Pale Brown Eyes

Энтони жил у Азирафаэля уже полтора месяца. Начиналась зима, и незаметно подходила самая волшебная пора - Новый год. За это время музыкант и священник сблизились и много узнали друг о друге. Но темы работы и семьи по-прежнему не затрагивались, словно могли разрушить что-то очень хорошее, но пока неуловимое. Энтони нашел подработку, и они с Азирафаэлем вместе выплатили долг за квартиру (конечно, спустя одно строжайшее обещание вернуть тому всё до копейки). Хотя священника всё ещё беспокоила некоторая отстранённость Энтони, он считал, что это адаптационный период. Во всяком случае, ему самому он нужен не был. Он влюблялся с каждым днём всё сильнее, но показать это было смерти подобно. Поэтому он надевал маску заботливого друга, а вечерами старался удержать рвущиеся наружу чувства. - Я иду домой, - устало сказал звонивший Азирафаэль, у которого сегодня была долгая вечерняя служба. - Хорошо... - голос Энтони был напряжённым. - Азирафаэль, нам нужно поговорить. Усталость как рукой сняло. - Что-то случилось? - взволнованно спросил священник. - Нет. То есть да. Но ты не переживай, - было слышно, что музыкант сам нервничает. Темп шагов Азирафаэля увеличился как минимум вдвое. - Я уже близко. Ох, Энтони, ты же знаешь, я не могу не переживать за тебя. Закончив разговор, Азирафаэль пересёк дорогу перед домом и поднялся на свой этаж. Вставив ключи в замок, он на секунду задумался. Уж не о переезде ли хочет сообщить певец? «У него нет на это денег», - утешил себя священник. Что ж, в безденежье могут быть плюсы, по крайней мере для одного влюблённого человека. Провернув ключ, Азирафаэль осторожно, словно в логово к врагу, вошёл внутрь. - Проходи ко мне! - услышал он. Едва дождавшись, пока вымоет руки, Азирафаэль переступил порог комнаты Энтони. - Я так рад тебя видеть, - голос музыканта обволакивал теплом, словно не осталось ни частички той напряжённости, которую слышал священник. - О чём ты хотел поговорить? - было видно, что Азирафаэль переживал. Певец подошёл к нему, коснулся плеча и ободряюще улыбнулся. Последнее получилось не очень хорошо, так как с головой выдало волнение Энтони. - Присядь. - Да что случилось? Ты меня сейчас до приступа доведёшь. Энтони Джей, я... - Пожалуйста, сядь и послушай. Азирафаэль покорно сел, внимательно следя за действиями музыканта. Тот неспешно взял гитару, лёгким движением провёл по грифу, прошёлся по струнам, ещё раз проверяя, настроен ли инструмент. Затем медленно опустился на стул, будто оттягивая момент. Азирафаэль приготовился слушать. Мягкие аккорды интро зазвучали неожиданно громко в тишине стен. "If you were church, I'd get on my knees Confess my love, I'd know where to be. My sanctuary, you're holy to me, If you were church, I'd get on my knees" ["Если бы ты был церковью, я бы упал на колени, Признавая свою любовь, я бы знал, где мне быть. Мой храм, ты для меня святой, Если бы ты был церковью, я бы упал на колени"] Ни одни слова в мире не смогли бы передать степень шокированности Азирафаэля. Он перестал чувствовать своё тело, оно словно онемело, и только резко участившийся пульс был свидетелем того, что священник жив. Жив, чувствуя всё и сразу, абсолютно не веря в происходящее, будто кто-то поставил старый нереальный диафильм, сотканный из снов. Азирафаэль заворожённо слушал, не в силах оторвать взгляд от Энтони. Он же в свойственной ему манере перешёл с нежных нот на более жёсткую манеру исполнения, при этом не теряя ни капли любви, что была выражена в этих строках. "Take the pain, Make it billboard big then swallow it for me, Time-capsule for the future, Trust me, that's what I will be. Oh, the things that you do in the name of what you love You are doomed but just enough, You are doomed but just enough" ["Прими боль, Сделай её большой, как рекламный щит, а затем проглоти для меня. Капсула времени для будущего - Поверь, это то, кем я буду. О, вещи, которые ты делаешь во имя того, что любишь... Ты обречён, но как раз в меру Ты обречён, но как раз в меру"] На словах про любовь музыкант улыбнулся и посмотрел Азирафаэлю в глаза. Он делал это во имя него. Во имя своей любви. И в каком-то смысле Азирафаэль был обречён, ведь уже полюбил. У священника закружилась голова. Он же в свою очередь понял, что Энтони догадался, про кого был тот