяю вас! — тут в углу послышалось тихое сдержанное кряхтение маркиза де Манфьерз, который не упустил возможности высказаться на этот счет весьма нелестно и даже в какой-то степени грубо, с видом знатока безмятежно поправляя свою голубую ленту. Но сэр Эдвард сделал вид, что не заметил подобного оскорбления, более того, взяв Блум за руки, он продолжил, лучезарно улыбаясь. — Позвольте мне стать вашим покровителем на эту игру. Позвольте хоть прочувствовать, какого это — заботиться о ком-то. Опять же не подумайте ничего дурного, просто я — совершенно один. Всю жизнь я служил, беспечно думал, что семья успеется, и вот, я стар, а скоро буду и немощен, — тут он тяжело вздохнул, поджав в сожалении губы, однако в следующее мгновение они тепло растянулись, — вот и нет у меня ни жены, ни детей. Поэтому, молю вас, не отказывайте старику. Как бы странно ни прозвучало, но Блум неожиданно для себя… растрогалась? Да, скорее всего именно так оно и есть. И, не желая сдерживать свой порыв, поцеловала его три раза в щеки по светской семейной привычке, которой научила ее Маргарет, как-то раз обмолвившись, что одинокие старики и старушки млеют от подобного проявления признательности и нежности. Круглые щеки сэра Эдварда покрылись легким румянцем, и он, вежливо и с особой аккуратностью усадив Блум за игральный стол, незамедлительно и даже как-то уж больно суетливо полез в карман, доставая заветную чековую книжицу под неудержимый блеск голубых глаз, точно опасался, что она вот-вот передумает. Однако… Однако сделать этого сэр Эдвард так и не успел. Двери, до этого плотно закрытые, распахнулись с такой силой, что пламя свечей в канделябрах заметалось, отбрасывая на стены дикие, пляшущие тени. Все взгляды — каждый, до единого — обратились к порогу. Воздух, казалось, загустел, превратившись в вязкую, давящую массу. Тишина, навалившись на плечи, сжимает виски, выворачивает нутро той самой тошнотворной тяжестью, что бывает перед самой отчаянной схваткой. Наиболее впечатлительным даже почудилось, как в воздухе, тонкой, едва уловимой нотой, потянуло гарью и порохом. В центре этого застывшего мира два взгляда схлестнулись. Налитые кровью ледяные огни против острых, почти черных бездн. Глаза в глаза. Долго, словно играли в молчаливую дуэль, где проигрывал тот, кто отведет взгляд первым. И в этой звенящей, готовой лопнуть тишине, разрубая ее, как удар хлыста, раздались тяжелые, неторопливые шаги. — Добрый вечер… — прозвучал низкий, глубокий голос с легкой хрипотцой, от которого Рокси захотелось зажмуриться и отвернуться, но она не могла, словно по велению какой-то странной невидимой силы все продолжала утопать в омуте жестких голубых глаз. Они попусту пленили, удерживали и, казалось, не позволяли смотреть боле никуда, кроме как на него. Огрон сделал глубокий вздох, и когда широкая грудная клетка с выдохом упала вниз, губы его вдруг удовлетворительно растянулись в обворожительной улыбке. Он вдруг заметно расслабился, плечи его облегченно опали вниз, голова вальяжно склонилась набок с легким довольным прищуром, но спина по-прежнему была идеально вытянута, точно струна. От подобной смены настроения теперь сложно сказать, что творилось у него в голове. В отличие от Валтора. Грудная клетка его вздымалась слишком высоко и слишком рвано опускалась. Осанка гордая, величественная, попусту идеальная. Он не спешил — его шаги были тяжелы, размеренны, неумолимы, как бой часов, отсчитывающий последние минуты перед казнью. Темный камзол с серебряным шитьем, безупречно сидящий на широких плечах, сверкающие сапоги, в которых отражался свет канделябров — он выглядит так, будто только что сошел с парадного портрета. Но лицо его… Лицо было бледным, почти восковым, и на этом бледном лице горели глаза — ледяные, пронзительные, полные едва сдерживаемой ярости, которая вот-вот готова прорваться наружу. Он не смотрел ни на кого, кроме Блум. Только на нее. И в этом взгляде читалось все: и гнев, и ревность, и какая-то странная, почти болезненная одержимость. От него все по-прежнему так и искрит силой, бешеной энергетикой и мощью… Все замерли. Это ощущение не дает даже вздохнуть. Как будто кто-то схватил за горло, и каждый понимает, что не может выдавить из себя ни единого звука, даже хрипа. Оно ломает кости, прижимает к земле, как беспомощное насекомое, оставляя после себя только липкую, давящую тяжесть. Два настоящих хищника, чьи имена заставляли трепетать министров и бледнеть губернаторов. Они вальяжно вошли в комнату подобно хозяевам, заполнив ее собой, вытесняя сам воздух. В их поступи была та самая опасная, животная грация, что бывает у короля зверей перед прыжком. Те, кто еще полчаса назад с таким жаром обсуждали мерзости и вопиющие преступления этих двоих, вдруг сжались, будто под дулом пистолета, кто-то побледнел, кто-то судорожно сжал бокал. И каждый чувствовал, как по спине пробегает липкий, животный страх. Однако в то же время и странное, необъяснимое восхищение. Потому что такие люди не просят — они берут, не умоляют, а приказывают. И против их воли можно было лишь бессильно скрежетать зубами. Мадам де Курсель, только что призывавшая защитить «бедных девочек», медленно опустила руки на колени и выпрямилась струной. Баронесса фон Вальдегер, так громко заявлявшая о «таланте Блум» и «несправедливости», вдруг принялась судорожно обмахиваться веером, не в силах вымолвить ни слова. Вот только глаз ее кокетливо блестел. Седовласый господин, который готов был ринуться в бой за справедливость, отставил бокал и бесшумно отодвинулся вместе с креслом на полшага назад. Даже маркиз де Манфьерз, с видом знатока постоянно поправлявший свою голубую ленту, не проронил ни слова, лишь гордо вскинул подбородок, напоминая распушившего свой хвост павлина. Однако были и те, кто не дрогнул, смотря на них прямо, не пряча глаза. Георг, до этого нервно дергавший ногой, вдруг замер, превратившись в статую, лицо его окаменело, желваки прокатились под тонкой кожей, пальцы впились в подлокотники кресла, в то время-ка фиалковые глаза взирали на графа без тени страха, наоборот с холодной, оценивающей неприязнью. Александр, сохранявший полное спокойствие, беря под контроль вскипевшую, как по щелчку, в венах кровь, лишь чуть прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на брезгливую насмешку. Его пальцы, с силой сжимавшие пустой бокал почти до хрустального хруста, даже не дрогнули, в то время как другая рука, лежащая на подлокотнике кресла, сжала его вплоть до побеления костяшек. А Скай… Скай медленно, очень медленно поднялся с кресла, и в каждом его движении появилось то, что Блум уже видела каждый раз, когда он вставал перед графом на ее защиту — решительная готовность к немедленному, возможно, смертельному действию. Мышцы его заметно забугрились, затвердели до твердости камня. Но он стоял и терпеливо ждал, сцепив руки за спиной в замок. Его голубые глаза, холодные и спокойные, пристально следят за каждым их движением, и в этом взгляде было столько же силы, сколько и в их собственном. И Блум, которая сидит с такой привычной и в какой-то степени уже естественной для себя гордой и величественной осанкой победителя. Смотрит на него свысока, слегка вздернув свой подбородок. Она не боялась Валтора. Никогда не боялась. В ее невыносимо прекрасных глазах, однако сейчас холодных и острых как лезвие, не было ни трепета, ни восхищения, которым он грезил, которого так жаждал и страстно желал, было только глубокое, колючее, почти брезгливое… разочарование?! Воздух в гостиной застыл, превратившись в хрусталь, готовый рассыпаться от любого неверного движения на миллионы мелких острых осколков. Что-то внутри больно царапнуло Валтора, заставив нахмуриться еще сильнее. Оскорбленная гордость, уязвленная до самого нутра. Эта девчонка, эта дерзкая, неукротимая девчонка, смела смотреть на него так, будто он был не властелином, а жалким подобием мужчины? Он уже открыл рот, чтобы процедить что-то сквозь зубы, но его ледяные глаза, отчего-то вдруг метнувшись в сторону, наткнулись на другого. Маркиз дель Кампо сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел прямо на него с застывшей в уголках губ едкой, почти саркастической усмешкой, будто он знал о графе все и даже больше, по глупости своей наивно полагая, что тем самым имеет козырь в рукаве. Валтор стиснул челюсти. Этого… человека он знал слишком хорошо. Азартный интриган, опасный, как гремучая змея, — с ним всегда нужно было держать ухо востро. — У нее не будет с ним ничего общего, — процедил Валтор сквозь зубы, обращаясь к самому себе. Голос его, низкий, тяжелый, зазвенел сталью — тем самым зловещим предупреждением, которое заставляло трепетать даже видавших виды генералов. Огрон, до этого момента с откровенным, почти животным упоением пожиравший взглядом Рокси, вдруг встрепенулся. Его глаза, только что горевшие хищным огнем, распахнулись и на мгновение, всего на мгновение, в них мелькнул ужас. Он уже потянулся, чтобы схватить Валтора за рукав, чтобы удержать, предотвратить и пробудить заснувший голос разума, ибо знал, чем заканчиваются такие вспышки. Огрон видел их раньше, и каждый раз за ними остаются только руины и выжженная земля, но черт!, его пальцы сжали пустоту, не успев вовремя среагировать. Валтор не пошел — он рванул к ней, сократив расстояние за три широких, неумолимых шага. Его огромная разгоряченная ладонь сомкнулась на запястье