Pale Brown Eyes

Гудки длились бесконечно долго и были похожи на звук, который выдаёт прибор при остановке сердца, протяжный и тревожный. Музыкант передал телефон из одной руки в другую и нервно сглотнул. По какой-то причине ему было страшно звонить Азирафаэлю. - Энтони, нам нужно объясниться. Я должен тебе всё объяснить, - вот так без приветствия начал Азирафаэль. Видимо, он тоже беспокоился и плохо спал. - И мне не нравится наш вчерашний разговор. Но Азирафаэль, я люблю тебя и хочу, чтобы ты был в моей жизни, несмотря на прошлое. - Ты не понимаешь. Это серьёзнее, чем просто какой-то факт. Возможно, ты вовсе не захочешь знать меня после этого. - Как ты можешь говорить такое? - Но... - Знаешь, я хочу пригласить тебя на свой сегодняшний концерт. Он очень важен. Там будут все песни из нового альбома, даже та, которую ты не слышал. Сегодня ведь день релиза. - Нет, Энтони, я настаиваю на разговоре. - А я - на концерте. Пожалуйста, милый. Этот концерт - и после него что хочешь. Мне очень нужно, чтоб ты был там, - в голосе музыканта было что-то заговорщицкое. Азирафаэль подумал, что Энтони был одним из тех людей, которые, загоревшись какой-либо идеей, доведут её до конца. Спорить с такими было бесполезно. - Только один конц... - Да! Ты не пожалеешь! Спасибо, я заеду за тобой в семь. Чао! У священника появилось нехорошее предчувствие. Его терзала мысль о том, что он проявил малодушие вчера и просто ушёл вместо того, чтобы рассказать правду. Он жалел, что теперь удастся поговорить только после концерта. Но уж тогда Азирафаэль точно всё объяснит и ничто ему не помешает. Оставалось не так много времени на сборы. Отложив телефон, священник с тяжёлой душой направился в ванную.

***

- Спасибо, мои дорогие! Толпа разразилась бурными аплодисментами, периодически прерываемыми выкриками фанатов. Энтони улыбался очень широко и с поднятыми руками всем своим видом выражал огромную радость и благодарность. Гитара висела у него на груди, и сегодня инструмент звучал превосходно как никогда. Концерт подходил к концу. Одиннадцать песен были сыграны, завоевав сердца слушателей, и казалось поистине невероятным, что ещё несколько месяцев назад этот удивительный человек, выступавший на сцене, был на грани отчаяния и в долгах. Музыкант притянул к себе микрофон в стойке. - Благодарю всех пришедших! Вы, ребята, сегодня порвали зал, не я! - И, спустя пару минут попросив жестом ладони толпу успокоиться, Энтони бросил хитрый взгляд на Азирафаэля, сидящего за кулисами и именно оттуда наблюдающего за концертом. - Но вообще, у меня осталась одна песня, которая посвящается тому, без кого этот альбом никогда не увидел бы свет. Не став более комментировать, музыкант подал короткий сигнал подыгрывающему светловолосому парню за барабанной установкой. Он показался Азирафаэлю весьма милым; одетый в красную клетчатую рубашку, он излучал какое-то особое тепло, а короткий хвостик на затылке и лучезарная улыбка придавали ему по-юношески амбициозный и в то же время мечтательный вид. Священника не могло не радовать, что Энтони находил новых единомышленников. Барабанщик загадочно улыбнулся, а в его глазах заплясали искорки предвкушения, словно он знал, что сейчас будет происходить нечто восторженно-неожиданное и совершенно незабываемое. Его настроение немного передалось Азирафаэлю, и священник почувствовал, как лёгкий мандраж защекотал кончики пальцев. Подняв палочки, парень задал медленный спокойный ритм. А затем слегка ударил в хай-хэт, и одновременно с этим Энтони начал перебирать струны. Его голос, мягкий, тягучий и бархатный, овладевал душой Азирафаэля, и тот не имел ни малейшего желания сопротивляться. "I wanna be your vacuum cleaner Breathing in your dust. I wanna be your Ford Cortina I will never rust. If you like your coffee hot, Let me be your coffee pot. You call the shots, babe, I just wanna be yours" [Я хочу быть твоим пылесосом, Вдыхающим пыль вокруг тебя. Я хочу быть твоим Фордом "Кортина", И я никогда не заржавею. Если любишь горячий кофе, Позволь мне быть твоим кофейником. Ты распоряжаешься, детка, Я просто хочу быть твоим"] Азирафаэль прослушал уже одиннадцать песен и поначалу воспринял эту так же, как предыдущие. Конечно, все они являлись особенными, будучи написаны его любимым человеком, но на четвёртой строке этой песни до него начал доходить её смысл и посыл. Он немедленно взглянул на музыканта, чувствуя, как щёки покрываются розоватым румянцем. Тот самый разговор на выставке. Как давно это было... Но Энтони запомнил его в мельчайших подробностях и воплотил