текст на смятом листке, написанный в далёкий дождливый день. "Прими боль, а затем проглоти для меня", - именно так ощущались терзания Азирафаэля последние месяцы. Но всё было не зря. Его душу словно обдало кипятком, но теперь он был не один среди своего страха. У него был Энтони, и это было важнее всего. "I love the world but I just don't love the way it makes me feel, Got a few more fake friends And it's getting hard to know what's real" ["Я люблю мир, но не люблю, какие чувства он у меня вызывает. Приобрёл ещё несколько фальшивых друзей, И становится сложно понять, что реально"] На этих словах певец посерьёзнел. Они говорили, шептали священнику, что он единственный настоящий друг среди хаоса лжи и предательства. Азирафаэль сделал глубокий вдох. "And if death is the last appointment, Then we'll all just sitting in the waiting room. I am just a human trying to avoid my certain doom" ["И если встреча со смертью наша последняя, То мы все просто сидим в комнате ожидания. Я просто человек, пытающийся избежать своей участи"] Глаза Энтони заблестели. Азирафаэль знал, о чём эти строки. Ему стало не по себе. Это случилось в один из многочисленных дней их совместной жизни. Священник тогда пришёл домой с покупками и решил разместить часть из них на балконе. Открыв дверь, ведущую туда, он увидел музыканта, сильно перегнувшегося через перила. Балкон находился на шестом этаже. Кинувшись к Энтони, Азирафаэль с силой оттащил его от перил. Музыкант опешил и выронил сигарету, которую, оказывается, курил. - Что, чёрт возьми, ты делаешь? - Энтони, тебе совсем твоя жизнь не дорога?! Это не выход, проблемы решаемы! - Я всего лишь вышел покурить, - тот поднял бровь. Азирафаэль осознал, что подумал не о том. Он отвёл взгляд. - Прости. Я испугался за тебя. У меня в жизни был случай, когда не удалось избежать летальных последствий. Азирафаэль имел в виду один случай из своей хирургической практики. Раздробленные позвонки, несколько переломов, гематомы и обширное кровотечение - на пациента было страшно смотреть. К тому моменту, как его доставили в госпиталь, найденного под подъездом, он ещё был жив, но умер спустя несколько минут от потери крови. Это была первая рабочая неделя, и новоиспечённый хирург очень хорошо запомнил изуродованное лишённое жизни тело, а также красные от слёз глаза родственников, забиравших труп. Тогда Азирафаэль едва выдержал этот кошмар. Энтони тоже потупил взгляд. - Нет, это ты прости. Я ведь вижу, как ты волнуешься, - и притянул священника к себе, поглаживая по спине. - Азирафаэль, - он зарылся лицом в светлые локоны, отчего священник с наслаждением закрыл глаза. - Обещаю, я буду более внимателен. Всем нам предстоит встретиться со смертью, но я не тороплюсь на эту встречу, - Энтони слегка отстранился, с заботой глядя на друга. - Если мы все сидим в комнате ожидания, я бы хотел ждать с тобой. Музыкант лишь сильнее обнял Азирафаэля. - Мы ещё немного поводим смерть за нос. Просто люди, пытающиеся избежать своей участи, чтобы побыть в этом мире как можно дольше. - Это ли не есть жизнь?.. - прошептал священник. Азирафаэль моргнул. Он целиком погрузился в тот день. Музыка вторила его мыслям, а уши жадно ловили финальные аккорды угасающей, как красочный закат, песни. "If you were church, yeah, I'll get on my knees, yeah!" ["Если бы ты был церковью, да, Я бы встал на колени, да!"] Последний удар по струнам - и, казалось, пространство замерло. Заполнилось вакуумом, не давающим дышать, сократить расстояние до нескольких миллиметров, ощутить текстуру одежды Энтони, запустить руку в рыжие волосы, увидеть, как тусклый свет отражается в его красивейших карих глазах, заметить самые маленькие морщинки на губах и почувствовать их на своих. Музыкант осторожно отложил гитару и присел на пол перед сидевшим Азирафаэлем. Специально, чтобы видеть его взгляд, видеть всё и понять, есть ли для него, Энтони, хоть какая-то надежда и место в голубых радужках, возможно, где-то около зрачка, там, где его линия так легко замыкается в идеальный круг. - Азираф... Его прервал быстрый поцелуй. Секунда, когда Азирафаэль притягивал Энтони за воротник пиджака, показалась ему истинной вечностью. Сердце билось с такой скоростью, будто старалось выработанной энергией зажечь каждую лампочку в этом большом городе, осветить