Блум плотным, железным кольцом, одним грубым рывком поднимая ее с кресла, бесстыдно притягивая как можно плотнее к себе. Запястье начинает гореть под крепкой безжалостной хваткой. — Мы уходим, — процедил он сквозь зубы приказ, не терпящий возражений. Ножки кресла противно, режуще заскрежетали по паркету — и в тот же миг Блум всхлипнула. Тихо. Жалобно. По-детски беспомощно. Ее прекрасное лицо исказила гримаса боли: брови, словно ослушавшись ее воли, сдвинулись к переносице в таком трогательном, таком беззащитном жесте, что у любого, кто это видел, разрывалось сердце. Она зажмурилась с силой, скривившись в печальном, обреченном выражении, и сквозь плотно сжатые ресницы выступили слезы — настоящие, живые, хрустальные. Она прикусила губу, и вся ее фигура вдруг стала такой хрупкой, такой невесомой, такой беззащитной, что в гостиной, казалось, перестали дышать. И сердце его пропустило удар. А затем бешено, отчаянно забилось, заколотилось, прилипая к стенкам ребер. Валтор оцепенел, приоткрыв в немом изумлении рот, не в силах сдвинуться с места и сказать хоть что-то. Глаза его, всегда такие ледяные и пронзительные, широко распахнулись. Длинные пальцы, только что сжимавшие ее руку с железной хваткой, вдруг разжались — судорожно, будто коснулись раскаленного железа. Он отшатнулся, сделав шаг назад, и на его лице, на одно короткое, мучительное мгновение, отразилось нечто похожее на ужас. Не панику, нет, а ту самую, леденящую, парализующую растерянность, которая бывает, когда столкнулся с тем, чего никак не мог предвидеть. С тем, что разрушало любые привычные представления. Он не понимал, что происходит. Валтор привык к ее огню, к ее дерзости, глупому, несгибаемому упрямству, твердости в конце концов! Да, он видел ее слабость, временное мимолетное бессилие, но… беззащитной?! И этого секундного замешательства хватило. — Не смейте трогать девочку! — первая подорвалась с кресла мадам де Курсель, резко подавшись вперед, и голос ее прозвучал как выстрел. — Вы, граф, ведете себя отвратительно! Низко! Это не мужское поведение, это… это тирания! Сэр Эдвард, этот добродушный мужчина, вдруг раскраснелся от гнева и тоже шагнул, сжимая кулаки, нахмурив седые брови. — Я такого в жизни не видел! Чтобы при всех хватать девушку, заставлять ее плакать… Вы позорите свое звание, граф! В полном замешательстве Валтор вскинул брови. Моргнул раз, другой, слегка тряхнув головой. А затем нахмурился, собираясь уже что-то ответить, вот только ему не дали этого сделать, отчего брови его взметнулись еще выше. — Вы не смеете так обращаться с ней, — тихо, но весомо произнес Георг от сдерживаемой ярости, вставая в жесткую позицию, скрестив на груди руки и воинствующе вскинув подбородок. — Она не вещь и не ваша собственность. — Даже если она ваша… — Александр запнулся, подбирая подходящее слово. — Даже если она ваша подопечная, — поморщился он как от дольки лимона, явно оставшись недовольным подобранным словом, — это не дает вам права на такое. Валтор переводит взгляд с одного на другого, с каждым словом хмурясь все больше и больше, пытаясь хотя бы уловить, в чем его конкретно обвиняют в данный момент. Да, он не святой, но, в посыпавшихся на него со всех сторон обвинениях, он отчаянно пытался понять и услышать хоть что-то конкретное: слева шептали «тиран», справа — «чудовище», кто-то качал головой с таким видом, будто все знал с самого начала. Граф перевел взгляд на Блум, будто она могла внести ясность, вот только за блестящими хрустальными слезами полыхал едкий, ехидный прищур язвительных темно-синих глаз. Валтор устало провел ладонью по лицу, будто смахивая капли воды, и самоиронично усмехнулся. Себе. Ситуации. Этой дьяволице, которая устроила здесь невесть что! Понятно. И тогда Валтор сделал нечто, чего от него никто не ожидал. Он вдруг галантно поклонился сначала подскочившей к Блум мадам де Курсель, а затем и самой Блум, приложив руку к сердцу с той самой безупречной грацией, что сводила с ума придворных дам, но теперь этот поклон был лишен всякой насмешки. — Примите мои извинения, — произнес он бархатным баритоном, что так опьяняющее лился из его уст. Гнев его быстро как по щелчку сменился необычайным спокойствием хищника, который знает, что добыча уже в клетке, даже если сейчас делает вид, что свободна. Маленькая… И такая наивная девочка. Хорошо, раз его котеночек хочет сыграть в эту увлекательную игру, он, как истинный джентльмен, подыграет ей. А то давно коготки не точили. Только пусть потом не жалуется, с усмешкой подумал про себя Валтор, в то время как губы его плавно растягиваются в мягкой улыбке. — Возможно, вы действительно могли затаить на меня обиду от моих резких и порой импульсивных поступков, которыми я совсем не горжусь, но избежать, увы, никак не могу в силу своего темперамента. Мое поведение действительно было недостойным… — и добавил с растянутой на губах усмешкой. — Недостойным моего отношения к моей невесте. Невесте?! Это слово повисло в воздухе, как раскат грома. Тишина, упавшая на гостиную, была такой плотной, что, казалось ее можно было резать ножом. Гости ахнули. Кто-то прижал руки к щекам, кто-то отставил бокал, кто-то просто замер с открытым ртом. Но Блум было не до них. Лишь краем глаза она заметила, как Рокси, с широко распахнутыми глазами, в панике приложила ладошки к губам, боясь моргнуть и издать малейший звук, а Огрон, нахмурившись с тихим прищуром, плавно склонил голову, одними губами выругнувшись про себя. И Блум, не в силах сдержаться, вышла из образа. Святое обличие безмятежности треснуло, обнажив нечто дикое, хищное, почти оскаленное. То самое, что видели лишь те, кто встречался с ней в открытом море, когда палуба уходила из-под ног, а в воздухе пахло порохом. Ах он… Он… Да что он себе позволяет? Мерзавец! Ее глаза, только что влажные от выдавленных слез, вспыхнули ледяным огнем жгучей ненависти, губы сжались в тонкую бледную линию. Она сделала шаг назад, но Валтор не дал ей отступить — взял ее руку и крепко сжал. Медленно. С особым, почти театральным изяществом, будто позировал для парадного портрета. Каждое движение было рассчитано на публику — на эту толпу, которая ахнет и прижмет ладони к сердцу. Он поднес ее руку к своим губам. Поцеловал — нежно, почтительно, так, как целуют руку настоящей леди, а не той, кого минуту назад собирались силой увозить в поместье. Внутри Блум все вскипело, забурлило, а по венам кровь потекла раскаленной лавой, будоража все нутро. Ей вдруг стало трудно дышать. Грудная клетка ее высоко поднималась и рвано опускалась. Тело все затрясло мелкой дрожью едва сдерживаемой ярости и гнева. — Понимаю ваше смущение, — и произносит он так наигранно-слащаво, что Блум чуть ли не крутит в лице. А Валтор ухмыляется. Нагло. Развязно. Да он попусту открыто смеется пляшущими глазами, не стесняясь обнажает белоснежные резцы из-под самодовольной усмешки. — Мы не успели с вами все обсудить, но… После всего, что произошло я просто обязан на вас жениться, — и сжал ее руку еще крепче, еще жарче, вновь поднеся к своим губам, оставляя на ее пальчиках мучительно долгий поцелуй. Уничтожу… Подумать только, этот гад и отъявленный извращенец намекает на тот призрачный договор, под предлогом которого все и случилось! Чертов граф! Да он ей сейчас почти прямым текстом говорит и наглядно ей демонстрирует, что все ее усилия не больше, чем каприз маленького истеричного ребенка, ибо на все сплетни и слухи ему попусту плевать с высокой колокольни! И сам стоит сейчас на публике весь из себя такой галантный, честный, праведный, целует ей, фу!, руку, в то время как этим же вечером целовал чужие, невесть где побывавшие. Что за такая дурная привычка все тянуть в рот?! Живот, например, может схватить и вывернуть все нутро… От этой сладкой мысли Блум все-таки не смогла удержать оскал, но быстро опустила уголки губ вниз. Гнев с новой силой застилал ее глаза кровавой пеленой. Прекрасное лицо мгновенно исказилось чем-то диким и поистине жутким. Нос брезгливо сморщился, а верхняя губа немного вздернута. И пока Блум пыталась отдышаться, обещая черным взглядом наискорейшую расправу, Валтор, усмехнувшись, быстрым коротким движением кивнул Огрону в сторону двери. — Дорогие гости, — сразу поняв намек своего друга, громко и даже торжественно провозгласил Огрон, в то время, как губы его растянулись в полуулыбке-полуухмылке. Галантно поклонился, приложив правую руку к груди, в другой указывая слугам распахнуть двери, что было исполнено незамедлительно. — Ее Величество всех желает видеть в главном бальном зале! Что было дальше Блум совершенно не интересовало. Скорее всего, гости, не смея ослушаться данного завуалированного приказа, начали покидать гостиную, напоследок вставляя свои пять копеек с хмурым и оскорбленным видом. Мадам де Курсель явно отличилась, высказав Огрону все, что она о нем думает, что со стороны выглядело весьма комично, будто маленькая собачонка лает на большого и грозного, но спокойного добермана, который даже не заметил, на кого наступил своей огромной лапой, и упорно не понимал, откуда исходит этот тонкий противный звук. В какой-то момент ему это надоело, и мужчина, с обворожительной улыбкой взял мадам за руку, закрутив словно в танце под ее возмущенные восклики, и собственноручно вывел из зала. Дверь захлопнулась, щелкнув замком. И пока гостиная шумела и гремела недовольством, которое Огрон весьма умело