перекрестие

      В ушах протяжный свист. Тинни́тус по-научному. Антон, как будто контуженный взрывом сидит перед сломанным телевизором во время технического перерыва, опирается на левый локоть и пытается встать.       Подташнивает. Отрывками ловит он воспоминания всего случившегося и смотрит немое кино, болезненно моргая, открывает то один глаз, то другой, привыкает к свету: чувствует себя ужасно после того, как от накатившей усталости проспал пару суток. Не сразу ему удаётся разглядеть одного из его личных палачей, как он прозвал их, пока те волокли его в неизвестном направлении.       Арбузов приглядывается. У этого палача, сидящего напротив, какое-то детское лицо: наивное, улыбчивое и подозрительно светлое. Такое, наверно, у архангела, сидящего на вахте перед вратами рая. Но палач Коля, задумавшись о чём-то несущественном в рамках бесконечной Вселенной, ковыряет пальцы и вздрагивает, когда тело пленника вдруг поднимается.       Он смотрит на него как баран на новые ворота. — Хочешь совет? — щурится Арбузов, ёрзая руками за спиной. — Нет, — Панову только и остаётся, что добавить привычное «я уже не маленький, я сам всё знаю и всё умею». Но взгляд его с брезгливого, еле выдерживающего разводы крови и прилипшие комки чего-то непонятного на коротких Антоновых волосах сменяется на заинтересованный, а шея сама вытягивается вслед за чужой рукой. — Не носи нож в сапогах. Ты не грибник и не пират, — обмотанная ветошью рукоятка направлена в руки непутёвого хозяина. Коля резко хватается за неё и смотрит Антону в глаза, тот самодовольно хмыкает, отпуская нож, с помощью которого перерезал верёвки и смог высвободить руки.       Арбузов недовольно трёт затёкшие запястья и ждёт восхищения, аплодисментов, оваций или что-то типа такого, но в ответ получает дрожащее: — Фокусник, блять.       Только вот Антон далеко не фокусник, он — хорошо обученная машина для убийств: маленькая, юркая, способная пролезть через крошечное отверстие или, если понадобится, пройти сквозь самые толстые стены. Он может всё и чуть-чуть сверху. Раньше мог. А сейчас… А сейчас он сидит напротив мальчишки, которому двадцать стукнет только в промозглом ноябре, до красноты расчёсывает свои ладони и с досадой смотрит на связанные ноги, шевелит носочками туда-сюда, из ботинок вылезти не может, потому что сам же намертво их и зашнуровал. Дурак.       А Николай — действительно самый настоящий Коленька или мамин любимый Миколушка: сантиметров на пять выше пленного, осунувшийся от голода, забитый холодом и, как и многие, год назад потерявший источник тепла и любви, с диагнозом «хронический ринит» в личном деле и детской привычкой утирать нос рукавом.       Стеклянные глаза его говорят о страхе, но не за себя, а за кого-то из близких. «Наверное, за сестру или девушку», — думает Арбузов.       В напряжённом молчании и озадаченных переглядках проходит несколько минут. Казалось, ещё минута, и Панов заговорит, чтобы просто что-то сказать. Ему неуютно, а может и страшно. Арбузов сухой, словно связанные между собой хворостинки, веник из старой притчи, сгибающийся под тяжёлым натиском жизни. Сухой, но не сломленный. Держит его что-то. Коля понять не может из какого металла стержень запаян внутри этого человека.       Вряд ли титановый. Коля знает — это другое.       Тикают наручные часы, отбивают чьи-то размашистые шаги позади. Это Ваня. Коля знает это, потому что только у Сухинова есть отвратительно-раздражающая привычка шаркать и отбивать пяткой носок. У Панова хорошая память и поразительно хрупкое самообладание, он снова вздрагивает, когда рука падает ему на плечо.       Покрасневшие на холоде уши ловят скрежет съехавшей по борту тарелки ложки. — Я сменю тебя, иди пое… — взгляд падает на разрезанную верёвку, плывёт от земли к развязанным рукам и сверкнувшему ножу, лежащему недалеко от Николая, — Пан?       