в песне. Священник отметил, что певец каждый раз превосходит сам себя, изобретая всё новые способы показать, какое место занимает Азирафаэль в его сердце. "Secrets I have held in my heart Are harder to hide than I thought. Maybe I just wanna be yours I wanna be yours" ["Секреты, что я держал в своём сердце, Спрятать тяжелее, чем я думал. Может, я просто хочу быть твоим, Я хочу быть твоим"] Азирафаэль подавил сильное желание выйти на сцену, далеко не невинно поцеловать Энтони и прокричать, что он уже его. И когда у священника появились такие желания? Но несостоявшееся объяснение вдруг вернуло Азирафаэля с небес на землю, причём весьма грубо. Под кожу забрался страх, лишь подпитав уверенность в том, что Энтони может отвернуться от него навсегда, что всё происходящее - лишь маленькая иллюзия, такая же незначительная, как предстоящие попытки то ли объяснить, то ли оправдаться. Священник почти физически ощутил горечь на кончике языка, с тревогой посмотрев на сцену. Энтони полностью существовал в этом моменте, здесь и сейчас. В его мыслях точно не было дополнительных догадок насчёт Дугласа, не было того же, что чувствовал Азирафаэль. Священник вдруг захотел остаться в этом моменте навечно. Чтобы не нужно было подбирать слова, унимать дрожь в руках и голосе, пытаться справиться с собственным бешеным пульсом. Чтобы остаться с Энтони. Их взгляды случайно пересеклись. Но музыкант, казалось, не заметил переживаний Азирафаэля. Он действительно был погружён в песню, прилагая все усилия, чтобы его впечатлить. А священник, в свою очередь, прилагал все усилия, чтобы только остаться спокойно сидеть на месте. "Let me be your 'leccy meter And I'll never run out. Let me be the portable heater That you'll get cold without I wanna be your setting lotion, Hold your hair in deep devotion, At least as deep as the Pacific Ocean, I wanna be yours" ["Позволь быть твоим электрическим счётчиком, И я никогда не сломаюсь. Позволь мне быть обогревателем, Без которого ты будешь мёрзнуть. Я хочу быть твоим лосьоном для укладки, Фиксирующим твои волосы с безоговорочной преданностью, По крайней мере такой же глубокой, как Тихий океан. Я хочу быть твоим"] Азирафаэль молился, чтобы Энтони остался его после того, как прошлое вылезет наружу и укоренится в их нынешних жизнях. Но какой же глубокой любовью обладали эти строки. Наверное, и правда настолько глубокой, как Тихий океан. У священника проскользнула надежда, что всё обойдётся. Такая любовь не может сгореть за секунду. Правда ведь?.. Азирафаэль вспомнил детство и свой сломанный счётчик. Мог ли он подумать, зовя школьного электрика, что именно эта вещь станет способом лучшего признания в любви? Священник слегка улыбнулся. Если бы маленький Ази увидел тот богато украшенный крест, который он теперь надевает каждую церковную службу, его восторгу не было бы конца. Если бы узнал, что каждый день вдыхает ладан, запах которого терпеть не мог, наверняка удивился бы. Если бы маленькая версия Азирафаэля прогулялась с ним до ближайшего магазина, она бы непременно взбунтовалась, не найдя среди покупок кислого мармелада и малиновых эклеров. "Как же так, - подумал бы маленький Ази, - Я ведь вырос, а значит, могу покупать то, что захочу". И уж, конечно, сейчас священник даже не обращает внимания на старое раскидистое дерево, бывшее когда-то его самым надёжным укрытием. А скажи кто-нибудь мальчику, что он будет встречаться с мужчиной, даже весьма обворожительным мужчиной в загадочных тёмных очках, он бы сморщился и высунул язык от отвращения. Что воспитание в непринятии делает с детьми... Азирафаэль помнил себя ребёнком, хотя и смутно. И он разительно отличался от того человека, которого священник видел каждый день, вставая с постели. Тот Азирафаэль был непосредственным, открытым новому и даже довольно общительным. Тогда у него были друзья и родители приезжали целых два раза в месяц. Затем раз в месяц. Раз в полгода. Год... Азирафаэль всё бы отдал за встречу с маленьким собой, за возможность защитить себя от всего плохого, что обрушится на него в последующие годы. И особенно от произошедшего с Алланом. Уже будучи студентом, Азирафаэль не сильно верил, что когда-нибудь повстречает человека, с которым захочет провести всю жизнь. Но как раз эта жизнь и была слишком непредсказуемой. Она не была похожа на понятную игру в кости, вовсе нет, казалось, кто-то ведёт свою собственную игру, где правила известны только ему, ставки бесконечно велики, а раздающий постоянно улыбается. Во время одной из таких ставок Азирафаэль встретил Энтони. И