сдерживал, горячая ладонь Валтора не отпускала руку Блум ни на секунду, наоборот сжимала ее с каждым мгновением все сильнее и жарче, показывая, что шутки кончились. — Ну же, котеночек, — с тихим смешком на растянутых в ухмылке губах, жарко прошептал граф, опаляя тонкую девичью шею, отчего та незамедлительно покрылась мурашками. А взгляд сам скользит к высоко вздымающейся мягкой, упругой груди, которая при каждом новом вздохом очерчивает декольте все больше и соблазнительнее, заставляя мужчину взглотнуть. Но он — кремень! По крайней мере сейчас, хотя всеми мыслями мужчина уже нависает над ней в своей спальне, проводит носом по тонкой шейке, раздирает на ней это чертово платье. И она вся такая маленькая под ним, хрупкая, в одних бриллиантах и туфельках, стонет от удовольствия. — Раз вызывалась играть — играй до конца. Обними же своего жениха… Словно насмешка. Наглая. Вызывающая. Оскорбительная. Блум резко запрокидывает голову. Гордо выпрямляется, стиснув зубы и задрав подбородок. Жесткие потемневшие глаза встречаются с насмехающимися льдистыми. А затем Блум, вдруг расплывшись в сладкой улыбке, что уже заставило Валтора напрячься, но не стереть ухмылку с губ, подалась ближе, как кошка, прильнув тонким станом к крепкому мускулистому телу и поднявшись на носочки. — А не пошли бы вы к черту, ваше сиятельство? — цедит она сквозь зубы прямо ему в лицо, почти вплотную, почти нагло касаясь его носа своим, в ответ вцепившись острыми ногтями почти до крови в мужскую руку, что до сих пор с тем же жаром сжимает ее ладонь. Валтор даже не повел бровью, продолжая насмехаться этой неимоверно раздражающей ухмылкой, тихо посмеиваясь. — Вот и личико показала, — с довольным снисходительным смешком говорит Валтор, собираясь свободной рукой провести по мягким рыжим волосам. Но так этого и не сделал. Блум резко дергает головой, впиваясь черными вытянутыми в миндаль зрачками, не позволяя до себя прикоснуться. Граф нахмурился, сцепив зубы почти до скрежета настолько, что заиграли желваки. Его ладонь, которую покалывало от желания провести по ее волосам, моментально сжимается в кулак до побеления костяшек, а затем резко разжимается и опускается вниз с неимоверным усилием. — Клянусь своей честью, — черствые почерневшие глаза загорелись, нос сморщился в оскале, отчего верхняя губа слегка подрагивает, Блум плавно ведет головой, а с белоснежных клыков стекает яд. — клянусь всем что у меня есть… — шипит она, злиться, ерепениться, а он стоит и лыбиться как дурак, ей Богу! — Вы пожалеете!.. Именно в этот момент за последним вышедшем гостем захлопнулись массивные двери. И все же ей удается стереть с этого самодовольного лица усмешку, когда одним резким движением Блум вырывает свою ладонь из его хватки и, брезгливо поморщившись, демонстративно вытирает ее о подол своего платья. — Очень хорошо, что ты сама понимаешь, чем будешь со мной расплачиваться, — зло прошипел Валтор на ухо, яростно оскалившись. Грудная клетка его заходила ходуном, челюсти стиснулись до скрипа и до бегающих желвак, а глаза налились кровью, почти метали молнии. — Мы возвращаемся! — рявкнул он, и Блум зашипела как кошка, когда острые точно пики пальцы впились ей в локти, разворачивая к выходу. Рокси вздрогнула, тихо подпрыгнув на стуле, вжимая голову от громкого рева, но большие горячие ладони успокаивающе и так мягко опустились на ее плечи, трепетно поглаживая большими пальцами выступающие ключицы. — Валтор, тебе нужно успокоиться, — спокойно проговорил Скай, преградив дорогу. Он шагнул наперерез, не отступая ни на дюйм, даже когда одержимый яростью граф надвигался на него, как табун лошадей, грозясь затоптать не успевшего отскочить идиота, что так глупо встал на пути. — Ты сейчас на взводе и можешь натворить то, о чем потом будешь сожалеть. — Скай, не лезь под горячую руку, — сквозь зубы прошипел граф. Но Скай остался непреклонен. Весь вытянулся, напрягся, превратившись в тугую пружину, готовую либо распрямиться ударом, либо лопнуть от перенапряжения. И только голубые глаза тревожно ловили девичий взгляд, заверяя в своей абсолютной поддержке, заставив темные, почти черные глаза смягчиться. Без слов. Без жестов. Просто — взгляд, который говорил: «Я здесь. Держись. Я тебя не брошу». И, если честно, Блум действительно стало немного спокойнее, она даже удивилась себе, почувствовав, как ледяной ком в груди начинает медленно оттаивать. — Ничего страшного не произошло, — продолжил Скай, понижая голос до вкрадчивого, почти гипнотического шепота, от которого у нормальных людей мурашки бегут по спине. — Блум и Рокси весь вечер были под контролем. Целы. Не тронуты. И вообще — в полном порядке. Живы, здоровы и, как видите, собрались играть в карты. Он сделал паузу, заметив, как глаза графа наливаются еще более густой, почти черной кровью, той самой, которая предвещает бурю. И тогда Скай едва заметно кивнул куда-то за спину Валтора. Коротко. Выразительно. И уж больно настойчиво. Валтор замер. Нахмурился так, что меж бровей пролегла глубокая, резкая морщина. И медленно, очень медленно, будто нехотя, обернулся, в то время как Блум, подгадав момент, вырвала свою руку из железных тисков, с тихим шипением растирая онемевшую ладонь. Она уже хотела было сказать что-то едкое, язвительное, но вдруг осеклась, проследовав жесткими глазами за взглядом графа, склонив голову набок. Взгляд его был направлен отнюдь не на маркиза, более того ледяные глаза скользнули мимо него, как мимо надоевшей, прилипшей к оконному стеклу мухи. Этот человек был ему откровенно безразличен. Валтор знал его слишком хорошо и достаточно часто пересекался на приемах. И каждый раз, когда эта смазливая, вечно самодовольная физиономия оказывалась в поле зрения, графа охватывало желание отмахнуться как от назойливой мухи, что лезет в глаза, в нос, в уши, не дает покоя, все жужжит, жужжит, жужжит… Маркиз был игроком. И не просто игроком — игроком с репутацией, от которой у бывалых картежников холодело под ложечкой. Грязной. Опасной. Той самой, о которой шептались в кулуарах, понижая голос до едва слышного шепота: «Он всех раздевает. До нитки. До панталонов. И никто не понимает — как. Просто магия какая-то!». Вот только Валтор не верит в магию. И однажды — это было года три назад, в закрытом клубе на окраине столицы — он сел с маркизом за один стол. Играли долго. Азартно. На большие деньги. Маркиз блефовал, давил, улыбался своей ленивой, сонной улыбкой — и выигрывал. Слишком много. Слишком часто. Слишком уверенно. Валтор тогда присмотрелся. Буквально поймал за руку, когда маркиз, делая вид, что поправляет манжету, ловко сбросил в рукав лишнюю карту, граф перехватил его запястье с такой силой, что тот завопил от боли, и вытряхнул на стол все — и крапленую колоду, и лишние тузы, и тот самый, фирменный фокус с рукавом, который маркиз считал своим коронным номером. Нет, блеф дело привычное, более того, все уважаемые азартные игроки не гнушаются блефом, хотя, разумеется, это считается недопустимым и порицаемым. Однако, это никого никогда не останавливало. Тут вопрос в другом. Блеф — это искусство. Не умеешь, не берись, либо делай это достойно, с изяществом, в конце концов, а не как мелкий жулик. Скандал, разумеется, был замят. Деньги возвращены его несчастной женой, и с ее покровительства имя не вынесено на публику. Но с тех пор маркиз затаил на Валтора глухую, вязкую, как болотная трясина, злобу. Они не сталкивались в открытую — слишком умны оба. Но каждый раз, встречаясь на светских мероприятиях, обменивались взглядами, от которых у несчастных наблюдателей мороз шел по коже. И сейчас, глядя на эту ухмыляющуюся физиономию, Валтор вдруг понял: маркиз не забыл. И не простил. И его присутствие здесь, за этим столом, в эту ночь — не случайность. Еще одна деталь в пазле, который складывался слишком уж идеально. Но что более важно — эта падаль собралась отыграться на Блум. Чего Валтор ни за что не допустит. Естественно, он заметил, что все сделали ставку, кроме нее, даже Рокси, ибо Блум просто нечего ставить. Разумеется, Валтор сделает это за нее со своего счета, в этом нет совершенно никакой проблемы, независимо от суммы, более того, в нем проснулось страстное желание сделать это, тем более если учесть, что Блум ни за что не откажется. От этой сладкой мысли мужчина аж воспрял духом, преисполнившись неожиданной гордости и самодовольства. Однако за маркизом Валтор будет следить как никогда пристально. Пусть только даст повод, и он, даже глазом не моргнув, выломает его грязную руку, поймав на горячем. И будет прав. Но мы отвлеклись на человека, который совершенно этого не стоит. Взгляд графа уперся в невозмутимого мужчину в безупречно черном костюме и лицом, лишенным всякого выражения. Тот стоял за карточным столом с видом человека, который видел в этой жизни решительно все и которого уже ничем не удивить. В его руках, длинных и сухих, как ветки старого дуба, мерно скользила колода в подготовке к игре. Карты шуршали, перетекали из ладони в ладонь, складывались в идеальный веер и снова рассыпались — гипнотически, завораживающе, как песок в песочных часах, отсчитывающих чью-то жизнь. Валтор вдруг замер, слегка прищурившись и нахмурив брови. И в его голове, словно вспышка молнии, пронеслось осознание. Слишком много совпадений. Слишком много для одного вечера. Приглашение именно в эту гостиную. Гаденыш дель Кампо. Карты. Блум, которая оказалась