каждый переулок и забраться сиянием в малейшую складку рубашки, за пуговицы и запонки и затаиться между переплетающимися нитями на границе мечт и реальности. Священник не ожидал такой настойчивости от себя. Взяв лицо Энтони двумя руками, он не желал больше ни на секунду отпускать его, пытаясь восполнить, нагнать те месяцы, что он упустил, блуждая в своих сомнениях, теряясь в лабиринте теорий и их разгадок. Дыхание Азирафаэля защекотало музыканта, и он немного улыбнулся сквозь поцелуй. Священник почувствовал, что не был так счастлив ни на одной из тех молитв, что произносил в церкви. Ни на одном венчании, когда видел радостных влюблённых, ни на одних крестинах, когда давал душе оберег на земную жизнь, вообще нигде и никогда, ни в одной точке времени и пространства. Энтони нежно обнял Азирафаэля за спину, а другой рукой коснулся его волос, повторяя их изгибы пальцем, спускаясь по кудряшкам от корней вниз, играя. Священник бы точно потерял связь с настоящим, если бы не желание поцеловать возлюбленного как можно аккуратнее, нечаянно не оцарапав кожу, не зацепив больно за рыжие пряди, не отогнув край пиджака слишком сильно, не наступив на ногу, когда он наклонялся ещё сильнее. И ему удалось. Энтони не спеша увеличил расстояние между ними. - Теперь ты дашь мне договорить? - усмехнулся он и присел на кровать рядом со священником. - Азирафаэль... Тот приготовился услышать самое волшебное признание в любви. - ...Прости меня. - И, предваряя вопрос священника, поднял руку. - Прости, что мало уделял тебе внимания. Прости за мой холод. Что я пропал на два месяца, пока ты тут с ума сходил, - на этой фразе Азирафаэль поджал губы. Ему было нечем возразить или опровергнуть. Каждый день, пока Энтони не выходил на связь, он места себе не находил, и даже церковная рутина не помогала привести мысли в порядок. - Я вижу это всё только теперь. Я был эгоистичен, и не мог заметить твоей любви. Это продолжалось, пока я уговаривал участников группы остаться, хотя мне нужно было уговаривать тебя быть и дальше со мной... - Тебе не нужно было бы меня уговаривать, дорогой. Я бы никогда не отвернулся от тебя, видит бог. - Но потом... - продолжал музыкант, - Потом я сам полюбил тебя. И мой холод - это всего лишь сомнения, не позволяющие нормально жить. Я не хотел давать тебе никакой надежды. У меня нет ни жилья, ни достаточных денег, чтобы знать, что я хотя бы в этом плане стабилен. А нестабильность тянет ментальное состояние на дно. Ты заслуживаешь лучшего, Азирафаэль. - Я молился, что заслуживаю тебя, мой милый, - посмотрев на свои сжатые руки, ответил священник. Аккуратно взяв Азирафаэля за подбородок, Энтони направил его взгляд на себя. - Я люблю тебя больше, чем музыку. Больше, чем свои предрассудки, отстранённость и закрытость. Больше, чем зону комфорта, кричащую мне отказаться от тебя, чтобы избежать новой боли. Поэтому я хочу наконец поговорить. Потому что не желаю, чтобы между нами были секреты, мешающие нам понимать друг друга. Священник не мог поверить в то, что слышал. Да, после песни-признания это звучало не так невероятно, но всё ещё достаточно неправдоподобно, чтоб заставить Азирафаэля настороженно свести брови к переносице. - Пока я создавал эту песню во время твоего отсутствия, я думал о тебе и о всех тех моментах, когда ты был один без меня. Я знаю, что такое быть во власти одиночества, и не пожелал бы этого злейшему врагу. У меня была мать, Азирафаэль, - Энтони взял священника за руку, ища поддержки. - Но она совсем не любила меня. Я будто был неправильным ребёнком для неё. Я всё делал не так, и она никогда не была в достаточной степени удовлетворена моими успехами. Ещё у меня был брат, которого я любил больше всего на свете, несмотря на такое разное к нам отношение. Мать всегда гордилась своим обожаемым Дугласом, хотя, если честно, наши успехи были примерно равны. Лишь позже я узнал, что она не была готова к появлению второго ребёнка. Я оказался младше на пять минут, но они навсегда оградили меня от её любви. - Но как она могла не знать? - Мы жили в очень маленьком посёлке, где и в помине не наблюдалось всей современной техники, а до ближайшего города было четыреста километров. На обследования не наездишься. Поэтому она понадеялась на бога, - Энтони ухмыльнулся. - Да, она пустила всё на