перекрестие

      Крупный град стучит по крыше и стенам бетонной коробки, стоящей среди трёх точно таких же глухих зданий в закоулке покосившегося леса.       Снаружи они выглядят более надёжно, чем самодельные шалаши, к которым привыкли заплутавшие странники.       Бестужев клюёт носом и готов свалиться прямо на месте, ноги уже не держат — тяжело всё-таки неделю шататься по непроходимым тропам. Рукавом куртки задевая острый выступ, он слышит, как сыплется цементная крошка, и, спотыкаясь о разодранную подошву своих же кроссовок, с грохотом падает на остатки двери. Ему кажется, что разнёсшееся эхо — гарант одиночества; мозг истощён и вовсе не способен здраво мыслить, а последним воспоминанием остаётся запах размокшей газеты.       Услышанный сквозь сон глухой хлопок заставляет вздрогнуть и съёжиться от холодного ветра, щекочущего под лопатками.       Фитнес-браслет, как напоминание о былой роскоши ушедшей цивилизации, вибрирует на руке, оповещая о резко понизившемся пульсе. Миша неохотно разлепляет глаза и вертит головой по сторонам, разминая затёкшую шею. Пальцами соскребает с лица противные комки прилепившейся бумаги.       На улице внезапно загорается фонарь.       Но даже такого тусклого света хватает, чтобы что-то непонятное отбрасывало на стену огромную тень, от которой по коже мурашки не бегут, а несутся едва ли не со скоростью света. Бестужев щурится, ему мерещится человеческий силуэт, свернувшийся калачиком и мирно сопящий, но, когда этот силуэт начинает задыхаться, Мише становится страшно.       Осторожно подползать ко всему, что может рвануть в любой момент, его научили ещё в школе на уроках ОБЖ, которые прогулять без вреда здоровью было практически невозможно. Расстегнув кобуру, Бестужев медленно приближается к телу, с каждым шагом он видит лучше и уже может рассмотреть пиксельную форму, погоны с лычками и даже шевроны, замазанные наполовину грязью.       Военный спит на левом боку, поджав под себя автомат. Зацепившись за цевьё, Миша пытается выдернуть оружие из крепкой хватки. Безрезультатно.       Зато теперь он может разглядеть нашивку с фамилией. «Арбузов А. П.», — шепчет себе под нос, отпуская Калашников. И вместе с выдохом доносится облегчённое «а, блять».       Ладонь сама опускается на лоб. Чувствуя под огрубевшими пальцами раскалённую печку, Бестужев нервно сглатывает. — Антон, — тормошит он друга двумя руками, сил едва хватает на то, чтобы думать, и пока Бестужев копошится в своей голове, тело под ним постепенно приходит в себя. — М-м? — разлепить глаза оказывается сложнее, чем Арбузов думает. Картинка плывёт, голова гудит, как будто его приложили об асфальт. — Где мы? — в последний раз настолько паршиво он чувствовал себя после попойки на мальчишнике, когда на спор перепробовал все коктейли из меню. Миша трёт красные глаза и сухим ртом кусает пальцы.       Он смутно перебирает в памяти симптомы лучевой болезни и надеется, что вдоволь надышался радиацией. — Чего? — любое движение отдаётся острой болью во всем теле. Арбузов прикидывает, что если бы он умер, то жизнь его мгновенно бы стала легче, но, видимо, у судьбы иные планы.       Знакомый голос молчит. Повторить вопрос становится непосильной задачей. Антон пытается ущипнуть себя через китель, переворачивается на спину, под рёбрами ноет, и изжога так сильно дерёт горло, что блевать хочется.       Миша наконец фокусируется на вздрагивающем зелёном пятне и в глубине капюшона находит бледное с посиневшими губами лицо военного.       Смотреть на него тяжело. Смотреть на умирающих занятие в принципе не самое приятное, только вот оторваться от такого зрелища сложно. Глаза как нарочно способны самую маленькую трещинку на лице рассмотреть, приметить несколько кровоточащих ранок. Руками коснуться хочется. Плевать, что противно и заразно. Плевать Бестужеву и на то, что он крови боится; многого уже насмотрелся за минувший год — привык. — Раздевайся, — в кои то веки пригождаются курсы медицинской подготовки.       Не возражает Арбузов, молчит. Может, потому, что сил почти не осталось, может, испугался впервые в жизни, а, может, и не догоняет просто.       