именно здесь вместе с Рокси, за которыми пришли они с Огроном, тоже в последствии оказавшись здесь. И теперь — этот человек в черном. Не просто дилер, каких много, этот по истине уникальный человек. Императрица. Только она могла расставить сети так искусно, так незаметно, что жертва попадалась, даже не заметив ловушки. Только она могла послать своего человека — не гвардейца, не министра, а того, кто остается в тени, но видит все. Своего человека, которому безоговорочно доверяла. Императрица — тот еще азартный игрок, что ни для кого не секрет. Вот только все игры проходили исключительно под его беспристрастным поистине ястребиным наблюдением. Порой во время игры он и Ее Величеству намекает, что заметил и уже лучше так не делать, на что Императрица посмеивается тихим смешком и с хитрым прищуром, отвечает: «Все-то вы видите!», и голос ее преисполнен чрезмерным довольством, после чего игра продолжается. От него попусту ничего не скроешь. Все, черт, видит своими птичьими глазами. — Вы не можете увести прекрасных леди, граф, — вдруг раздался спокойный, чуть насмешливый голос маркиза дель Кампо. Он не повышал тона, не угрожал, а наоборот прикрыл глаза в легком довольном прищуре. И произнес это так просто, будто констатировал факт. — Даже не пытайтесь. Тем более дамы сделали свой выбор, и, смею заметить, весьма удачный. Валтор тихо зарычал, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. А все от того, что он прекрасно это знал. Хотя… как оказалось, даже если бы они с Огроном успели раньше на несколько минут, все равно ничего изменить не могли. Валтор в этом уверен. Но то, как этот щенок позволяет вести себя… С маркизом ничего не сделается, если ему слегка поправят физиономию. Однако, едва Валтор дернулся в сторону будущего трупа (а что это так, граф совершенно не сомневается, даже если придется немного подождать, этот гаденыш уже подписал себе приговор), как вдруг его остановили: — Боимся, что маркиз прав, — точно почуяв надвигающуюся бурю, ровным безэмоциональным голосом неожиданно произнес мужчина в черном, притягивая внимание графа к себе, зная его сложный характер. Умный мужчина. — По законам азартных игр дворца, Ваша светлость, когда ставки сделаны хотя бы двумя игроками, покидать стол уже нельзя без одобрения других участников. Поэтому, мы предлагаем вам присесть в кресло и составить нам компанию в качестве наблюдателей. Огрон, до этого момента стоявший молча, положил руку на его плечо. — Валтор… — начал он, но граф лишь повел плечом, стряхивая руку. — Я в курсе, — отрезал он ледяным тоном. — Раз так, с вашего позволения, — тут он склонил голову в легком поклоне, вот только отчего-то слова его прозвучали как приговор, — мы с удовольствием составим вам компанию, — усмехнулся он, и в этой усмешке читалось все: и вызов, и угроза, и обещание, что этот вечер еще далеко не закончен. — Можно ли перед началом игры отойди и… — вдруг заговорила Блум и сразу же запнулась, подбирая правильные слова, вращая кисть по кругу, будто это помогает ей думать и выуживать из воздуха ту самую, единственно верную фразу, — припудрить носик! Точно… Она улыбнулась той самой наигранно-беззащитной улыбкой, которая так хорошо удавалась ей в последнее время. Но в уголках губ уже дрожала едва заметная усмешка. — Разумеется, мадмуазель, — с глубоким кивком головы ответил мужчина в черном, указывая рукой в правильном направлении. Тотчас появившаяся служанка, судорожно сделав реверанс, метнулась к ним, готовая исполнить любой приказ. Ее глаза, широко распахнутые, блестели от страха и одновременного любопытства. — Благодарю вас, — пухлые вишневые губы вновь растянулись в улыбке, от которой даже каменные статуи, такие, например, как маркиз де Манфьерз, начинали краснеть. — Рокси, не составишь мне компанию? — с трудом возвращаясь в тот образ, который она так усердно выстраивала весь вечер, Блум обхватила себя за плечи, будто ей стало холодно и неуютно, и Рокси, быстро кивнув, улыбнулась под стать ей, медленно поднялась, но головы не опустила. Служанка, склонив голову в белоснежном чепчике и сделав кроткий реверанс, все так же быстро семеня, повела их в смежную комнату. Дверь закрылась за ними с тихим скрипом. И в гостиной повисла тишина — тяжелая, напряженная, готовая лопнуть от малейшего шороха. — Налейте вина! — приказал мужчина в черном ровным, беспристрастном голосом, в котором проступила сталь в преддверии игры, после чего слуги в белых одеяниях, бесшумными призраками, выдвинулись из углов. Они приготовили два кресла у камина и с глубоким, почтительным поклоном наполнили бокалы. Вино плеснулось в хрусталь густой, темной кровью, отражая пламя свечей. Валтор, сделав быстрый, скорее даже рефлекторный глоток, смотрел на дверь, за которой скрылась Блум, и его пальцы, сжимавшие подлокотник кресла, побелели. Огрон, напротив, с ленивой грацией принял бокал, откинулся на спинку и прикрыл глаза словно это был обычный вечер в обычном доме. Но напряжение, повисшее в воздухе, можно было резать ножом — густое, липкое, почти осязаемое. И вдруг Валтор, до этого момента что-то усердно обдумывая вплоть до хмуро сдвинутых к переносице бровей, прорезавших лоб глубокими, резкими морщинами, как если бы он играл в партию в шахматы, сделал жест. Короткий. Почти незаметный. Всего одно мимолетное движение пальцев левой руки, да настолько быстрое, что, если не следить за ним в упор, можно было принять за случайное подергивание. Скай подошел сразу, встав между двумя креслами, бесшумно, как тень, как призрак, как человек, который привык появляться в нужный момент и исчезать, когда в нем отпадает необходимость. Он низко склонился к графу, пока тот что-то тихим вкрадчивым голосом то ли шипел, то ли рычал, а может и просто произносил негромким шепотом бархатного баритона. Скай слушал, не перебивая. Лицо его, до этого спокойное, почти безмятежное, медленно каменело. Брови сдвинулись, челюсти плотно сжались, очерчивая скулы. Он кивнул, резко, отрывисто, как солдат, принимающий приказ, который ему явно не по душе, но который он обязан выполнить. Весь вытянулся и, развернувшись на каблуках, вышел из парадных дверей гостиной ровно за секунду до того, как плавно, почти невесомо, будто и не покидали этого зала, впорхнули Рокси и Блум. Они сразу, без прелюдий и ненужных слов уселись за стол лишь с кроткой улыбкой, адресованной мужчинам, что так напоминают мраморные статуи, когда те отодвинули кресла и, о, чудо! , вдруг ожили, в ответ кивнув им легким поклоном головы, который делать были совершенно не обязаны. — Просим вас указать сумму вашего долга, — мужчина в черном, даже не подняв головы, продолжая гипнотически перебирать колоду, первым нарушил тишину, после чего все игроки, вооружившись чернилами, зашуршали перьями по бумаге, выводя попавшиеся в жеребьевке суммы на табличках рядом с собой. А затем спросил, на мгновение все-таки переведя ястребиные глаза на Блум. — Какую ставку изволите сделать, мадемуазель? Валтор откинулся на спинку кресла с таким самодовольством, будто только что выиграл главную партию в своей жизни. Его губы растянулись в ленивой, хищной усмешке. Он небрежно потянулся в карман кафтана, где пальцы уже нащупали увесистую чековую книжку, когда он, не глядя на Блум, но так, чтобы слышали все, бросил: — Сумма не важна, я оплачу. — Это был не просто жест благодетеля. Это было заявление. Косвенное, но от того еще более унизительное для Блум. Он ждал. Ждал, что она поднимет на него глаза. Ждал, что сдастся. Ждал, что признает его власть, хотя бы в этой малости. И Блум… едва не поморщилась, когда в голове против воли зазвучал его голос, буквально утверждающий и показывающий, дескать: «Ты — моя. Твои долги — мои долги. Твоя игра — моя игра. Я буду за тебя платить. Всегда. Во всем». Как будто она, прости, Господи, какая-то портовая шлюха или девка на одну ночь! О-о, нет, граф. Я та, что топит корабли и выворачивает кости вместе с мясом… — Называйте любую… — Это подойдет? — спросила Блум, нагло перебивая мужчину, словно не заметила его слов, ровным, спокойным голосом, в котором не было ни тени сомнения, ни капли страха. Только холодная, безжалостная решимость и легкая улыбка на губах, как будто она торговалась на рынке за яблоки. Тишина воцарилось поглощающая, даже удушливая, когда Блум уже поднесла пальцы к шее. Одно движение, ловкое, отточенное, почти небрежное, и застежка колье щелкнула. Переливающаяся мерцанием змея, словно почуяв свободу, с тихим шипением соскользнула с ее шеи прямо в руки, свернулась на ладонях, искрясь сотнями огней. А затем Блум вдруг подалась вперед резко, импульсивно, всем телом, почти легла на зеленое сукно стола, даже приподняв ножку в очаровательной туфельке, пытаясь дотянуться как можно дальше и поймать баланс на грани падения. И в этом движении было столько вызова, столько опасной, почти непредсказуемой грации дикого зверя, что у присутствующих невольно перехватило дыхание. Бриллиантовое колье выложено на самый центр стола. Это было не просто украшение. Это было целое состояние. Дом. Имение. Флот. Рокси замерла, а изумленный вздох замер на приоткрытых губах. Не удержавшись, она судорожно перевела широко распахнутые фиалковые глаза с Блум на Валтора и обратно — в них заблестел истинный ужас от того, что сейчас будет. Он не простит!.. Маркиз, до этого лениво развалившийся в кресле, вдруг подался вперед. Его вечно сонные глаза в легком