Тут и математиком быть не надо, чтобы сложить два и два. Иван делает пару шагов назад, нервно сглатывая подступивший к горлу ком догадок и разочарования. Левой рукой крепче сжимает металлическую миску, большим пальцем придерживая столовый прибор, чтобы не мешал думать, смотрит то на одного, то на другого. Почему руки развязаны? Он смог завербовать его? А ноги не успел? Да ну, бред какой-то…       Ваня помнит, что два плюс два — четыре, но не знает, что иногда получается пять. — Это… Это не то, что ты подумал, — оправдывается Коля и, лихорадочно вертя головой, пытается собрать мысли, нервозно смеётся и, кажется, потеряет сейчас сознание от собственной тупости.       Он мог бы сказать что угодно, у него было время объяснить всё спокойно, не переходя на повышенные тона, но вместо этого вылетает до смешного клишированная фразочка из дешёвых мелодрам. Не тот контекст получается. Пошлый какой-то.       Сухинову страшно от неизвестности, Николай на грани истерического смеха, и только Антон ведёт себя так, будто ничего не произошло. — Я сам, — коротко бросает, глядя в глаза Ване. — Ты вообще думаешь, что ты делаешь? — Сухинов игнорирует Арбузова.       В компании Ваня самый маленький, низкий, постоянно тянется макушкой вверх, плечи расправляет — не помогает. Тогда он начинает злиться, а агрессии в нём много, как в разъярённом быке с цветной тряпкой на глазах. Иван — неудачная бомба замедленного действия, взрывающаяся в самый неподходящий момент, его радиус поражения — это вытянутая рука и пятьдесят метров прицельной дальности. Стреляет он хорошо. Без единого промаха. Без осечек.       Хватка у Сухинова крепкая. Он цепляется влажной ладонью за Колину ключицу, сильно надавливая большим пальцем на место возле ярёмной впадины, заставляя Панова скрючиться от боли, склонить голову на правую сторону и болезненно зашипеть.       Мокрый палец неприятно скользит по тонкой шее, скатывая в комочки отшелушившуюся кожу, пот и грязь.       Николай неразборчиво хрипит и бьёт наотмашь, попадая в локтевой сгиб. — Что он тебе предложил? За сколько ты нас продал?! — раздаётся звонкий шлепок по ладони. — Мне просто интересно, сколько стоят наши жизни. Банка тушёнки-то хоть наскребётся?       Панов не понимает, что ему делать, продолжать молчать он не может, но где-то на уровне подсознания понимает: стоит ему только вступить в перепалку, отвлечься от пленного, и тот сбежит. — Ваня! — если Коля сегодня и умрёт, то только от испуга, — Что за цирк ты устроил? Успокойся.       Соловьёв — их спасение. Храни Бог его влияние на Сухинова неизвестной природы. Странно, что самого бешеного может успокоить не командир, а такой же рядовой. «Мне показалось, что у них за главного тот чернявый, или Ще́па, » — Арбузову нравится смотреть на происходящее со стороны. Не потому, что он любит ссоры и в прошлой нормальной жизни, затаив дыхание, слушал, как бранятся подъездные бабки, а потому, что перед ним были люди. Настоящие, живые, эмоциональные…       Сразу на душе тепло, и задница к сырой земле не примерзает. Плюс один для мая, конечно, холодно, но всё же лучше, чем апрельские минус пятнадцать. Весна кончается, и если им повезёт, то лето будет чуточку теплее. — Успокоился? Замечательно, а теперь по порядку: чё орёшь? Чё ты сделал? И почему он развязан? — упирается ладонями в бока и широко топырит локти, расстояние держит. — Потому что дурак ваш Коленька, — спокойным тоном говорит Антон и кивает на сапоги, давая один ответ на три заданных вопроса. — Да я тебе втащу сейчас, — Сухинов даже замахнуться не успевает — Соловьёв его одним рывком назад оттягивает.       Бросает недовольный взгляд на Ивана и невозмутимо продолжает: — Коля, я сколько раз говорил тебе, что нож в сапогах носить нельзя? «Если понимает, значит военный, — выдыхает Антон, рассматривая пустую форму Соловьёва: ни шевронов, ни других опознавательных знаков, только по три маленьких звёздочки на погонах, — если не узнаёт меня, то не из моей дивизии. Повезло».       Панов виновато опускает голову и отводит взгляд.       Сухинов героически продолжает стоять молча, подгибаясь в коленях от боли из-за зажатого Вениной рукой локтевого нерва. — Вень, отпусти, а? Больно. — Коля, свободен, — вполоборота поворачивается к Ване, отпуская его, — а ты кашу отдай. Спокойно только.       