Бестужев помогает расстегнуть и стянуть верх, краем глаза замечая, как Арбузов этот автомат покоцанный под ногу кладёт, сильнее придавливает, боится, как бы не выдернули. Привычка, мать её.       Неловкая тишина, к удивлению, не режет слух. — Это не лучевая, — руку вперёд протягивает, пытаясь уцепиться за ладонь, промахивается и несильно бьёт по воротнику. Щурится, посиневшие на морозе губы поджимая, осознаёт, что болен чем-то новым и неизвестным.       Миша ничего не отвечает.       Рваной раной пестрит левое предплечье; кровь на холоде застывает быстро, приходится её отковыривать чуть ли не с кожей вместе. Бинты лежат на дне бестужевского рюкзака. Раскрытые, перепачканные пылью и присыпанные сверху грязью нестиранных вещей. У Миши от привычной аптечки только йод с зелёнкой остались, бинты береглись на чёрный день, а обеззараживающих средств не было вообще. «Помирать, так сразу», — говорил сам себе Бестужев и всё равно продолжал жить.       Антон лежит смирно, смотрит в невидимую точку перед собой, пальцами от гнетущей скуки перебирает. Руки у Бестужева холодные и дрожащие, ковыряющиеся в ране. Кровь хлюпает и дуется пузырями.       Сонный Миша изредка бросает короткие взгляды на раненого, чтобы понять, туго он затянул бинт или нет, но уставшее, измученное болью лицо кажется безжизненным. Арбузов хмурится, тяжело вздыхая. — Как скоро я умру? — Не знаю, — отвечает нерадивый медик, а его следующий вдох длится больше обычного — прячет приступ мигрени.       Плохо освещённая комната вновь погружается в тишину.       Мир замирает. Теперь их только двое на всей пострадавшей территории, у них больше нет места, куда бы они могли вернуться, нет родного дома, а значит нет и прошлого. Рушится мост. Не факт, что наступит завтра.       Масляным чёрным пятном разливаются тучи на некогда голубом небе, растягиваясь западными ветрами от Балтийского побережья до Охотского моря. Могучая и грозная Сибирь задыхается в смоге, горят леса, горят близлежащие деревеньки, задыхаются люди в своих же домах и сотнями в день гибнут ни в чём неповинные животные.       Больницы забиты остатками людей, харкающими кровью телами, с края ржавой каталки свисает подталкиваемая сквозняком тоненькая ручка.       Стеклянные двери очередного отделения захлопываются и запечатываются без права вскрытия.       По ту сторону багровеет отпечаток…       Большинству удаётся сбежать в первые дни апокалипсиса. Это были самые стойкие и не поддавшиеся панике, всю свою жизнь имевшие в дальнем углу шкафа чёрный чемоданчик и наконец им воспользовавшиеся.       Через неделю указом Правительства границы были закрыты, а любая попытка бегства пресекалась расстрелом — согнанные и запуганные солдаты, закрыв глаза, выпускали всю обойму. — Как ты? — Бестужев старается не смотреть на бледно-голубое высохшее лицо. — Мне х-холодно, — негнущимися пальцами забравшись внутрь рукава куртки, Арбузов робко проводит по плечу, нажимает чуть сильнее, чтобы понять чувствует он что-то или нет. Белые пятна исчезают с кожи дольше обычного. В новом месте пальцы давят ещё сильнее и добираются до костей, кажется, один нелепый удар, и они треснут. Ладонь плавно соскальзывает на бок и прячется между отсыревшим свитером и бушлатом.       Подогнув под себя ватные ноги, Миша садится по-турецки: — Что ты помнишь? — Нас гнали с Урала, — новые слова даются ему с трудом, Арбузов делает большие паузы и каждый раз глубоко вздыхает, набирая как можно больше воздуха в лёгкие, — часов двенадцать–четырнадцать на запад гнали. Хотели на границу отправить — передумали. Командиры раскидали нас по квадратам, некоторые в первую ночь дезертировали, — они пытаются развлечь себя рассказами, только язык почему-то натыкается на зубы и бьётся о дёсны, Антон ошибается в словах, — эти дураки в первую ночь и перемёрзли. По февральским метелям без штанов пошли. Я видел нескольких, — воспоминания неприятно проплывают перед глазами: на смерть замёрзший человек словно ледяная статуя. Вроде не живой уже, но ещё и не мёртвый: дышит, стонет, испуская последний дух, а остекленевшие глаза следят за тобой до самого поворота. Мороз кожу дерёт, а у мертвецов толком ничего и не возьмёшь — одежда с клоками волос и ледяным наростом отходит. Ковырять замучаешься. Да и чересчур противно.       