самотёк! Хотя я думал, что было бы, узнай она, что беременна двойней. - А как же твой отец? - Погиб до нашего с братом рождения. Самое обидное, я не знаю, где и как, не знаю, где его могила. Я лишь видел похоронное извещение, пришедшее с фронта. И то когда в пятнадцать лет закатил скандал. Я хотел знать и ненавидел, что мать скрывает напрямую связанные с нами факты. Музыкант ненадолго замолчал, обдумывая сказанное. - Затем, когда мне исполнилось восемнадцать, мать позвала нас с братом зачитать отцовское завещание. Она даже о нём не упоминала, - процедил Энтони сквозь зубы. - И оказалось, отец завещал ребёнку свои накопления. Весьма предусмотрительно с его стороны, но появилась одна проблема. Нас было двое. Мы поговорили с братом, и он узнал, что я хотел уехать за границу учиться. Дуглас был так благороден, - в уголках глаз певца появились слёзы, - Что разрешил мне воспользоваться наследством. Я пообещал, что отдам его половину, как только закончу университет. Так я и уехал. Оставил его. Виню себя до сих пор. - Что произошло потом? - Азирафаэль ласково коснулся предплечья Энтони. - Потом? Я не мог дозвониться до Дугласа. Решил, что приеду, как только завершу учебный год. Музыкант заплакал. Его плечи слегка тряслись, но было видно, что он всё равно сдерживает себя. Слёзы капали на кожу Азирафаэля, оставляя еле заметные следы. Священник провёл пальцем по щекам Энтони, вытирая слёзы. - А позднее, Азирафаэль, я наконец приехал! Сдав экзамены на отлично, счастливый и с подарками, предвкушающий, как Дуглас будет гордиться мной!.. - музыкант судорожно вздохнул, продолжив более спокойно. - Мать не пустила меня даже войти. Пока мы жили вместе, она с трудом выносила меня и всегда считала, что я своими идеями и поведением дурно влияю на брата. Она лишь упомянула, что брат не перенёс операции и дала координаты кладбища. И сказала больше не появляться. Священник хранил молчание, не желая нарушать поток откровения, но внутри у него всё переворачивалось. Как бы он хотел, чтобы жизнь Энтони сложилась по-другому! Он готов был отдать что угодно. - У меня началась жутчайшая депрессия. В университет я не вернулся, и меня отчислили. Несколько лет я был на грани жизни и смерти, мне казалось, я потерял всё. А затем в один из этих жутких однообразных дней, когда я пятый час сидел в баре и хлестал чёрт знает какой стакан виски, я услышал, как пришли музыканты и начали играть. Небольшая группа, не знаю даже, что за песня была. Но тогда я будто протрезвел. Что же я делаю со своей жизнью? Я не смог ответить сам себе, и меня это напугало. Я вдруг осознал, что после очередной такой пьянки могу не прийти живым домой. Именно с того момента я решил начать всё менять. Понял, что меня тянет к тому, что буквально вытащило меня из этой пучины, и купил гитару. Нашёл членов группы за скромный гонорар. До этого не было ни дня, чтоб я не думал о воссоединении с Дугласом, - певец не смог произнести "самоубийство", так как понимал, каково было бы услышать из уст любимого человека это слово. - Ни дня, чтоб я не проклинал бога, не сумевшего его уберечь. Человека, который был для меня единственным светом. Энтони тяжело вздохнул и погладил священника по колену. - Но теперь у меня есть ты, Азирафаэль. Конечно, Дуглас навсегда в моём сердце, однако ты... Это нечто другое, но такое же прекрасное. Спасибо, милый. Впервые "милый" было сказано не с сарказмом, а с огромной любовью. У Азирафаэля перехватило дыхание от переполнявших эмоций. - Знаешь, - вдруг сказал Энтони, - я их ненавижу. Этих врачей, которые не смогли его спасти. Всей своей душой, насколько это возможно. Я бы лично их разорвал. Превратил их жизнь в ад. Дуглас был ангелом ещё при жизни. Таким добрым и светлым. До сих пор не могу поверить, что его нет. - Обещаю, я всегда буду с тобой, дорогой. И мне тоже нужно кое-что сказать, - набравшись мужества, Азирафаэль произнёс: - Я священник. - Я догадывался об этом. - Что?! - Да. Эй, ты ведь не боялся мне это озвучить? - Ну, вообще-то я опасался, что ты осудишь меня. Ты ведь не ходишь в церковь, не веришь в бога и всё такое. - Азирафаэль, за что мне осуждать? Это твоя жизнь, твой выбор, и я могу лишь поддержать тебя. - Энтони тепло улыбнулся. - Расскажи мне о своей семье. Священник сел поудобнее. Предстоял длинный разговор.