И всё вроде бы налаживается: никто никого не прирезал, Сухинов не размазал по траве бедного Николая, а пленный не сбежал. Вениамин взглядом провожает чужую руку, протягивающую еду сидящему, сердце чует что-то неладное, слишком уж тихий этот «Арбузов А. П.», подозрительный.       Интуиция не подводит.       Антон терпеть не может подачек с барского плеча. Он лучше поголодает пару дней, чем будет отравлен, как жалкая крыса. Арбузов бьёт снизу-вверх, кривя губы в едкой насмешке. С этими парнями он ещё повоюет.       Каша пачкает рукава, слизью стекая с запястья, забирается под ремешок часов. У Сухинова нервы всё равно что сахарная вата: стоит только плюнуть, и весь комочек растает. Он вообще-то никогда и не отличался стрессоустойчивостью.       Железная тарелка летит прямо в лицо Антону. — Да вашу ж мать, — хнычет Веня, разнимая парней.       В неравной схватке пострадавших двое: овсяная каша, сваренная с любовью Мозалевского, и правый глаз Соловьёва, который сегодня-завтра обретёт красно-фиолетовую каёмочку.       На помощь Вене приходит тот самый Ще́па, которого Антон уже видел несколько раз, но никак не мог рассмотреть: холодное дуло между лопаток не позволяло развернуться.       Мордобой — плохо, но как сомнительное развлечение в суровых условиях сойдёт. Интересно ведь и весело смотреть на разукрашенное лицо, торчащие в разные стороны волосы и испачканную вязкой жижей одежду. Просто сказка. Суровая, русская, написанная по канонам.       На недовольные вопли всё того же Вани, грубый тон Ще́пы и заёбанные вздохи Соловьёва сбегается весь лагерь. Окружают, толпятся, спрашивают, что случилось. Мозалевский обиженно шаркает кроссовком вдоль месива из его каши и земли, подбирает тарелку, с отвращением выскребая остатки алюминиевой ложкой, и куда-то её относит. Возвращается со «снежком», завёрнутым в ветошь, и молча протягивает Вениамину. Тот благодарно кивает головой и слегка приподнимает уголки губ — улыбается.       Соловьёв так-то парень жизнерадостный, положительные стороны смог найти даже в ядерной зиме, часто шутил про повышенный тариф за отопление и пониженный за электричество: холодильником-то никто в лютый мороз пользоваться не будет. Русский человек — может и дурак, но смекалистый. Веня — второй клоун после солнечного Свистунова с одуванчиком на голове. Ненастоящий, конечно, но если он натягивает маску и отряд ухахатывается с его шуток, то всё нормально. Так и должно быть. Это просто-напросто его роль, в которую он хорошо вживается. Здесь вообще у каждого есть своё место.       Сухинов называет это «цирк уродов».       Не в самом плохом ключе, но ребятам ничего пояснять не надо — понимают. Единственное, что их объединяет, — это желание выбраться… Ну и дыры во всём теле, которые они до конца жизни никакими бинтами не залатают.       Если вернуться к ролям, то Щепин-Ростовский, которого Антон обозвал «чернявеньким», — директор этого цирка, Щепилло, он же Ще́па, подрабатывает кем-то вроде заместителя, хотя считает, что право вести людей за собой принадлежит ему, а никак не Диме. На этой почве у них часто возникают разногласия, а когда дело доходит до рукоприкладства, то из ниоткуда выныривает внештатный психолог Соловьёв. Успевает сказать резкое слово до первого удара. Изъясняется странно, как философ, говорит научными терминами, приходится останавливаться и запускать мыслительный процесс, чтобы понять, о чём вещает Веня. Имя у него подходящее… Петя Свистунов всё злорадствует над ним и никогда не прислушивается к советам.       А тихий Сашка Мозалевский занимает пост врача. Не героя, спасающего жизни и одной рукой зашивающего рваные раны, а кого-то сродни сельскому фельдшеру, в худшем случае — школьной медсестре с запасом угля и зелёнки.       