был в шаге от того, чтобы потерять. "I just wanna be yours. I just wanna be yours. I just wanna be yours..." ["Я просто хочу быть твоим. Я просто хочу быть твоим. Я просто хочу быть твоим"] Последние слова песни прозвучали в тишине, но в следующую секунду пространство резко наполнилось всевозможными выкриками, возгласами и свистами. С трудом выбираясь из болота мыслей, священник поначалу не понял, почему эта песня вызвала настолько большой ажиотаж. Неужели за их с Энтони любовью наблюдало так много людей? Азирафаэлю вдруг стало не по себе. Да, это было логично, ведь музыкант - личность публичная, но всё равно он не привык выставлять всё напоказ. - Азирафаэль, дорогой мой, выйди сюда, пожалуйста! - Энтони выглядел таким счастливым, каким священник его, пожалуй, никогда не видел. Азирафаэля ослепил непривычно яркий свет софитов, но улыбка его возлюбленного была ещё ярче. Внезапно певец опустился на одно колено и что-то достал из внутреннего кармана пиджака. Священника пронзила ужасная догадка. Его плечи похолодели и застыли в напряжении. Словно загнанный зверь, он посмотрел на ликующих зрителей. "Вы знали?! - хотелось спросить ему. - Почему вы здесь, смотрите на это безумие, словно на кролика в клетке удава?" Азирафаэль поборол сильнейшее желание отвернуться, закрыться и вообще взять Энтони за руку, отвести за кулисы и отчитать. Господи, как же он не был к этому готов! И как это всё не вовремя, только не здесь и не сейчас, почему ты этого не понимаешь?! - Я люблю тебя, мой ангел, и благодарю за всё, что ты для меня сделал. Ты самое дорогое, что у меня есть. Скажи, ты выйдешь за меня? - музыкант нежно поцеловал руку возлюбленного. После этих слов в ушах Азирафаэля воцарился белый шум. Он был потрясён, обескуражен и пристыжен, хотя сам не понимал почему. Возможно, из-за того, что он собирается сказать? Зрители же выглядели так, будто все разом слетели с катушек. Какофония голосов только сбивала священника, не позволяя сосредоточиться. Он попытался что-то прошептать Энтони, но у Азирафаэля лишь получилось неловкое движение губами. Надеяться, что музыкант услышит в такой обстановке, было в высшей степени наивно, но иногда в стрессовых ситуациях священник становился наивнее бычка, которого ведут на бойню. Энтони тем временем попытался разгадать этот неслышный шёпот, желая уловить в приоткрытых губах согласие. - Я... Не могу, - Азирафаэлю пришлось сказать это достаточно громко, чтобы услышал Энтони и заодно первые ряды, - Прости, милый, прости меня, - священник попытался вырвать руку, но хватка музыканта вдруг сделалась твёрже. - Почему? - хоть это и было сказано спокойно, то, что творилось в душе Энтони, всецело отражалось в его взгляде, и этот взгляд Азирафаэль желал бы стереть из памяти навсегда. - Прошу, не заставляй меня объяснять сейчас, - священник всё-таки освободил руку и сделал шаг назад. Энтони непонимающе воззрился на него. Кажется, это чувство обуяло и слушателей. Обычно, когда подобное происходит, отказы не случаются. Всё идёт по точно выверенному сценарию, и зачастую все участники "предложения" знают, что и когда будет происходить. Знают, что отвечать, каким образом целоваться, чтобы одновременно показать свою любовь и не выглядеть вульгарно, как помахать рукой поклонникам и послать самый обворожительный воздушный поцелуй. Всё было известно заранее. Но не в этот раз. Не в случае Энтони. Он опустил взгляд на маленькую коробочку, обитую светлым тартаном, так кропотливо подобранную. Она будто бы специально попалась ему на глаза в ювелирном. Внутри находилось золотое кольцо с великолепно выполненной гравировкой. Какой - уже не имело значения. Ничего не имело значения. Музыкант даже не поднялся, всё ещё преклоняя колено и не веря, что это происходит именно с ним. Ему казалось, что он в бреду, во сне, да в чём угодно, лишь бы это кончилось. Лишь бы это была слишком неудачная шутка с опрокинутым неприятным содержимым, как бокал со скисшим вином. Не желая более мучать ни себя, ни Энтони, Азирафаэль быстрым шагом направился за кулисы. Он не хотел, чтобы это выглядело демонстративно или неуважительно, но получилось именно так. Сегодня разговор точно сорвался. Но завтра - да, он дал себе слово - завтра всё встанет на свои места. Сейчас же он не хотел причинять любимому человеку ещё бо́льшую боль. Как энтомолог насаживает очередную бабочку на иглу, добавляя в свою коллекцию, так и Азирафаэль проткнул своё сердце болезненным шипом молчания, думая, что делает лучше для Энтони. Но он не узнает, какой кошмар музыкант пережил этой ночью.