Ответа на короткую, не до конца — это чувствовалось — рассказанную историю Миша не находит, неуверенно кивает, соглашаясь больше со своими мыслями, идущими непрекращающимся потоком. — Тебе поспать надо, — переводя взгляд на солдата, вздыхает Миша. Лекарств кроме сна у него нет. — А ты? — А я попробую костёр развести. Сыро здесь. Можешь рассказать что-нибудь, если тебе так легче засыпается, — Бестужев не любитель занятных историй и справшивает он лишь потому что сам практически ничего не помнит. Только отрывки иногда мерещатся ему. — Я сбежал в середине марта, — Арбузов вспоминает, как тщательно подготовившись и собрав необходимые на первое время вещи, упросил парнишку поменяться нарядами. Тому было всё равно когда на посту стоять, и он согласился. Его место было у дальнего склада. Ранним утром Антон предусмотрительно отнёс туда рюкзак, прикопал его, пометил обломанными ёлочными ветками, а вечером заступил на пост и добросовестно отстоял пару часов, затем схватил рюкзак и вместе с автоматом дал дёру в лес. Бежал долго. Очень. — Не пожалел? — Сами виноваты — научили действовать хладнокровно и наверняка, просчитывать всё до мелочей и убивать с одного удара, — выпаливает на одном дыхании Антон, —в лесу я наткнулся на ребят, те приняли меня радушно, предложили поесть, но я, к своему счастью, отказался. — Почему? — Я, когда увидел, что именно они едят, меня, честно сказать, чуть не вывернуло наружу, а они, отдирая кусок мяса с человеческого, блять, бедра, посмеялись надо мной. Трое в стороне сидели, помощь предложили в обмен на пачку сигарет, а я, дурак, согласился. Еле ноги унёс. На память вот оставили, — кивает на перебинтованную руку, помолчав, благодарно улыбается Мише и продолжает, — жалко их сейчас почему-то… Хорошие были мальчишки, только наивные до одури.       Ворвавшийся в здание ветер выбивает из глаз Антона одинокую слезинку.       Бестужев мысленно констатирует провал в памяти.       Закончив рассказ, Антон елозит на холодном полу, пытается поудобнее улечься и в конце концов засыпает под треск деревяшек в костре.       Миша смотрит на часы. Без четверти три, это значит, что до последнего мартовского рассвета ещё долго — можно вздремнуть.       Спиной к спине притесняется Бестужев. Так теплее, — он слышал об этом в одном ютубовском видеоролике — так надёжнее, потому что они сейчас друг другу дают необходимую опору. Стараясь не издавать лишних звуков, Миша прислушивается к дыханию чужому. Каждый вздох Арбузова — натужный хрип, резонирующий где-то в грудине, раздирающий трахею своими невидимыми когтями.       Спустя полчаса беспокойного сна Бестужева будит кашель и тихие стоны извивающегося под ним тела.       Горячий как ядерный реактор и истекающий потом Антон мечется, нашептывая что-то себе под нос сухими губами.       Вода. «Ему надо дать воды», — туго соображает Бестужев.       В его фляжке воды совсем немного, одному из них хватит. Крышка отлетает со скрипом, повиснув на чудом уцелевшей цепочке, которую многие ломают в первый же день использования.       Держа на весу голову, осторожно подносит ёмкость к губам и тоненькой струйкой вливает в приоткрытый рот.       Антон жадно глотает студёную воду. — Нет, милый мой, так дело не пойдёт, — бережно укладывая его обратно на импровизированную подушку из набитого тёплыми вещами рюкзака, Миша пытается припомнить, есть ли в этих краях аптека или на худой конец сельский магазин.       Сельский магазин, село… деревня!       Вниз по местной речушке, вдоль которой они шли вдвоём, стоит какое-то поселение, несколько крепких деревянных домов, построенных ещё, наверно, при царе. «Идти туда минут двадцать, — размышляет Бестужев, поглядывая на часы, — можно, конечно, побежать, но… впрочем, выбора у меня всё равно нет». — Ты тут без меня не помри, а я сейчас туда, обратно и назад, — глупая реплика из мультика заставляет улыбнуться.       Идти придётся налегке: не вытащит же Миша рюкзак из-под больного и автомат не возьмёт, потому что внезапно проснувшаяся совесть замучает, а если придётся отбиваться от лесной чертовщины, то палки ему в помощь.