Сейчас Александр молчит, как и большую часть своей интровертской жизни. Слушает, как ругаются ребята, и, ни на что не отвлекаясь, рассматривает фингал Соловьёва, осторожно касаясь его холодными пальцами. Ещё Мозалевский замечает, что Веня крепко держит Сухинова за запястье, чтобы тот ничего не учудил, но молчит об этом. Спросит как-нибудь, потом, не сейчас…       А может о таком и вовсе не стоит спрашивать. Не его это дело.       Саша оттягивает Соловьёва подальше от разборок. — Будешь теперь красивым ходить, — хихикает Александр, аккуратными движениями нанося мазь. Всё у него как-то хорошо получается, что подозрительно даже. Движения плавные, — зря он, что ли, семь лет на скрипке учился играть, — мягкие и приятные.       Недалеко хрустит ветка на самой макушке чёрного дерева, привлекая внимание парней, недолго мотается и, согнувшись пополам, отрывается с длинным хвостиком из коры.       Кажется, будто лес живёт своей жизнью.       Мозалевский видит приближающегося Сухинова, который понуро опустил голову, — видно, Дима пропесочил его конкретно — со злостью пинает ту свалившуюся ветку и останавливается в нескольких метрах от него. Терпеливо ждёт, когда закончится процедура, кусает губы и внимательно следит за Александром.       А то мало ли что. — Мази немного… — Я потерплю, — отказывается Вениамин и коротко кивает, — спасибо.       Мозалевский кивает в ответ — пожалуйста. Это его долг, работа, это то, из-за чего он ещё держится в этом лагере.       Саша уходит. — И долго ты ещё обижаться будешь? — Сухинов закатывает глаза и поворачивается спиной. Недовольно складывает руки на груди.       Извиняться — не его конёк, потому что слово «прости» никогда не входило в бытовой лексикон, а сейчас для него выговорить это слово равняется не то чтобы унижению, но состоянию, близкому к этому. Это перед ним должны на колени вставать, виновато склоняя голову. Это ему все должны. Ему — цветущему нарциссу, по случайности попавшему в стылую болотную почву вместо тёплой оранжереи; в прошлой жизни не знавшему тяжёлой работы и державшему в руке пластиковую карточку, отливавшую золотым блеском на солнце.       Больше года назад Ваня сидел на вершине Олимпа, болтая ножками, в окружении элиты огромной нищей страны. Потом озлобленный народ грянул громом среди мрачного неба, уничтожив всё, до чего смог дотянуться грязными лапищами, начались митинги, плавно переросшие в революцию и в локальный апокалипсис с угрозой вымирания человечества.       Как там завещал Эйнштейн? Четвёртая мировая каменными копьями? Что ж… Возможно, некоторые смогут лицезреть это воочию. Очень даже скоро.       Повернув голову вполоборота, украдкой выглядывая через плечо, Сухинов смотрит на прислонившегося к дереву Соловьёва. Веня невозмутимо шмыгает носом, продолжая сидеть на холодной земле, и вглядывается в дымчатый горизонт. Горловина вязанного свитера неприятно колется, но всё же греет. Вещь хорошая, домом пахнет. Таких на всём белом свете только две штуки. — Нет, ну не знаю… Хочешь, мне всеки? — сдаётся Иван, — Я даже сопротивляться не буду. Честно.       Вениамин смеётся. — Я не обижаюсь, — лаконично, в своём стиле.       Растаявший «снежок» кочует из руки в руку. Замёрзшие пальцы не сгибаются, и Соловьёв дышит на них, пытаясь согреть, а Сухинову кажется, что ничего прекраснее в своей жизни он не видел. Чёрные волосы от излишней влаги вьются непослушными кудряшками и прилипают ко лбу. У Вани руки чешутся ласково смахнуть их. Никогда такого не было.       И вот опять.       В замечтавшегося парня без всякого предупреждения летит пакетик с химической жижей. Сухинов фыркнуть не успевает, лишь брезгливо смахивает капли с чёрной джинсовки.       Вокруг безмолвие скудной на живые организмы природы.       Недалеко от них лагерь — привал на пару дней, пока «главные» решают что делать с диким Антоном. Слышно, как Дима предлагает самый простой вариант. Слышно, как Миша сердито огрызается в ответ, и недолгие переговоры заходят в тупик.       