Pale Brown Eyes

Тишину квартиры разорвал резкий звонок. Азирафаэль нехотя поплёлся к двери, чтобы в очередной раз отправить восвояси желающих поговорить "о Боге нашем" и объяснить, кто здесь действительно разговаривает о Нём каждый день. В последнее время зазывальщиков в секты стало больше, и священнику приходилось часто повторять прихожанам, чтобы они слушали "единственно правый церковный глас". Посмотрев в глазок, Азирафаэль почувствовал, как похолодел. И одновременно обрадовался. - Энтони! - он поборол сильное желание броситься музыканту на шею. - Тебя не было 2 месяца! Боже, что произошло? С тобой всё в порядке? Вид Энтони красноречиво давал понять ответ на вопрос. - Можно я войду? - глухим и как будто чужим голосом сказал он. Азирафаэль растерянно кивнул, и певец, наскоро сбросив обувь, прошёл в глубь квартиры. Священник защёлкнул замок, ожидая не самый радостный разговор. - Что случилось? - Азирафаэль не мог найти себе места: его любящее сердце сходило с ума (и от того, что у Энтони проблемы, и от того, что наконец снова почувствовало его рядом). - Пожалуйста, не молчи! Музыкант медленно поднял на него взгляд. - Участники моей группы ушли. Два месяца я "воевал" с ними, предлагал всякое, говорил, что у меня почти готовы новые песни, осталось только записать, но всё без толку. Они бросили меня. Я остался совершенно один. Энтони закрыл лицо руками. Азирафаэлю хотелось обнять его, приободрить и сказать, что он, его друг, рядом. Священник надеялся, что был хотя бы другом. Но он не сделал ничего из этого, продолжая стоять в смятении, не зная, как лучше реагировать. - Мои долги достигли крупных сумм. Я уговорил хозяйку съёмной квартиры не подавать в суд, но я должен заплатить ей не позднее конца осени. У меня нет ничего. Где я возьму эти деньги? Да если бы не ты, мне даже пойти было бы не к кому. Одна дорога - в бар. Азирафаэль присел рядом и коснулся его холодной руки. Затем немного осмелел и полностью накрыл ладонь Энтони своей, согревая. Но он, казалось, не замечал этого, будучи полностью погружённым в свои мысли. - Всё, ради чего я работал, ради чего я год назад на последние деньги купил инструмент, ради чего не спал ночами, ради чего уговорил тебя быть со мной (на этих словах Азирафаэль затаил дыхание), - всё было зря! - музыкант со слезами на глазах посмотрел на священника. - Я больше не буду стремиться к музыке, мне надоело, надоело быть неуслышанным, надоело перебиваться с копейки на копейку, надоело, что... Он не договорил из-за душивших его слёз обиды. Азирафаэль коротко похлопал его по плечу и поспешил на кухню, чтобы заварить успокаивающее какао. В мыслях священника было тревожно. Больше всего на свете он боялся услышать от Энтони именно это. Размешивая ложкой сахар, он услышал телефонный звонок. - Да?.. - сказал Азирафаэль, а сам подумал, как же невовремя. - Азирафаэль, - это был строгий голос Гавриила. - Знаю, мы отпустили тебя с вечерней службы, но не мог бы ты всё же прийти? Пётр заболел. - Я... - священник украдкой посмотрел на дверь в комнату, где сидел певец, - я правда не могу, мне нездоровится. Несколько секунд на другом проводе висело молчание. - Хорошо. Надеюсь увидеть тебя завтра. Выздоравливай. Азирафаэль облегчённо повесил трубку. Врать - это грех, но Энтони безусловно стоил того. Добавив зефир, священник направился к музыканту, но, сделав несколько шагов, застыл в дверном проёме. Энтони стоял спиной возле стола и держал в руках листок, неразборчиво исписанный английскими словами. Сердце Азирафаэля не то что пропустило удар, оно напрочь забыло, как биться. Священник сдавленно выдохнул. Да, это был тот самый текст, написанный месяц назад. Азирафаэль оставил его на столе, никуда не пряча (Энтони всё равно не навещал), и теперь это казалось худшим решением в его жизни. Священник приготовился к продолжительной мучительной казни, состоящей из насмешек и разбитого сердца. Но вместо этого