***

      В деревушке до дрожи в коленях жутко, тихо и, на первый взгляд, пусто. Дома-отшельники, стоящие у самой речки, далеко от первых улиц, никем не заняты. Заколоченные крест на крест окна, подпёртая уже рассохшейся деревяшкой дверь и занесённое снегом крыльцо — это всё, что встречает забредшего путника.       На заднем дворе виднеется куча дров и пенёк с воткнутым в него топором. Кажется, что отвлёкшийся на несколько минут хозяин вот-вот выйдет из сеней и продолжит рубить брёвна для растопки печи.       Кажется, здесь совсем недавно кипела жизнь. «Миш, а ты в курсе, что то, чем ты за́раз маешься, называется мародёрством?» — журит его, незаконно вламывающегося в чужой дом, совесть. «Ну да, будет лучше, если Антон в той заброшке ласты склеит», — раздражённым голосом отвечает он сам себе и пытается вспомнить в какой момент его крыша окончательно поехала.       Метровый слой пыли липнет на мокрую обувь. Отовсюду тянет гнилью и сыростью, застоявшаяся в углах вода превратилась в крохотные и вязкие болотца.       Из-за случайно задетой тёмно-бордовой шторки с клёклой полки выпадает и катится по полу кутылый чугунок.       От страха вздрагивая, Бестужев хватается за сердце и тихонько посмеивается над своей же минутной трусостью, ногой в угол пинает посудину, та с грохотом ударяется о стенку и откатывается к побелённой печке.       На полках пыль или паутина, ни одной коробки, хотя бы отдалённо напоминавшей аптечку, не видно. — Здесь видимо насморк всё ещё варёным буряком лечат, — шаркает промокшим кроссовком Миша, — если и во втором тоже самое будет, то… — «будет погано» вздыхает он, не желая думать о том, что может быть.       Во втором доме на удивление просторно и чисто, в углах нет паутины, а на столе расстелена замызганная скатерть. Пожелтевшая ткань мотается вместо закрытых занавесок. «Такое чувство…» — не успевает договорить Бестужев, прислонившийся к печке. К тёплой печке. Все матерные слова великого и могучего языка проносятся в голове, когда он слышит скрип ветхого крыльца. — Стремых сегодня грохнули. То ли мусора, то ли вояки, — сиплым, тяжёлым голосом свистит по ту сторону двери некто, сбрасывая на пол тяжёлый мешок.       Железо чиркает о кремень. — Ёбнулся? Как бы нас потом нахуй не захомутали или, чего шиброго, засафят пока кимаем, — плюётся другой. «Их там ещё и несколько», — чувствуя, как подгибаются колени, потеет Миша.       Ему бы подумать куда можно спрятаться, а он стоит как вкопанный и носом не ведёт, наверно, его инстинкт самосохранения всё-таки окончательно атрофировался. Испуганные глаза замечают под лавкой сумку с красным крестом.       То, что нужно.       Схватить и бежать. Но куда? Через окно — заметят, да и шумно уж очень, через парадную — смертный приговор. Остаётся один вариант — через заднюю, по стеночке вдоль дома, а там и до забора недалеко. — Рассвет скоро, биряй на боковую, — бурчат за дверью. Ноги стучат, сбивая налипшие куски грязи и снега.       Со скрипом открывается дверь…       В доме всё так же пусто, от печи веет едва ощутимым теплом, не до конца закрытая задняя дверь хлопает на ветру.       Миша не замечает, как оказывается у заброшки, сердце внутри него стучит бешено, сам он отдышаться не может, а в памяти мелькают белые однообразные стволы деревьев, тонкие коричневые ветки, бьющие по лицу, и звон баночек в прижатой к груди сумке. — Я уж думал, ты ушёл, — улыбается Антон, и от этой улыбки веет теплотой и уютом. Кашель не даёт сказать ему что-то ещё. — Проснулся? Я тут тебе лекарств надыбал, — про встречу в лесу решает умолчать.       Оба молчат, пока Бестужев возится с сумкой, поочередно вытаскивая то скляночки, то пластинки таблеток, всё внимательно рассматривает, вычитывает инструкции, если те есть, и пытается вспомнить, что ему прописывал врач при простуде.       И ловит себя на спонтанной мысли: «Лишь бы это была простуда».       Арбузов глядит в бетонный потолок, на его покрытом испариной лбу пульсирует вздувшаяся венка.       Долгожданный рассвет длится несколько минут, а затем живая тьма сгущается, закрывая и без того тёмное небо. Тяжёлые капли, подхватываемые разбушевавшимся ветром, начинают снова накрапывать по крыше, изредка дотягиваясь до парней, мажут их радиацией. — Как ты себя чувствуешь? — в гранёном стакане шипит разломанная таблетка. — Паршиво, — вздох. — Пей, — Бестужев замёрзшей рукой протягивает лекарство, наблюдая, как за несколько глотков Арбузов осушает стакан.       Вытянув тяжёлые ноги, Бестужев не спеша стягивает до ниточки вымокшие носки и подвигается к костру ближе. Короткие язычки пламени игриво щиплют бледные влажные стопы.       На горизонте сверкает синеватая молния, и по небу прокатывается гром и рокот. — Х-холодно, — шепчет дрожащий Антон.       Потерянными глазами Миша разглядывает военного и в шутку, с неприметной ухмылкой бьёт себя по коленям, мол, садись. Но Арбузов, не заметивший ухмылки, не понявший шутку, медленно подползает к Бестужеву и, перекинув одну ногу, усаживается на колени, прижимаясь ближе.       Мише ничего не остаётся кроме как обнять его в ответ.       Антон горячий и мокрый. Одежда его неприятна на ощупь, и, стоит слегка сжать куртку, по пальцам начинает течь мутноватая жидкость, липкостью оседая.       Без разрешения Миша стягивает серо-зелёную вязаную шапку, сыростью пропахшую, и только сейчас замечает прилизанные к голове отросшие кудряшки. Зарывается в них, тормошит тёмные волосы, чтобы те просохли быстрее, и, как дурачок, приподняв уголки губ, улыбается чему-то своему.       Он сам скидывает с Арбузова напитанную влагой куртку, отбрасывает её себе под бок, в полутора метрах от костра.       Отлипнув от чужого плеча, Антон трёт глаза, пытаясь скрыть дурацкие слёзы. «Не бросай меня», — просит за него озябшее тело.       Фыркает костёр. «Я не боюсь тебя, — думает Антон, — но эта зависимость меня убьёт».