Обоим тяжело признать, что они свыклись с такой картиной новой жизни, оба не верят, что момент какого-то очевидно важного и нужного разговора уже наступает на пятки. — Вень. — М? — не отрываясь от слипшихся на морозе катышков хмыкает Соловьёв. — Нет, ничего, — слова забывает, в голове совсем пусто, — забей, — ветер свистит в ушах и щекочет шею. Холодно. Приятно. «Задумал что-то царевич», — Вениамин хоть и на полставки, но всё же психолог. Без диплома и соответствующей квалификации, ему разве что только Щепин-Ростовский может выписать народную рекомендацию. — Эх, Ванюшка, как думаешь, стоит ли нам спешить на помощь и разнимать Щепилло с Щепиным? — Соловьёв поднимается на ноги и радостно косится в сторону лагеря. — Можем дождаться, когда от них щепки в разные стороны полетят, — не разделяя весёлый тон друга, передразнивает.       На это Веня только хмыкает: «показушник». — Эй, Соловей, птичка певчая, — Свистунов, не смотря под ноги, шагает, раздвигая руками голые ветви, которые вечно собирает головой.       Петя в жёлтой куртке издалека на цыплёнка похож, но парни за его крайне неприятный характер ласково называют лимонным сугробом. Свистунов, конечно, обижается, но через день забывает и продолжает существовать как ни в чём не бывало. Увидев Сухинова, Пётр двусмысленно присвистывает и мысленно заряжает обойму наипошлейших шуток. — Там вообще-то королёк был, — встав, Вениамин убирает руки в карманы штанов и делает шаг назад и немного вправо — подальше от царевича. Чтобы показать: здесь ничего криминального, мы всего лишь реализуем свои коммуникативные навыки и обмениваемся информацией, если для таких недалёких, как Петя, мы просто разговариваем. И можно было бы добавить «подальше от шума», но тогда бы это уже походило на оправдание.       Веня отстаивает своё право быть душнилой.       Или быть умным — значит вовремя прикинуться тупым.       У них, образованных и начитанных, это своего рода развлечение: больше часа пояснять за смысл жизни и бытия, свободно цитируя философов всех времён и народов, а после, когда дело доходит до каких-то бытовых вещей, удивлённо хлопать глазками и постоянно переспрашивать, сколько ложек соли надо положить в суп. — Не суть. Сигареты есть? Диман сказал, что ты любишь заныкать чё-нибудь на самое дно рюкзака, — расстояние между ними не больше полуметра.       В новом времени мир превращается в одну огромную тюрьму, сигареты становятся валютой и отправной точкой падения в бездну. Теперь правят анархисты. Если, конечно, эти последователи махновской идеологии ещё не передохли и не лежат где-нибудь в подвале больничного морга.       В переднем кармане армейских штанов лежит мятая пачка сигарет. Веня никак не может понять, хочется ему делиться или нет. Вроде и не жалко, но фольга из упаковки жжёт пальцы и подсказывает, что это явно плохая идея. Веня ничего не успевает ответить, в их разговор, как шило в одно место, встревает Ваня: — А чё, свои все скурил? — ему грубить не хочется, просто само как-то выходит. — Ты вообще молчи, драчун, — от пошлого подтекста, уже неосознанно всплывающего в речи Свистунова, уши заворачиваются в трубочку.       Петя только с виду солнечный пиздодуй-одуванчик, и непонятно, за какие заслуги природа наградила его такими кудрявыми светлыми волосами, которые он всё равно прячет под чёрной адидасовской кепкой, натягивая её козырьком назад.       Ему бы ещё костюм соответствующий: с тремя лампасами по бокам, вот тогда бы он и обрёл своё истинное обличие.       А так в своём комплекте для занятий экстремальным спортом, отжатом когда-то у Щепина-Ростовского, Пётр похож на более-менее приличного человека. Не особо умного, ибо только дурак будет прятаться от опасности, бегая по лесу в яркой куртке. Хотя из-за роста и комплекции заметить его не так уж и сложно. — Что там решили с этим Арбузовым делать? — Пока ещё ничего. Я бы его, честно говоря, прям тут в расход пустил, мало ли засланный казачок, но Мишка чёт за него впрягся, спаситель хренов, Диман теперь всех у костра ждёт, говорит, будем действовать, как при демократии, — по Свистунову видно, что эта затея ему не нравится так же, как и слово демократия. Власть народа, блин. И кто только этот бред придумал? — Знаешь, я тебе как гражданин России скажу, что не только в нашей стране, но и во всём мире демократия — явление сказочное и утопичное, потому невозможное и существующее только в двух видах: процессуальном и формальном, — пальцы нервно перебирают зажигалку. — Чего?.. — морщится Петя и вспоминает зачем подошёл, — Так дашь или нет?       