Pale Brown Eyes

Снежинки медленно таяли в клубах дыхания Энтони. Его руки замёрзли, держа букет, но, чёрт возьми, этот букет того стоил. Амариллис, шиповник и олеандр, перевязанные скромной, но от этого не менее красивой лентой, среди белого снежного пейзажа создавали яркий контраст, добавляя уверенности. Достать эти цветы в середине зимы было нелегко. С Азирафаэлем явно творилось что-то неладное. Последние несколько дней прошли как в тумане, и музыкант пришёл сюда, чтоб наконец расставить все точки над и. Он немного винил себя за реакцию священника, он должен был догадаться, что тихому Азирафаэлю будет неловко перед огромной толпой. Энтони рассчитывал, что это будет феерично, но получилось наоборот. Однако до конца понять возлюбленного он не мог. Музыкант был готов простоять здесь ещё сколько угодно, но вдруг дверь дома открылась и из неё вышел Азирафаэль. Его Азирафаэль, такой чистый и прекрасный. Словно боясь опоздать на последний поезд, Энтони поспешил к нему. - На этот раз я дам тебе объяснить! Прости меня, я не должен был так поступать, я вообще не должен был тащить тебя на этот концерт и слушать лишь свои желания. Я виноват, и... - Кроули. Собственная фамилия врезалась Энтони в уши, словно нож. Услышать, как Азирафаэль называет его так, было необычно и неприятно. Музыкант попытался взять священника за руки, чтобы попытаться приободрить, но тот выглядел отстранённо. Энтони, знавший реакции Азирафаэля уже не первый месяц, понял, что ему очень страшно. - В прошлом я был хирургом. Поступил в университет, окончил его. Эта профессия была моей мечтой. До одного случая. Однажды нам доставили по скорой твоего брата в полуживом состоянии. Первые операции проводил не я, лишь на следующее утро узнав о новом пациенте. Я так сочувствовал ему, ведь его совершенно никто не навещал, и быстро привязался. Иногда я дарил ему... - Азирафаэль замолчал. - Откуда ты взял этот букет? Энтони, слушавший внимательно, не понял, к чему вопрос. - Что? А, это я его собрал. Пришлось помотаться по частным оранжереям, но это неважно. Надеюсь, ты знаком с языком цветов... - Более чем, - вид священника сделался ещё более несчастным. - Дуглас впал в кому, как ты знаешь. И через шесть месяцев ему потребовалась новая операция. Я и мои коллеги выбрали не совсем правильную тактику... - Что значит "не совсем правильную тактику"? Ты говоришь о жизни человека! - Я знаю, но так бывает... - И не просто о чьей-то жизни, а моего брата, самого дорогого для меня. Что ты наделал, Азирафаэль?! - Я-я просто выполнял свою работу... - Ты что, настолько некомпетентный и тупой, что не мог нормально прооперировать?! Повисло молчание. Это был первый раз, когда Энтони позволил себе так высказаться в сторону Азирафаэля. На глазах священника уже были слёзы, но музыкант и не собирался извиняться. Он был в ярости. - Ты хотел сказать, что дарил ему букеты? Какие нахрен букеты, Азирафаэль?! Лучше бы ты тратил силы на то, чтоб спасти его! - Я это и делал! - Значит, делал плохо! Всего этого могло не быть: моего отчисления, депрессии, потери смысла жизни, я мог бы забрать Дугласа за границу и жить там счастливо! Он мог бы быть жив! - Дорогой, ты пытаешься обвинить меня в твоей собственной слабости. - То есть я ещё и слаб? Когда я блять с трудом отходил от окна, потому что думал, что эта жизнь ещё чего-то стоит? Когда я выбрасывал таблетки и уговаривал себя просто выпить воду? Когда я решил купить гитару вместо лезвий? Просто прекрасно, спасибо! - Я не это хотел сказать. - Но сказал именно это! Знаешь что, я так счастлив, просто блядски счастлив, что Дуглас не попал в твои кривые руки сразу после аварии, иначе я бы точно выломал их тебе! Азирафаэль выглядел ошарашенным. По его щекам текли слёзы, и он был не в силах оправдываться. Он мог ожидать разной реакции, но Энтони никогда не повышал на него голос, причём настолько сильно. Он просто видел, как теряет любимого, теряет безвозвратно, и это убивало его гораздо эффективнее лезвий и таблеток. - Прости, - из последних крупиц энергии выдавил он. Лицо музыканта расплывалось от слёз, и Азирафаэль не мог различить малейших изменений в его выражении. Острые ногти Кроули крепко впились в плечи священника. Наклонившись к его уху, музыкант прошептал со всей ненавистью, на которую был способен: - "Прости"? А могу ли я извиниться, если случайно собью тебя на переходе? Если я просто ни с того ни с сего случайно опрокину свечу и твои драгоценные книжные шкафы сгорят ко всем чертям? Скажи, мой милый, вернут ли мои извинения, - тут он перешёл на крик, - ХОТЬ ЧТО-ТО?! - Если бы ты сбил меня, - с отсутствующим видом сказал Азирафаэль, - это было бы не так уж плохо. Звонкая пощёчина досталась священнику. Это привело его в чувство. - Ты не знаешь, о чём говоришь, - процедил Энтони с плохо скрываемым гневом, - ты хоть знаешь, что такое лежать, когда тебе переливают твой дохера редкий вид крови, которого и так почти нет? Когда ты отчаянно хотел уйти на тот свет, но вдруг понимаешь, что не готов? И тебе становится настолько больно, что ты не успел чего-то, настолько горько... Он не смог договорить. Азирафаэль тоже молчал. - Живите долго и счастливо, мистер Фелл. Промывайте мозги детишкам и взрослым о пользе поста и ежедневной мольбы. Мольбы о том, чтоб не стать таким, как Вы. Букет с шумом приземлился у ног Азирафаэля. Следом за ним - ключи от квартиры священника. Музыкант развернулся на носках и, кутаясь в пальто, зашагал прочь. Негодуя, Азирафаэль не смог сдержаться, чтоб не крикнуть вслед. - От любви до ненависти один шаг, да, Энтони Дж. Кроули? - Уж лучше всю жизнь играть в подвале и петь крысам, чем жить с убийцей собственного брата, - зло бросил он. Усиливающаяся метель подхватила его слова и окатила ими беззащитного священника. Они будто отбросили его в самое начало, в день, когда он вышел из операционной в окровавленных перчатках с бесконечной виной и окончательным желанием уйти из медицины. Только тогда он понял, что не может выносить смерть пациента на своём операционном столе. От собственных рук. Он не предполагал, что это будет настолько тяжело. Не выдержал. Не прошло и получаса, как яркие цветы и зелёные молодые стебли скрылись под снежным ковром.