***

      Задрав пятнистые штаны выше колена, Арбузов мутузит бельё в растопленном снеге. Стирает.       Лицо его напряжено и чересчур серьёзно, не хватает только высунутого от стараний кончика языка. Крупные капли пота скатываются со лба, задевая нос. Антон утирается рукавом кофты и продолжает работу. — Куртку бы надел. Недавно только дохать перестал, ещё не хватало, чтобы снова с температурой свалился, — ворчит Бестужев, затягивая собранный рюкзак.       Пожитков в рюкзаке не так уж и много: бóльшую часть занимают ворованные, хотя Арбузов говорит «выгодно обменянные на воздух», медицинские препараты, по бокам распиханы консервные банки и пакет сухарей, а на самом дне лежат остатки сменной одежды.       Если в ближайшее время они не выйдут хоть в какой-нибудь город или в пустующее поселение, где можно будет «бесплатно» раздобыть вещи и пропитание, то могут смело копать две могилы.       Но самый острый недостаток чувствуется в патронах.       Миша садится на край полуразрушенной строительной плиты, поджимает под себя окоченевшие ноги, опускаясь подбородком на колени, и стягивает кроссовки. Пересекаясь взглядом с Арбузовым, улыбается. Не хочет, чтобы тот переживал по пустякам.       А пустяки у Бестужева незначительные, прямо как прозрачные пузырьки на стопе, что зудят и чешутся. Где-то такие уже лопнули сами, оставив белые кривые шрамы.       Содрогаясь от холода, он согревает свои ладони тёплым дыханием и осторожно проводит ими от пальцев к раскрасневшейся пятке.       Лихорадочный озноб крошечными мурашками плывёт по телу. «На поврежденных участках появляются пузыри разного размера, заполненные серозным содержимым. Пока ещё терпимая боль, зуд, жжение. При должном лечении ноги восстановятся через одну или две недели, больших рубцов немае — обморожение второй степени», — шумно выдыхает Бестужев и, натягивая сухие носки, обувается: — Пойдём. Нам некогда тут чаи гонять. По дороге достираешь. — Угу, — соглашается Антон и закидывает скомканные вещи в рюкзак.       Снег. Некогда белый и слепящий на солнце глаза сейчас лежит серыми ошурками на мёртвой земле. Развороши его ногой — только грязи на обувь наберёшь и, может, чью-то конечность откопаешь. Откопаешь и не удивишься.       Не смотрящий под ноги Миша делает шаг и слышит непривычный звук.       Хруст.       Не опуская головы, Бестужев перекатывается с носка на пятку, с пятки на носок. Хруст повторяется. Неужели?       Он бы никогда не подумал, что будет рад настоящему снегу.       На юге, откуда он родом, снег — явление вообще редкое, если не сказочное. В середине декабря, когда шуршит навешанная везде мишура, подзывая Новый год, на улицах всё ещё сыро. И мрачно. Даже яркие гирлянды-флажки-фонарики-игрушки советских времён вызывают отвращение.       Хорошо, если январские метели принесут хоть немного снега с северных районов. Хорошо, если он пролежит на земле больше двух недель. Хорошо, если он просто будет.       Зачерпнув своей огромной рукой кусок мокрого и мгновенно слипшегося сугроба, тяп-ляп лепит Миша снежок и без всякого объявления войны, пуляет им в ничего не подозревающего Арбузова.       Тот в ответ недовольно фыркает, сдувая с лица белые хлопья. — Ну держись, — смеётся Антон и, бездумно сбросив вещи на землю, несётся за Мишей.       Маленький, да удаленький Арбузов в один момент догоняет Бестужева и, запрыгнув на ему спину, суёт подтаявший ком снега прямо за шиворот. Миша шипит и извивается, пытаясь вытряхнуть всё из-за пазухи.       Бесятся парни, катаясь по чистому снегу, полчаса или чуть больше, но за это время они, будто погрузившись в детство, наслаждаются этим коротким моментом: смеются, показывая друг другу языки, щипают за порозовевшие щёки и отбирают друг у друга одинаковые по цвету шапки. — Знаешь, — отряхиваясь от снега, Бестужева внезапно осеняет странная мысль, — когда я смотрел сериалы по телеку, меня дико бесили все эти сахарные сюжеты в уютных городках Америки… Мне почему-то хотелось видеть зимний Урюпинск, двух подростков, целующихся на крыше во время снегопада, и какую-нибудь Пугачёву на фоне, — звучит абсурдно, но Миша слишком серьёзен: он хмурит брови и отводит взгляд, думая о сказанном. — Мне почему-то тоже… — вздыхает Антон, представляя, как было бы классно забраться сейчас на крышу, чтобы посмотреть на закат и, может даже, попробовать зарисовать его на обрывке тетрадного листа.       