прищуре вдруг распахнулись, не в силах сдержать вспыхнувшего живого, алчного, почти хищного блеска. Серый, как штормовое небо, взгляд жадно впился в бриллианты, казалось, заискрившись в такт камням, совершенно наплевав на образ отчужденного и безразличного наблюдателя. Его жена, та самая красивая и великолепная женщина, однако которая до сих пор казавшаяся всего лишь тенью, прижала руки к щекам и впервые за весь вечер издала звук, похожий на писк перепуганной мыши. Огрон присвистнул. Тихий, протяжный свист, полный не то уважения, не то предупреждения. Он перевел взгляд на Валтора и, кажется, впервые за вечер в его глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. А Валтор… замер. Его лицо, только что расслабленное и самодовольное, вдруг окаменело. Уголки губ медленно сползли вниз, меж бровей пролегла глубокая, резкая морщина, точно трещина в старой, потрескавшейся броне, а пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Он смотрел на колье — на эти камни, которые сам выбрал, сам оплатил, сам надел на нее… А теперь они лежат на столе. Как трофей. Как вызов. Как пощечина, от которой у него зазвенело в ушах. Это была не просто ставка. Это было уничтожение всего, что он пытался построить между ними. Но этого не будет. Никогда. — Блум, — и голос его, обычно бархатный и вкрадчивый, сорвался на хрип, в котором клокочет едва сдерживаемая, черная, как деготь, ярость. Блум перевела на него свои глаза. Жесткие, холодные, без капли наигранной невинности. Только ледяная, просчитывающая ясность. И вызов. Чистый, незамутненный вызов, от которого у Валтора свело скулы. — Вы подарили его мне, граф, разве не так? — произнесла она, и каждое слово падает в тишину, как камень в стоячую воду. — Вы сами сказали, что я вправе распоряжаться им так, как считаю нужным, — и добавила вдруг со слащавой улыбкой, приподняв бровь. — Отказываетесь от своих слов? По лицу Валтора заходили желваки. Челюсти сжались с такой силой, что, казалось, вот-вот треснут зубы. Он смотрел на нее долго, тяжело, будто пытался прожечь взглядом, прочитать мысли, найти ту самую, единственно верную угрозу, которая заставит ее отступить, опустить глаза, признать уже наконец поражение. Но Блум не отводила глаз. И не отступала. Более того, она смотрит на него спокойно, даже с легким торжествующим любопытством. Мужчина в черном, то ли специально, а может, по профессиональной излюбленной привычке пощекотать нервы, дождался, пока тишина достигнет своего предела — звенящего, готового лопнуть, и только тогда медленно, с особым, почти ритуальным спокойствием, произнес: — Ставка принята. Он взял колоду, и перевернул первую карту. Легкий, едва слышный шорох картона показался в этой тишине раскатом грома. А маркиз, все еще глядя на бриллианты блестящими, жадными глазами, облизнул губы и медленно откинулся на спинку кресла. Игра началась. — Ну что ж, мы начинаем. Сначала сделайте ваши ставки фишками индивидуального цвета, — провозгласил дилер, после чего каждый игрок выставил по одной фишке: черная — фишка маркиза, хищная и тяжелая, легла на зеленое сукно с глухим, уверенным стуком, голубая — со стороны его жены, опустившаяся на центр стола как взмах крыла испуганной птицы, зеленую положила Рокси — цвет яркой молодой листвы, что только-только пробудилась ото сна, а Блум иронично достались красные. Цвет огня. Цвет крови и страсти. И той самой опасной игры, которую она вела с самого начала этого вечера. А этот дилер, с беспристрастными, но цепкими ястребиными глазами, оказывается, не лишен чувства юмора, смекнула про себя Блум, пряча оскал за легкой, чуть подрагивающей улыбкой. — Раздаем первую карту. Посмотрите на нее и никому не показывайте. Вторую держите у лба, чтобы ее видели все. Маркиз, — черный взгляд впился в мужчину, когда все игроки выполнили поставленные задачи, — вы, на правах игрока с меньшим долгом, первый поднимаете ставку. — С чего бы начать… — протянул маркиз, задумавшись, со своим привычным хитрым прищуром серых глаз, что придавало ему сходство с котом, который нашел банку сметаны, но не спешит макнуть туда лапу, предпочитая растянуть удовольствие. — Не будем скучать, ставка — одна фишка! — Поддерживаю… — не поднимая взгляд, тихо произнесла его супруга, выдвинув голубой жетон. Голосок ее был таким тоненьким, почти призрачно-прозрачным и таким же безжизненным, словно шерстит осенний лист, что давно уже еле цепляется за ветку, но все еще не оторвался окончательно. — Одна фишка. Ну конечно, смекнула про себя Рокси. Когда фишка маленькой стоимости, риски минимальны. Но для нас с Блум… Все обстоит совершенно иначе. — Поддерживаю! Одна фишка, — с легкой, почти безмятежной улыбкой произнесла Блум и даже невозмутимо прикрыла глаза, в то время как Рокси, едва не ахнув, судорожно вздохнула вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки. — Ты чего делаешь?! — взволнованно воскликнула она, с вызовом нахмурив брови. — Ты же знаешь стоимость своих фишек? — от полной растерянности и негодования Рокси, не сдержавшись, укоризненно ткнула ее в плечо указательным пальцем. — Знаю. — Тихая, непонятная улыбка застыла на каменном лице, а голубые глаза блестят то ли от свечных огненных языков, то ли по своей природе. По-хорошему, она должна нервничать, переживать. Как она может быть настолько непроницаемой и спокойной?! — но так куда интереснее! — вдруг ответила Блум, словно прочитав мысли. — К тому же все равно рано или поздно пришлось бы, — а затем просто пожала плечами, и сделала это так легко, даже небрежно, будто речь идет о выборе десерта, а не о состоянии, способном разорить пол Империи, — так зачем тянуть. — Ты права… — задумавшись, все также хмуро протянула Рокси, в жгучем сомнении поджав губы, — но все же… — Смело, — поспешил перебить ее маркиз с растянутыми в ухмылке губами. Явно подначивая, завлекая, как бес, словно боится, что Блум в любой момент может передумать и все сорвется, — мне нравится! Но на Рокси это не произвело должного эффекта. Наоборот возбудило излишние опасения, отчего она еще больше хмурится, сводя свои очаровательные бровки домиком к переносице. Не нравится ей, к чему все идет. Понятное дело, что каждый преследует свои цели, вот только что-то зашептало в груди, зашипело, заставляя знатно напрячься. Что-то не так. И это ощущение забегало по венам с кровью маленькими иголочками, чуть ли не до дрожи: — Пас, — жестко отрезала Рокси, упрямо закрыв глаза, словно прыгнула в холодную воду. — Ставки сделаны, — вытянувшись струной, спокойным и размеренным голосом произнес дилер, сцепив руки за спиной в замок. — Покажите карты. — У меня свинья… — все также просто произнесла Блум с легкой ноткой разочарования, держа в правой руке шестерку крести, а в левой — восьмерку бубен. И вот, что странно… Признаться честно, именно это и напугало Рокси до чертиков. Рокси никогда не видела Блум такой. Без вздернутых в насмешливой ухмылке уголков губ и даже, представьте себе!, без единого намека на ту самую лукавую искру в хитром прищуре голубых глаз. Наоборот лицо ее было невозмутимым, словно выточенным из безупречного, холодного фарфора. Но в этом спокойствии было нечто пугающее. Необъяснимое. Леденящее. Отчего сердце Рокси забилось так часто, так сильно, что у нее зазвенело в ушах. И вдруг необъяснимый жгучий страх заполз ей под кожу, плавно, медленно и от того так мучительно, подбирался через живот к сердцу, по позвоночнику, по ребрам, обсасывая каждую косточку. От одного только взгляда на Блум, на ее, казалось бы, сладкую улыбку, у Рокси по спине покатился холодный пот крупными каплями. Все ее тело скоробило страхом и жутью. И вдруг фиалковые глаза неосознанно, будто против воли повинуясь неведомой силе, скользнули в сторону Валтора с отчего-то вдруг воспылавшим чрезмерным любопытством. Да что там, ей было чертовски интересно, и до дрожи хотелось увидеть его реакцию. Ведь такое просто невозможно не заметить! Вон, даже Огрон подался чуть вперед, прищурившись из-под нахмуренных бровей, будто всматривается вдаль к нечто едва различимому. Граф, до этого наблюдавший за игрой сквозь полуприкрытые веки, вдруг замер. А затем резко подался вперед в импульсном, но твердом порыве закончить весь этот балаган и, наконец, увести этих мелких… девиц обратно в поместье, пока никто не пострадал. Однако вовремя взял себя в руки, отрезвленный под стать ему встрепенувшимся Огроном. Валтор медленно приоткрыл ледяные глаза, явно чем-то неожиданно озадачившийся, отчего желваки тотчас, как по команде, забегали по покойному лицу с каменной выдержкой. Взгляд его мелькнул странным болезненным блеском, будто он только сейчас окончательно и в полном размере осознал, кто сидит напротив с мило растянутой улыбкой завораживающих вишневых губ. И явно был начеку, попусту всем нутром чуял, что это не сулит ничего хорошего. Кадык его плавно поднялся вверх и так же плавно опустился вниз. Оставив свое прежнюю удобное положение, он вдруг уперся локтями в широко расставленные колени, слегка сгорбившись и подняв тяжелый взгляд на эту рыжую бестию, которая, впрочем, не обращала на него ни малейшего внимания, целиком поглощенная тем, что происходит за игральным столом. Брови его непроизвольно напряглись и свелись к переносице, прорезав лоб морщинами. За то короткое время, которое она провела почти бок о бок с Блум в его поместье, Рокси видела Валтора в разных состояниях: холодным, злым, насмешливым, но