Соловьёв достаёт из кармана пачку, большим пальцем отбрасывая полуотлетевшую бумажную крышку, достаёт сигарету и, задерживая её над вытянутой навстречу петиной рукой, отвечает: — Последняя, — и цепляя зубами, поджигает.       Ошарашенный наглостью Свистунов обиженно отдёргивает руку и суёт в карман. Прежде чем уйти к костру, Ваня останавливается, поравнявшись с Петром, и с плохо скрываемой усмешкой кладёт руку на плечо: — Крепись, брат, это философия, тебе не понять, — «задумчиво» кивает Иван и широкими шагами в четыре прыжка догоняет Вениамина.       Трое греются у костра, Миша сидит в стороне, чуть дальше от них, пытаясь разговорить Арбузова. Тот крепче кремня: в основном молчит, отвечает иногда для разнообразия «да» или «нет». Рассказывать ему нечего. Он кроме своей биографии ничего не знает, да и ту отчётливо помнит только с шести лет.       Солнце прячется за горизонтом. Пугливо проскальзывают облака над безжизненной территорией, ни секунды не задерживаясь над огонёчком. Снег, что никак не может сойти из-за низких температур, перемешанный с землёй и порядочно помозоливший глаза, жалобно хрустит под ботинками вышедшего из темноты Свистунова. Никто даже не оборачивается, продолжая заниматься своими делами.       Первым поднимается зачинщик разговора: — Раз все в сборе, то предлагаю всё-таки обсудить что мы будем делать с ним, — Дима палкой швыряет валежник в костре, глубже утрамбовывая его. — Пристрелить. — Ещё варианты? — Щепин-Ростовский помнит, что на клоунские выходки Свистунова иной раз лучше не реагировать. — Взять к нам, — подаёт голос Панов, сдвинутый Петей на самый край бревна. — Ага, он нас в первый день всех на лопатки и уложит, заберёт оружие, еду и дальше пойдёт по своим делам. А мы тут под кусточком гнить будем.       И не поспоришь ведь. Мозалевский скребёт ложкой по дну банки, доедая тушёнку, закусывает чёрным хлебом. Последним чёрствым куском давится, иначе завтра он вообще позеленеет и покроется плесенью. Ваня сидит рядом, уложив голову на плечо врача. Его больше занимают сухие потрескавшиеся на холоде руки, которым срочно нужна огромная доза дорогущего итальянского крема со всевозможными маслами для восстановления. Веня стругает палку — своеобразный антистресс.       Щепилло под руку подводит пленного к костру: — Скажу кратко: ему нужна помощь. Найти одного человечка. — Ага, помощь ему нужна… Нашёл спасателей. Тебя как зовут-то? — на именном шевроне оранжевым светом костёр выводит «Арбузов А. П.», — Афанасий? — Хах, да ты на его рожу бандитскую посмотри, он такой же Афанасий, как ты — потомок среднестатистической семьи, — Ваня получает слабый шлепок по бедру от ушедшего в разнос Свистунова. Петя ржёт как конь недорезанный и остальных своим смехом смешит. Даже Арбузов устоять не может — прячет улыбку в сбитые костяшки. — Угу, смешно. Очень, — потирает ушибленное место и переводит взгляд на пленного. — Антон.       Эстетично выглядят его острые углы лица, немного заёбанно красные глаза с тёмными кругами под ними, и улыбка больше походит на оскал, но всё равно почему-то вселяет доверие. Многим кажется: такие от своих слов не отступаются, за друзей грызут глотки, а выше понятия верности у них ничего нет. В таких течёт кавказская кровь. Не иначе.       Похоже, Арбузов ещё поживёт.       Пётр недовольно цыкает.       Диме ничего не остаётся, как согласится с мнением большинства. Сам же говорил — демократия.       Они ещё недолго сидят в одном кругу, разговаривая с ближайшими соседями, потом Щепин-Ростовский на правах командира разгоняет всех спать, назначив дежурных: — Миш, — сегодня очередь Щепилло, — по четыре часа, а Сашка тебе на смену. — Хорошо, — кивает Мозалевский.