И снег под ногами теперь хрустит по-иному. Нет, не потому что оба погрязли в своих философских размышлениях о бренности бытия, а потому что «чистый» островок кончился, и теперь перед ними привычная грязь, куда ни плюнь — болотного цвета осадок, прилипший как сопля.       Сейчас главное — выбраться в город, набрать продуктов, лекарств, если повезёт, то разжиться новыми вещами, оставшись при этом в живых.       Антон боится встретить военных. Сильно боится. Если раньше он был бы рад такой участи, то сейчас в нём внезапно проснулась тяга к жизни. День, другой, но всё же поживёт, чтобы смотреть украдкой на непослушную мишину чёлку, что постоянно спадает на глаза и которую Бестужев зачесывает ладонью в бок; чтобы послушать, как Миша что-то бормочет себе под нос со своим южным акцентом и странными словечками, и позабавиться, когда тот злится.       Моментами они проклинают самую большую в мире страну за её расстояния между субъектами.       До города далеко, а до цивилизации им не добраться. — Телефон ещё жив? — Вроде жив, — Михаил нехотя достаёт из внутреннего нагрудного кармана на удивление ещё работающий смартфон. — Карты, навигатор, что-то такое? — Не пользуюсь, — после короткой паузы поясняет, — по причине отсутствия топографического кретинизма. — М-да… так мы далеко не уедем, — вздыхает Антон, почёсывая затылок. Теперь этот гаджет в руке штука совершенно бесполезная. — Там есть компас, — «что-то такое», как выразился Арбузов, он припоминает. Благодаря далёким временам, когда интернета хватало на две с половиной недели, Миша мог себе позволить досконально изучить смартфон и разбираться в нём лучше разработчиков и инженеров. — Шестьдесят градусов. Питерская широта, почти полярный круг, — видно, что уроки географии не прошли даром. — Далековато от культурной столицы, — кивает на значение долготы. Антон молча соглашается.       И меркнет последняя лампочка надежды. — По крайней мере мы не в Сибири. — А можешь сказать что-то более оптимистичное? — автомат так и давит на плечо, кажется, что от тряпочного ремня на коже осталась красная полоска. — Если будем идти на запад, то рано или поздно упрёмся в Петербург, — Бестужев цепляется за цевьё, — дай сюда. Хотя утонуть в болотах — такая себе перспектива. Предлагаю сместить курс немного на юг. — На Казахстан что ли? — интересно, а как дела там у них? Также всё плохо? И куча ненужных вопросов лезет в тяжёлую голову Антона. — Не так радикально, — ухмыляется Миша и пальцами чертит в воздухе условные отрезки, — попадём примерно в Москву или в близлежащие города. Оттуда проще покинуть страну. — Покинуть страну будет проще через незаконное пересечение границы… с Финляндией например. Она длиннее, чем другие, постов там немного, да и страшны финны только днём в чистом поле, а ночью они как слепые котята… того гляди свои же столбы снесут.       Шаги назад. Признак страха и неуверенности. Приближаться к крупным городам и границе опасно — неизвестно кто тебя встретит: царёвы пешки или сформировавшиеся отряды всякого сброда. Одни за дезертирство на месте по законам военного времени расквитаются, а другие ради лишнего куска хлеба под нож пустят.       Придётся искать другой способ.       Интересно, каково это — искать то, чего нет?       Скоро они узнают об этом, а пока Миша пытается сохранить драгоценный заряд смартфона и прикидывает примерный маршрут: — Ты, может, ещё чего-нибудь расскажешь? — В столицы лучше не соваться. Там если не пожар, так наводнение, если не наводнение, то митинг, — Антон беззастенчиво смотрит Мише прямо в глаза и будто нарочно молчит про отряды.       У каждого из них по одному запылившемуся скелету в ста старинных шкафах, несчётное количество тайн и проблем, тянущихся за ними с самого рождения. Отрубить бы этот облезлый хвост и выбросить другим на съедение, только проблемы от этого не исчезнут, на одну больше станет… И, может, было бы лучше рассказать всё, что так сильно ёрзает на душе и наравне с бешеными котами не даёт по ночам спать.       Может быть.       А может и нет.       Да и к чему теперь все эти лирические отступления? К чему вся эта бессмысленная болтовня с самим собой, когда на горизонте впервые среди молочных облаков вырисовывается рассвет под цвет топлёного масла, на который если долго смотреть, то непременно запершит в горле. И теперь не знаешь, здоров ты или пора повязать на шею колючий шарф и укрыться пледом от всего мира.       Ох уж эти глупые надежды на хороший конец.       Но может, всё-таки стоит позволить себе пропустить эту шальную мыслишку?..