таким она не видела графа никогда. Растерянным. И это было страшнее любой угрозы. Рядом Огрон, не выдержав напряжения, уже было дернулся в знакомом порыве, но Валтор, даже не глядя на него, коротко, почти незаметно качнул головой, отчего тот замер, точно исполняя приказ: «Ждать», и с недовольным вздохом плюхнулся обратно в кресло. Он тоже в замешательстве, — промелькнуло в голове Рокси. — Он понятия не имеет, что у нее на уме. Именно эта пугающая неизвестность вынуждает напрячься его еще сильнее. — Пять и семь — свинья, — едва слышно вдруг произнесла супруга маркиза, казалось, смотря сквозь карты невидящим взором изумрудных глаз, буквально вырвав Рокси из омута собственных мыслей. И только на губах маркиза расцвела самодовольная усмешка — кривая, хищная, полная предвкушения, когда он, демонстрируя тройку и девятку бубен, провозгласил: — Совпадение по масти, я выиграл! — Победа достается маркизу, — провозгласил мужчина в черном, указывая на победителя рукой. — Он забирает фишки. Огрон тихо выругнулся, потирая лицо ладонью. Ему вдруг очень захотелось курить, аж жилы сводит! А Валтор просто наблюдает, закинув ногу на ногу и вальяжно облокотившись на спинку кресла, сцепил руки в замок, опираясь на подлокотники, и вновь смотрит на игру сквозь полуприкрытые веки. Лицо его отныне непроницаемое, сосредоточенное, словно портретное изображение, и только напряженно сведенные челюсти выдавали, что он тоже ждет. Всматривается. Просчитывает. Я же говорила! В сердцах бурчит про себя Рокси, насупившись и скрестив руки на груди, и неободрительно краем глаза посматривая на Блум, которой… было весело? — Следующий раунд, — дилер ловко раздал карты черной рубашкой вверх, что аккурат легли возле каждого игрока. — Начинает маркиза. Сердце больно забилось о ребра, чуть ли не ломая их и не вспарывая грудь. Каждый удар шумным барабаном отдавался в ушах, пульсирующих от напряжения висках, и вообще, казалось, проходил рябью даже по костям. Капелька холодного пота скатилась по щеке, задержавшись на подбородке и сорвалась вниз. Однако это был далеко не страх. Это был тот самый горячий, пьянящий азарт, что разливается по телу мелкой дрожью и заставляет губы дрогнуть в улыбке, под которой скрывается хищный оскал. После долгой, тягучей паузы женщина, устало вздохнув, наконец робко произнесла тихим голосом: — Ставка — одна фишка. — Пас! — с улыбкой ответила Блум. — Пас, — без всякого энтузиазма поддержала Рокси, неосознанно поджав губы. — Поднимаю ставку! — грубо, уверенно провозгласил маркиз, отчего-то почувствовав свое преимущество — как голодная собака чует кость у лавки мясника, и чуть ли не швырнул фишки на стол, зазвеневшие при падении, как выстрел. — Четыре фишки! — Пас, — одними губами произнесла его супруга, по-прежнему не поднимая головы. Казалось, ей не просто ненавистна эта игра, она ей в тягость. Каждая карта, каждая фишка, каждый взгляд слепо обожаемого мужа — все это давит, гнет к земле непосильной тяжестью. Но она упорно участвует. Ради мужа, разумеется. Потому что он так хочет. Потому что она — всегда и везде за ним, как верная тень, как безмолвная почитательница. Или как преданная, вышколенная собачонка. — Все воздержались кроме маркиза. Он снова победил. — Не поймите меня превратно, мадемуазель, — маркиз лениво покручивает в пальцах свою черную фишку, точно рассматривая ее, но затем пальцы его вдруг сжались чуть сильнее, чем следовало, а губы растянулись в снисходительной усмешке. — Я всего лишь констатирую факт. Сейчас, кажется, не время для скромности, не находите? — Он замолчал, давая словам пропитаться накопившимся ядом, и продолжил, смакуя каждое слово. — Женщины созданы для иного — для тепла, для уюта, для того, чтобы вдохновлять. Но азарт, расчет, хладнокровие… это уже наше. Мужское. — добавил он, в то время как серые глаза, прищуренные, с легкой, едва заметной искрой, скользнули по лицу Блум, отныне не скрывая своего превосходства, а наоборот, казалось, упиваясь им. Действительно, больше нет смысла скрывать свою личину. Бриллианты почти в его руках, игру никто не может ни прервать, ни покинуть, так почему бы не получить удовольствие? Тем более, раз того требует его эго. И маркиз продолжил: — Играть с женщиной — все равно что отнимать конфету у ребенка. — Голос его понизился почти до шепота, и в этой тишине каждое слово звучит как пощечина, отчего Рокси сжала кулаки с такой силой, что на ладонях остались следы-полумесяцы от впившихся ногтей, — слишком просто и предсказуемо. Именно поэтому мир устроен так, как устроен. Мужчина правит, женщина — подчиняется. — Он сжал фишку так, что костяшки побелели. — Это не жестокость, мадемуазель. Это порядок. Единственно верный порядок, проверенный веками. — Он откинулся на спинку кресла, продолжая пальцами крутить фишку, и в каждом его движении читалась такая уверенность в собственной непогрешимости, что уже начинает граничить с отвращением. — Впрочем, — протянул маркиз, будто размышляя вслух, — я слышал, что некоторые дамы пытаются доказать обратное. Рискуют всем, что у них есть: имениями, драгоценностями, состоянием… — усмехнулся он и как бы разочарованно покачал головой, и в этой усмешке было столько искреннего, почти отеческого сожаления и нравоучения, что Рокси едва удержалась, чтобы не передернуть плечами. — Наивно, конечно, но… зрелищно. Особенно когда они проигрывают, а они проигрывают всегда. Таков порядок вещей. Он разжал пальцы, и фишка упала на стол с глухим стуком. Блум не отвела взгляда. Наоборот смотрит на него спокойно, по-змеиному плавно ведя головой, и только уголок ее губ едва уловимо дрогнул. Но маркиз, ослепленный собственным превосходством, совершенно не заметил этого движения. Неужели ранимое мужское эго настолько жаждет внимания? — Женщина в игре — как лед на весеннем солнце, — продолжил он, наслаждаясь звуком собственного голоса в такой высокопарной, вот только совершенно неуместной речи. — Ей кажется, что она тверда и непоколебима, но достаточно одного верного хода, и она треснет, — а затем добавил, почти небрежно, слегка сморщившись как в легкой неприязни. — Слишком много эмоций, слишком много надежд, и слишком мало холодного расчета. В попытках обойти судьбу, они часто полагаются на блеф, веруя, что их природная хитрость — достаточное оружие. Но блеф — тоже не женское занятие, ибо он требует железных нервов и умения держать удар, когда тебя раскусили, а женщину раскусить легко. Вас выдают глаза, дрожащие пальцы, вас выдает сама попытка казаться сильнее, чем вы есть. Он снова замолчал, откинулся на спинку кресла и уставился на Блум с видом судьи, который только что вынес окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. И она поняла, к чему клонит маркиз, к чему вообще завел эту напыщенную, высокомерную речь. Но виду не подала. Ни вздохом, ни движением бровей, ни едва уловимо дрогнувшими уголками губ, которые так и норовились высоко взметнуться, дав волю скрывающемуся оскалу. Только слушала пристально, внимательно, не пропуская ни единого слова. — Обман женщины — это паутина, сплетенная на ветру. Красиво, хрупко и обречено, — самозабвенно продолжил маркиз, и в голосе его вдруг послышалась не просто уверенность, а какая-то лихорадочная, почти отчаянная убежденность. — Он всегда вскрывается. Всегда. Потому что за ним нет настоящей силы. Есть лишь желание — страстное, отчаянное, но всегда слепое желание доказать, что ты можешь. — Он приподнял бровь, и в этом жесте читалось такое искреннее, такое глубинное превосходство, что Рокси с трудом удержалась от желания что-нибудь швырнуть в его самодовольную рожу. Рокси смотрит на него исподлобья, сверкая горящими глазами. И хочется ведь сказать что-то колкое, что-то обидное и задевающее, тем самым выразив все свое негодование и протест! Но вместо этого всего лишь фыркает, вкладывая в этот красноречивый жест все вышеперечисленное. А он наблюдает с невероятным окутавшим его удовольствием и растянувшимися в усмешке губами, важно скрестив на груди руки. Блум удивленно вскинула брови, но в глазах — ни тени удивления. Только холодный, просчитывающий интерес и полное спокойствие. Признаться честно, для Блум поведение маркиза не стало какой-то неожиданностью, наоборот она с упоением ждала этого. Она знала, что он сорвется. Знала еще в начале вечера, когда, едва войдя в зал, поймала заинтересованный взгляд алчных серых глаз на своем колье. Во время их маленькой, назовем это так, "исповеди", когда у большинства сжимались сердца и подступали слезы, мельком взглянув на маркиза, Блум поняла. Он не купился. Даже тени сомнения не мелькнуло в его глазах. Мужчина смотрел на их представление и усмехался про себя — потому что видел не нежную, беззащитную девушку, случайно попавшую в сети богатого негодяя, не жертву, которую жалко и которой хочется помочь. А такую же, как он сам. А вот догадался ли он о чем-то большем? Вряд ли. И сейчас, с этой надменной, самодовольной усмешкой, он откровенно провоцирует ее, гаденыш. Уверен, что раскусил их план: разжалобить публику, обвести вокруг пальца, вытянуть деньги. Он наслаждается своей маленькой победой — победой проницательного, хитрого, ничего не упускающего игрока. Даже не подозревая, что его самого уже давно ведут. Огрон, подозвав слугу жестом пальцев, залпом осушил только что наполненный бокал. Темное густое вино тяжело скользнуло в горло, не принося ни