музыкант повернулся, и его глаза, хоть ещё и наполненные слезами, светились тихим восторгом. - Азирафаэль... - собственное имя обожгло священника получше адского огня. - Это... Это ты написал? Не в силах ничего из себя выдавить от стыда, Азирафаэль кивнул. - Это просто потрясающе. Можно, я возьму это как основу для песни? Азирафаэль нахмурился. Он ожидал не этого. Может, что Энтони рассмеётся над его любовью. Может, что обнимет, скажет о взаимности (это было высшей недостижимой надеждой). Что он поймёт, о ком этот текст. Азирафаэль был разочарован (хотя и рад, что не пришлось проваливаться под землю), но вместе с тем тут же нашёл, какие плюсы можно вынести из ситуации с человеком, повёрнутым на музыке. - Да, но ты же говорил, что больше не будешь заниматься музыкой? - Азирафаэль не мог скрыть довольную улыбку. Энтони опустил взгляд, не разделяя появившегося оптимизма священника. - Меня самого пугают эти слова. Ведь для меня без музыки нет жизни. Но иногда мне кажется, что действительно лучше прекратить. Что я ничтожество, - последние слова были едва слышны, но Азирафаэль прекрасно их услышал. Поставив какао на журнальный столик, он подошёл к Энтони и, нарушив все свои принципы, крепко обнял его. Всё существо священника в этот момент будто бы сгорало на гигантской сковородке, но любовь была сильнее страха быть отвергнутым. Он так надеялся, что этот жест с его стороны скажет всё, что Азирафаэль сам был не в силах выразить. Энтони чуть-чуть приподнял руки, но так и не обнял в ответ. Азирафаэль находился на грани отчаяния, но пытался убедить себя, что это просто было слишком неожиданно для певца. Стараясь не зарыдать, священник отстранился. - Ты не ничтожество, - тем не менее уверенно сказал он. - Просто дай времени и людям доказать это, если ты сам не веришь. Энтони с грустью убрал листок в карман. - Азирафаэль... Спасибо. Без тебя я бы развалился, как моя группа, - он пожал плечами. - Твоя группа - это и есть ты. И я буду с тобой. До конца. Переезжай ко мне. Слова о переезде стали шоком не только для Энтони, но и для Азирафаэля. Он понял, что предложил, только после того, как озвучил. - Только на время, пока ты не найдёшь квартиру! - ладони священника вспотели, а лицо немного покраснело. - И только по дружбе, разумеется! У меня есть свободная комната, ты меня не стеснишь, я и сам могу готовить, а также у меня очень вкусное какао. Магазин недалеко, церковь тоже, ах да, прости, ты ведь не ходишь в церковь, да это и неважно, потому что туда хожу я, впрочем, ходить туда вовсе необязательно, это я так, к слову, тут всё рядом, даже кондитерская на углу, там такие замечательные бриоши готовят, только надо приходить ровно в восемь утра, иначе всё разбирают. Они уставились друг на друга, словно впервые встретившись. Азирафаэль силился выдать все козыри, которые только мог придумать его не полностью соображающий мозг под эндорфинами. Идея поселить у себя Энтони была слишком притягательной. - Не нервничай так, Азирафаэль. Прости, я не могу платить даже небольшие деньги. Придётся продавать Бентли и уезжать в родные места. - Как - твою "малышку 1926 года"? Слишком большой удар, - сарказм потихоньку начал поддаваться священнику. - Живи бесплатно. - Мне не очень удобно... - А мне - очень! Давай, ничего не хочу слышать, собирай вещи и прямиком ко мне. Может, тебе помочь собрать, дорогой? Азирафаэль тут же прикусил язык. Опять эти дурацкие обращения! Желание когда-нибудь отрезать себе язык после очередного неловкого момента возросло. - Я сам соберу. Скоро вернусь, вещей у меня не так уж много. Ещё раз спасибо. Закрыв за музыкантом дверь, священник больше не сдерживал счастливейшую улыбку. Он сел на диван в прихожей, потом встал, потом снова сел, прикрыл рот рукой, посмотрел на себя в зеркало. Неожиданно вспомнил про стоящий на столике какао и поспешил его выпить. Теперь он понял, почему любовь до сих пор не умерла в этом мире.