***

*** — Шо за листья такие? — Миша меж пальцев перетирает тёмно-зелёное нечто и принюхивается. — И куча рыхлого снега у стенки… — Твою ма-ать, — тянет Арбузов, переходя на шёпот, — это не листья Миш, это маскировочная сетка. Стой здесь! Держи! — в руках у Бестужева антонов автомат. «И чего он резко дёрнулся к тому сараю? Знает что-то?» — переступая с ноги на ногу, чтобы не примёрзнуть, Миша вертит в руках Калашников и снова погружается в мысли, но Арбузова из виду не упускает.       Разворошив сугроб, Антон смотрит, помешанно улыбаясь, и глазам поверить не может. Лабаз. Небольшой и сколоченный на скорую руку, плохо прикрытый подарок судьбы с недельным запасом еды и одежды. Со дна деревянного настила чёрным блестит железо. Оружие. То что надо. Они если и не спасены, то «обречены» на спасение. Не поворачиваясь, он жестом подзывает Мишу к себе.       Под тяжёлыми ногами снег трещит как поленья в костре. Бестужев ещё ничего не знает, и эти тридцать метров беспечности, когда спина Антона может скрывать всё что угодно, кажутся бесконечными, и Миша проваливается в себя.       Такое состояние шаманы назвали бы трансом, психологи — интроспекцией. А Бестужеву отчего-то вспоминается детство. Тусклое, занесённое грязной метелью и прикрытое девятиэтажными хрущёвками. Но с крыши недавно построенной высотки весь мир как на ладони, необъятные просторы помещаются между большим и указательным пальцем — таких пейзажей по всей стране тысячи или десятки тысяч. На каждой улице и в каждом дворе одиноко скрипят железные качели, коты и собаки делят канализационные люки, а лавочки у подъезда пустуют. В России начинается зима.       Сейчас же зима везде и всюду, она растянулась на год и превратила месяца в пустые слова на отрывном календаре, а на десяти квадратных метрах, куда ни плюнь — рядом уживаются сугробы, покрытые морозной корочкой, и обгоревшие деревья, облепленные инеем.       И только на улице по-прежнему темно…       А Мише хочется спрятаться на маленькой оранжевой кухоньке, хочется крепкого чёрного чая, чтобы о стенки кружки билась лимонная долька и на дне хрустел не до конца размешанный сахар. — Вот. Думаю, тебе пойдёт, — в руке Антона огромный вязаный свитер как из фильма про геологов или полярников, — я вроде как и рад, что мы нашли вещи, но тот факт, что они принадлежат мужчинам твоей комплекции, меня пугает. — Может, эти вещи, наоборот, не понадобились? — забросив автомат на спину, Бестужев разворачивает кофту и примеряет на себя. — Не думаю. Здесь еда, оружие… Такое под страхом смерти не бросают. — Ну, военные, може, и не кидают, а простые смертные иногда и клоунов до усрачки боятся, — пока Антон продолжает копаться в лабазе, Миша успевает переодеться и натянуть шапку, — потом воняет, а в целом ничего так, сойдёт. С этим шо роби… что делать? — Можешь закопать, сжечь, разодрать на клочья и раскидать по всей стране, главное, избавься, — в новом, спизженном у кого-то рюкзаке гремят консервные банки и шуршит целлофановая упаковка с галетами. Арбузов крутит, вертит, трясёт сумку, проверяя, будет ли содержимое издавать звуки, и снова перекладывает всё с места на место.       Они переглядываются и понимают, что необходимо сделать привал хотя бы на одну ночь. Спешить им теперь некуда. Спасение от них не убежит.       Делают всё молча: Антон разводит костёр из собранного валежника, Миша, кряхтя, натягивает брезентовый навес и молится, чтобы ночью не пошёл снег.       