облегчения, ни отвлечения, а наоборот распаляя шальные мысли, аля: «Если набить ему морду, их повяжут за разбой или наградят новым орденом?», в то время как Валтор тяжело вздохнул, медленно, глубоко, и губы его слились в тонкую, бледную линию. — Начинаем третий раунд. — Хм, — задумчиво протянула Блум, приподняв краешек черной карты. Теплый свет свечей скользнул по ее коже, заиграл в рыжих волосах, превратив и без того прекрасное, точно высеченное из мрамора, личико в ожившую под луной древнюю статую. На губах застыла очаровательная, чуть загадочная улыбка, скрывающая под притягательным очарованием любые мысли. И Блум продолжила, словно рассуждая вслух. — Мне выпала хорошая карта, так что поставлю одну фишку. — Наконец-то игра пошла! — надменно ухмыльнулся маркиз, довольно прищурившись, чувствуя, как азарт разгоняет кровь. — Поднимаю, две фишки. — Всего две? — Блум пренебрежительно вскинула бровь, ровно настолько, чтобы этот жест стал насмешливым вызовом, сравнимым с пощечиной. — Не хочу вас цитировать, но не слишком ли вы сдерживаетесь? — Дорогая мадемуазель, — маркиз протянул это неприятное «дорогая» с такой ядовитой сладостью, что Рокси невольно поморщилась, будто надкусила неспелый лимон, — это моя стратегия. — Он снисходительно усмехнулся, как взрослый снисходит до детской шалости, дескать, о чем, собственно, я и говорил. — Ваши фишки стоят гораздо больше, чем фишки любого из игроков. Их не хотелось бы использовать. Позвольте дать вам совет исключительно по доброте моей душевной: вам следует быть аккуратнее. — Он демонстративно поднял ее красную фишку, поднеся к свету, как ювелир, оценивающий качество камня. — Вам нельзя их все проигрывать. — Поняла вас, — лицо ее по-прежнему ровное, непроницаемое, с той самой милой улыбкой, которая уже откровенно стала раздражать маркиза до скрежета зубов. А затем, легким движением правой руки, Блум вдруг придвигает сразу три фишки, изящно придерживая их кончиками пальцев. — Тогда я повышаю на три фишки. Маркиз судорожно вздохнул, едва не закашлявшись. На одно короткое, мучительное мгновение его самодовольное лицо исказилось, и сквозь свое надменное спокойствие проступило нечто дикое, хищное, почти испуганное. Он ведь сам подталкивал ее к большему, сам хотел этого. Но чтобы настолько?.. Да она просто сумасшедшая! В серых глазах отражались не пять красных фишек, аккуратно разложенных на зеленом сукне. Там плясали цифры. Деньги. Целое состояние. Сто пятьдесят тысяч! Сумма, от которой кружилась голова: на нее можно было разорить и уничтожить недруга, спасти должника и его род от разорения или купить человеческие судьбы. Или, наоборот, даровать свободу. Иными словами, сто пятьдесят тысяч решают все. — Интересно… — протянул маркиз, едва задумавшись, однако он быстро взял себя в руки. Слишком быстро. Слишком уверенно. И губы его широко растянулись в ухмылке. — Повышаю! Две фишки! — Ставки сделаны, — почти черные в полумраке ястребиные глаза дилера внимательно наблюдают за всем столом, не упуская из вида ни единого жеста, ни одного взгляда, ни даже трепета ресниц. — Покажите свои карты. — И все-таки мне сегодня чрезвычайно везет! — вдруг рассмеялся маркиз, с гордостью демонстрируя карты, словно трофей, и не скрывая своего триумфального удовольствия. Холодная капелька пота скользнула по позвоночнику Рокси. Двойка и пятерка одной масти?! Брови ее свелись к переносице, а глаза широко распахнулись в изумлении. Взгляд ее судорожно заметался сначала на карты маркиза, затем на его довольное торжествующее лицо, на то, как его пальцы, унизанные перстнями, поигрывают выигранными фишками. И наконец, остановился на Блум, которая… почему-то едва сдерживала смех. — Вот совпадение! Мне удача тоже улыбнулась, — и уголки губ ее слегка взметнулись вверх. — Черви. Десять и семь одной масти! Маркиз окаменел. Улыбка сползла с его лица, будто ее смыло волной. А затем он вдруг нахмурился, и в этот миг его беспечно-веселое выражение исчезло без следа. На лбу вздулась синяя жилка, ноздри жадно расширились. Воздух, который он с трудом втягивал в легкие, стал невыносимо горячим и пугающе тяжелым. Он определенно этого не ждал. А в это время у камина разыгралась своя, не менее напряженная драма, когда парадные двери залы бесшумно распахнулись. Скай вошел тихо, беззвучно, словно незаметная тень, но уверенным твердым шагом. Скользнув вдоль стены, он застыл за спинками кресел и протянул Валтору увесистую стопку бумаг — плотных, шуршащих, исписанных мелким, убористым почерком, с сургучными печатями на уголках. Граф взял бумаги неторопливо, с той холодной, выверенной медлительностью, которая бывает у тех, кто привык держать целые судьбы в своих руках, и перелистнул первую страницу, скользнув по строкам глазами, выцепляя лишь самое важное, затем вторую. Огрон, сидевший справа, чуть повернул голову, заметив документы, и в тот же миг весь подобрался, как струна. Кресло бесшумно скрипнуло, когда он придвинулся ближе, почти касаясь плеча Валтора, а его обычно насмешливые глаза сузились, став жесткими, внимательными, как у хищника, взявшего след. Мужчины склонились над бумагами. Скай, по-прежнему не проронив ни слова, медленно повел пальцем по одной из строк, от края до края. Затем остановился, перешел к следующей странице и ткнул в абзац, выделенный жирной чернильной линией. Снова перелистнул, и снова указал, на этот раз на подпись внизу документа и на сургучную печать, которая показалась Валтору почти наверняка знакомой. С каждой новой прочитанной строчкой брови графа плавно сдвигались к переносице, пока между ними не пролегла резкая, глубокая морщина. Он кивнул один раз, коротко, почти незаметно, указывая Огрону на строку, привлекшую его внимание. Тот кивнул в ответ, и холодное, сдержанное удовлетворение на миг исказило его черты. Маркиз, увлеченный игрой, заметно расслабился, почувствовав полную вседозволенность. Краем глаза он видел, что генерал-адмирал и его помощник поглощены какими-то бумагами и, кажется, не замечают ничего, что происходит за столом. Это придало ему смелости. Он знатно осмелел, нацелился на игру хищными когтями и начал позволять себе куда больше, чем того дозволяли приличия. Голос его становился громче, насмешки — злее, слова — обиднее. Он бросал их в сторону Блум и Рокси, не стесняясь, не понижая тона, ощущая свою полную безнаказанность. И совершенно не замечал, как Валтор время от времени медленно поднимает на него взгляд от бумаг — едва уловимо, почти лениво. В них не было ни злости, ни ненависти. Только усталое, ледяное спокойствие человека, который уже держит в руках приговор. Каждая следующая страница давалась тяжелее предыдущей, и чем дальше они листали, тем мрачнее становились их лица. Валтор больше не хмурился, лицо его, казалось, окаменело, лишь иногда желваки на скулах выдавали, как сильно он сдерживает себя, особенно в те мгновения, когда маркиз бросал очередную колкость в ее сторону. Челюсти графа сжимались до скрипа, до ломоты в зубах, и расслаблялись лишь тогда, когда она отвечала. Бумаги в его пальцах начинали едва уловимо подрагивать, почти незаметно для постороннего глаза. Но Скай, стоявший за спиной, видел это и понимал. Еще одна такая насмешка — и граф сорвется. И Скай не знал, что ему делать — останавливать Валтора или присоединяться и набить маркизу морду. Валтор не поднимал головы, но краем взгляда то и дело скользил к столу, к Блум, к ее рукам, к тому, как она держит карты. Он не сводил с нее глаз ни на секунду, даже читая строку за строкой, даже листая страницу за страницей. Огрон, напротив, иногда кривил губы в подобии усмешки, что так напоминала звериный оскал. Острые голубые глаза то и дело метались к столу, не выпуская из виду хрупкий и такой нежный фиалковый взгляд, и лишь затем возвращались к бумагам. Он ждал. Ждал того самого слова, после которого не сможет сидеть на месте. Рука его лежала на подлокотнике, и дерево под пальцами жалобно, едва слышно скрипело. Дыхание его стало тяжелее, шире — будто он уже рвался вперед, но еще держал себя. А Скай, стоя за их спинами, не проронил больше ни слова, только иногда протягивал руку и указывал на очередную строку, ту, что была важнее других, лишь изредка всматриваясь в игру. Плечи его напряглись, пальцы за спиной сжались в кулаки до побеления костяшек. Он убирал руки за спину, словно прятал их от самого себя, чтобы не сорваться, не шагнуть вперед, не схватить маркиза за шиворот и не вытрясти из него всю дурь. — Четвертый раунд, — голос мужчины в черном прозвучал ровно, как удар метронома, отмеряющего время, которого у игроков оставалось все меньше. — Начинайте, баронесса. Рокси кивнула. Тонкие и бледные в дрожащем свете свечей пальцы легли на краешек черной карты. Она приподняла его медленно, осторожно, будто опасаясь, что под ней скрывается не цифра или масть, а сам приговор. Восьмерка пик. Глубокий вдох — размеренный выдох. Незатейливое упражнение для восстановления ровного пульса. И вот на доселе встревоженном бледном лице появляется не страх, не паника, а глубокое, всеобъемлющее принятие неизбежного, которое приходит только после долгой и самой беспощадной внутренней борьбы, когда отступать уже некуда и не перед кем. Блум права… Играть все равно придется. Рокси поджала губы, в последний раз позволив себе сомневаться, словно решается прыгнуть в темный неизведанный омут с головой, и вновь глубоко, протяжно и как-то