Короткие языки пламени порываются перепрыгнуть замшелые камни, Арбузов сбивает их своими кирзовыми сапогами и ищет место, куда бы присесть, чтобы не помешать Мише. — О чём думаешь? — спрашивает Бестужев с целью хотя бы на пару минут разорвать тишину. — О пузыриках в этой бутылке, — в антоновой руке вертится зелёная бутылка из стекла, заполненная жидкостью на три четверти, — неужели они и правда полезны? Смотри, — прямо в лицо тычет, Миша едва успевает увернуться, делает шаг назад и фырчит недовольно, — здесь вот всякие хлориды, диоксиды, даже кальций есть! Ни черта непонятно, зато звучит, как будто учёные действительно зарплату не просто так получают. — Из этого, — не смотря, кивает на бутылку, — пользы разве что стекло можно в приёмник сдать и алкашу на опохмел пожертвовать. — Ты всегда о добрых делах думаешь? — Нет, — замёрзшие пальцы в середине апреля — явление удивительное — особенно для Бестужева, выросшего на берегу тёплого южного моря. «Видимо, мы вместо Москвы до северного Мурманска добралися. Да что же так холодно?» — думает он, но вслух произносит совершенно другое, — иногда мне хочется прибить одного назойливого хлопца, который приклеится как банный лист на одно место и не отстанет, пока всю душу не вытрясет. — И даже рука не дрогнет? — знал бы Арбузов, что ох как бесит Бестужева эта ухмылка-оскал, с каким вниманием он наблюдает за сточившимися и слегка пожелтевшими клыками. А может, он и спрашивал потому, что знал всё, — А я думал, ты меня любишь, раз ночью по холоду попёрся искать таблетки, пока я пластом валялся и стонал в бреду… Не просто так это ведь? — и заглядывает Мише чуть ли не в душу своими мутно-голубыми глазами.       Выгоревшими ресницами хлопает, ответ ждёт, будто клещами из пустоты вытянуть пытается. А пустота у Миши внутри тёмная, иногда кажется, что и вовсе бездонная.       И вновь вопрос остаётся без ответа.       Бестужеву есть что сказать, но ему все моменты кажутся неподходящими, а слова неспособными передать тот самый смысл, и всё это снова летит в долгий ящик. До лучших времён.       Темнеет.       Но что есть тьма, и какой в ней смысл? Прячет ли она то, что простые люди не должны увидеть, а, может, наоборот, раскрывает человека, показывая его истинную сущность. Все привычные нам задушевные разговоры на тесном балконе под последнюю, разделённую на двоих сигаретку случаются ночью.       Ночью, которая потом не должна заканчиваться, потому что утром придётся снова натягивать маску и так же мило улыбаться, делая вид, что ничего не знаешь о чужих проблемах.       Иногда люди посреди ночи исчезают. Не по своей воле, но чужими руками жутких теней, толком не проснувшись, оказываются заложниками ситуации и пропадают в лесной глуши с совсем крохотным шансом на возвращение.       Тьма смиряет, подчиняя себе всех ослушавшихся. Кого-то она забирает без предупреждения, а кому-то и в седьмой раз даёт право на жизнь.

***

      Через месяц Антон выходит из леса и натыкается на людей в форме. Их двое, но Арбузов почему-то не рискует повторить свой легендарный побег. Плетясь впереди, он думает, что убить-то их можно и сделать это подозрительно легко: у них на двоих один автомат и не больше десяти патронов — это видно по красной изоленте — а у того, что помоложе, ножик из кирзачей торчит. Сам себе смертный приговор подписал. «Глупый, хочет казаться серьёзным бойцом», — усмехается Арбузов себе под нос и мотает головой, вспоминая армейские истории. — Что смешного? — тявкает «глупый», как тявкнул бы щенок, равняющийся на старших. Выходит пискляво, а сам мальчишка давится кашлем. — Пан, я каждый раз удивляюсь, почему ты до сих пор ещё жив? — устало дёрнув плечом, старший поправляет ремень и дулом тычет в лопатки пойманного. — Шагай.       «Пан» ничего не отвечает, виновато опуская голову. Антон лишь слышит как чужими, но человечьими голосами хрипит рация на поясе, кто-то назойливо, матерясь через слово, говорит о разорённом складе и зовёт неизвестного Щéпу. В ушах звенит. Арбузов не замечает, как на этот позывной откликается ведущий его парень с автоматом, шипя неразборчиво-злой ответ.       Антон знает наперёд, что эти ребята примут его как родного, он думает только о том, что исчезнувший в никуда (он до сих пор не знает что случилось той ночью) Миша Бестужев сбил его с предначертанного пути. Ему кажется, что всё это было ошибкой. Ошибкой, которую он готов повторить ещё раз, даже если потом придётся отплатить жизнью.