раздраженно вздохнула полной грудью, отчего ее плечи подпрыгнули и нервно упали вниз синхронно с опущенными веками. — Ставка — одна фишка! — Ставка — одна фишка, — самоуверенно усмехнулся маркиз, поддерживая. — Пас… — Ставка — одна фишка! — с искренним, почти детским воодушевлением вторила Блум. А Рокси… задумалась. Может, маркиз прав? Он уловил главное, то, что она сама боялась не то, чтобы признать, а даже допустить всякую мысль. Она поставила на кон все. Все, что имела. Все, что осталось от человека, которого она… которого она терпеть не могла, искренне ненавидя каждой своей частичкой. Если я проиграю… Рокси сглотнула, чувствуя, как в горле встает колючий ком. Что тогда? У меня не останется ни гроша... Когда она работала у Николь, Рокси спокойно, без надрыва, даже с каким-то тихим удовольствием, не гадала о завтрашнем дне, потому что знала, что она заработает все сама, а на самый крайний случай у нее есть счет в банке. Нет, разумеется, она и не думала брать оттуда ни медяка — ни от отца, ни от его чертового наследства. Но само это знание согревало, давая возможность дышать полной грудью. И теперь, глядя на зеленое сукно стола, на разноцветные фишки, Рокси вдруг поймала себя на странной мысли. А может, он был прав? Может, в его жестоких, безапелляционных планах было что-то… разумное? Он предлагал ей абсолютно надежный, проверенный веками вариант. Рокси вдруг отчетливо увидела перед собой ту самую жизнь, которую отец рисовал для нее с детства. Открытыми словами, постоянными молчаливыми намеками, строгими взглядами, правильными знакомствами и нужными людьми в гостях. И Рокси всегда знала — есть путь. Гладкий, ровный, предсказуемый, как парковая вышколенная аллея. Выходи замуж за богатого. Не за любимого — за обеспеченного. Роди детей. Будь достаточно красивой, чтобы им гордились, и достаточно послушной, чтобы не мешать. Всегда за мужем. Всегда в достатке. Никогда — одна. И вот она стоит на распутье. Один шаг — и можно вернуться. Отказаться от ставки, извиниться, сказать, что погорячилась. Наверное, Блум поймет, маркиз посмеется, но отпустит, и дальше — череда балов, смотрины, разговоры о приданом, скучные улыбки в ответ на плоские шутки. А потом — муж. Дом. Дети. Теплый вечер у камина, муж читает последние новости, дети возятся на ковре, и она… будет счастлива. Так считал отец. Так считают все. Так написано в книгах. Разве не к этому ее вел отец? Пусть и по-своему. Пусть жестко, через силу. Пусть без права голоса, не спросив, что хочет сама Рокси. Но ведь хотел как лучше. Не только для себя — для нее… наверное. Рокси закрыла глаза. Картинка была почти осязаемой — уютной, теплой, лишенной тревог. Никаких рисков. Никаких «а вдруг проиграю». Только привычный, проверенный веками уклад. Она ненавидела отца. Но, может, в этой ненависти она была слепа к тому крупицам правды, что были в его словах? Рокси открыла глаза и встретилась взглядом с Блум. Та смотрит на нее спокойно, без жалости и без снисхождения, а с легкой ободряющей улыбкой. В голове Рокси почему-то так резко и совершенно неожиданно зазвучал ее глубокий, насыщенный голос: «Я не решаю за тебя». И вдруг Рокси поняла. Отец предлагал ей счастье, готовое, даже гарантированное, как платье с чужого плеча. Но примерять его всю жизнь — разве это жизнь? Он предлагал защиту, но за стенами крепости не видно мира. Он предлагал покой, но покой без риска — это не жизнь, а долгое ожидание смерти. «Так кем ты хочешь быть?» Моя жизнь принадлежит только мне… Не моим сомнениям и страхам, не чужим планам, не общественным «как надо» и «как принято» — а мне… К черту все! К черту безопасность, которая душит, к черту наследство, пахнущее тиранией, к черту удобство, превращающее в мебель. Я в праве прожить свою жизнь! Со своими ошибками, со своими падениями и взлетами. Да хоть без гроша в кармане! Я не хочу чужого выбора! — Поднимаю! — вдруг воскликнула Рокси, и голос ее прозвучал неожиданно твердо, почти грубо. Одним ловким, но судорожным движением она выложила еще три зеленые фишки, будто боялась, что секундная слабость успеет ее остановить. Сейчас или никогда. На столе, вальяжно раскинувшись, теперь лежат пять зеленых фишек. Двадцать пять тысяч. Дилер молчал. Лицо его по-прежнему оставалось непроницаемым, как лик каменной статуи. Лишь уголки его губ едва заметно приподнялись. — Дура… — вдруг пренебрежительно хмыкнул маркиз, оскалившись, но быстро оскал растянулся в усмешку. А глаза нагло заблестели. Огрон вскочил так резко, что деревянные ножки кресла неприятно заскрежетали по полу. Но Валтор, даже не отрывая пристального взгляда от документов, вцепился в рукав его кафтана и почти насильно усадил обратно, заставляя с тем же сосредоточенным вниманием вглядеться в желтую бумагу. — Думаешь, я испугаюсь и ничего не поставлю после ее ставки? — маркиз кивнул в сторону Блум, и губы его гадко растянулись. Он смотрит на Рокси сверху вниз, как на букашку, которую можно раздавить, не моргнув глазом. — Если я сейчас выиграю, у тебя останется две фишки. Ставка… И тут левый уголок губ Рокси подпрыгнул вверх неосознанно, неконтролируемо. Всего лишь крошечный нервный импульс — пугающий, почти звериный, в котором не было и следа безумия. Только триумф. Чистый, беспощадный, вырывающийся наружу вопреки всем правилам. И в то же мгновение рухнул вниз. — Размечталась, — вдруг резко осек ее маркиз. В голосе его, тихом и вкрадчивом, зазвучал яд, от которого невольно побежали мурашки. — Я вижу вас насквозь. Серые глаза потемнели, затянувшись страшной, липкой пеленой, что застилает взгляд человека, который только что раскусил хитроумный обман. Их прежний блеск исчез, пропал без следа. Брови маркиза нахмурились, свелись к переносице, исказив его приятное, даже красивое лицо до неузнаваемости. — Вы сговорились, — прошипел он, и каждое слово падает в тишину, как капля расплавленного свинца. Его лицо перекосило брезгливостью, и в этой гримасе, в этом змеином шипении сквозило уверенное, почти радостное торжество. Он знал. Он понял. Он выиграл. Уголки губ Блум, еле уловимо дрогнув, упали вниз, а на губах Рокси застыл судорожный, едва различимый вздох. — И даже не пытались этого скрывать, — маркиз растягивает слова, смакуя их, как дорогое вино, едва не причмокивая от удовольствия. — В этой игре можно знать лишь одну карту из двух, — с надменным прищуром он небрежно кивнул в сторону Блум. — С чего бы говорить о хорошей карте? Поставить сто пятьдесят тысяч, не ведая, что у тебя на руках, — это не смелость, это безумие. Она знала, что у нее совпадение по масти. Совершенно очевидно, что каким-то образом, но она это знала. — Маркиз оскалился, и его голос заструился ядовито, как змеиное шипение перед смертельным укусом. — Соболезную. Пас! И в этом коротком «Пас» вся жестокость палача, выносящего приговор. Маркиз разгадал их игру, и на его лице, рядом с холодным презрением и брезгливой усмешкой, застыло уверенное, почти сладострастное торжество победителя. — Мадемуазель? — дилер перевел взгляд на Блум, выжидающе застыв в напряженной тишине. — Пас, — ответила та и устало, почти разочарованно прикрыла глаза, словно ей стало скучно. Хорошо, — усмехнулся про себя маркиз, откидываясь на спинку кресла. — Я не попался. Проиграл всего две фишки, так, пустяк, сущие копейки. А они — все. Я все еще могу выйти победителем! Кривая усмешка исказила его губы. Какая проницательность! Какой острый ум! Его не проведут какие-то девицы, заигравшиеся в авантюристок, хотя признаться попытка была достойная, почти изящная, но не более. Самодовольство заплясало в его глазах жгучими искрами. Он уже чувствует себя совершенным победителем. Исход предрешен, а его триумф — всего лишь вопрос времени. — А вы внимательный, — произнесла Рокси, глядя маркизу прямо в глаза, и слегка склонила голову. Голос ее нежный, звонкий, под стать хрупкой внешности, в этой напряженной тишине вдруг зазвучал совершенно иначе. В нем проступила тихая, почти ласковая насмешка, от которой мужчина стиснул челюсти до скрипа. — День за днем вы совершаете плохие поступки, — продолжила она, и с каждым произнесенным словом губы Рокси плавно растягивались, обнажая белоснежные зубы, — так что прекрасно знаете, когда их совершают другие. Медленно, словно растягивая удовольствие, она перевернула сначала одну карту, затем вторую — и с мстительным наслаждением впилась взглядом в лицо маркиза, наблюдая, как его брезгливая гримаса уступает место настоящему, неподдельному ужасу. — И все же, — добавила Рокси, — хорошо, что вы играете с нами. — Что за чушь… — нахмурился маркиз. В его голосе, впервые за весь вечер, дрогнули стальные нотки. А затем он едва смог сдержать вопль. Лоб его в момент покрылся испариной, сердце колотилось где-то в горле, разгоняя кровь по венам ледяными, обжигающими толчками. Голова, казалось, вот-вот разорвется от пульсирующего гула в ушах. Блум едва может сдержать довольный смешок. Рот ее медленно и с невероятным наслаждением широко растягивается, смакуя от каждой триумфальной секунды. Уголки губ взмываются вверх так довольно, по-кошачьи, а лукавый прищур хитрых горящих глаз явно не предвещает ничего хорошего. И Рокси, наконец, позволяет себе рассмеяться в голос — открыто, звонко, даже запрокинув голову. Так смеются те, кто только что выиграл главную партию в своей жизни. И в этом смехе она вскрывает туза бубен и тройку крести. — У меня свинья, а не пара, идиот!