***

      Щепилло снится кошмар. Не опять, а снова. Давно переставший быть ночным и плавно перешедший в повседневную жизнь, почти смешавшийся с реальностью. Безопасности больше нет.       Опасность всюду.       Нетвёрдый шаг гулом разносится по длинному коридору, пропадая где-то в темноте. Вверх-вниз-вправо-влево расписанные неизвестными толстые стены, замшелый бетон и застывшие отпечатки времени. Сбоку скрипит полусгнивший светильник. Тихо так, что даже эхо подхватывает только тоненький писк и уносит с собой в пугающую неизвестность.       Хлюпают старые берцы. Мутный горизонт с редкими перебоями фокусируется в уставших глазах. У Миши в руках походный фонарик: тусклый, мерцающий, с батарейками, держащимися из последних сил.       Щепилло чувствует, как бешено пульсируют плечевые мышцы, как намертво затянутая на них резинка одним концом бьётся о левую кисть, он думает, что было бы неплохо найти что-то острое: нож или хотя бы разбитое стекло. Но вокруг только серая плотная масса, давящая на мозг.       Чей-то хриплый выдох сзади будоражит полусонное сознание.       Что-то впереди отражает неестественно белый свет и рассыпается тусклыми бликами.       Болезненно ноет спина где-то на уровне поясницы, и Мише хочется просто сдохнуть. Он даже не понимает, зачем куда-то идёт, почему верит, что сможет выбраться, почему не думает, что тратит свои последние силы напрасно. Щепилло ничего не знает и не помнит, но продолжает бороться. Чувствуя покалывания в правом боку, надеется, что это тычется пластинка из разодранного бронежилета, который непомерной тяжестью сидит на его плечах.       Сухой треск рации и едва уловимый запах хлорки. Впереди санитарная зона. Под ногами скрежет замыленного тёмно-алыми разводами стекла, вялое перекатывание с пятки на носок, и протяжное «хр-р-р» словно хруст человеческих костей.       Вся жизнь будто игра на старой приставке, крашнувшейся в самый неподходящий момент из-за древнего ящика с гайками и вышедшего из строя кинескопом. В голове, как на экране, — белый шум.       В пору хвататься за гудящие виски и пытаться удержаться на прямых ногах. Тело пьяно шатается, ударяясь о пеструю кафельную плитку с грязно-коричневыми, бордовыми кирпичиками. Психоделика какая-то. Скрипят дверные петли, и детский заикающийся смех заволакивает эфирную тишину.       Таинственными призраками мельтешат белые халаты: появляются, исчезают, шушукаются меж собой на мёртвом языке — ворожат.       Операционный стол и огромная лампа сверху слепит до рези в глазах. Противно пищат приборы. Пип-пип-пип. Зелёная змейка на экране то падает вниз, то взлетает вверх, красные цифры меняются с частотой в единицу времени. От смазанных лиц в нефритовых масках веет холодной сталью и смертью, оседающей отвратительным металлическим привкусом на языке. Одного из них Миша может разглядеть: помнит. Плюгавый фельдшеришка с бубном в руках вместо скальпеля стягивает с себя медицинскую маску, обнажая рано постаревшую, дряхлую, правую сторону лица с глубокими морщинами. Жёсткий на ощупь, высохший — результат неудачного эксперимента. Он улыбается и с гадким причмокиванием облизывает губы, чтобы начать говорить.       Щепилло через приглушённый писк слышит, что кто-то его зовёт.       Не по фамилии, не по званию, а по имени.       Миша, Миша, и между ними как бы невзначай проскальзывает Мишенька, Миша. Хлёсткий удар.       Щека горит, перед глазами темнота да только в самом низу виден оранжевый отблеск тлеющих угольков. И уже не стерильной больничной койкой, а едким костром тянет. Кашлять хочется. Кашель дерёт горло, и Щепилло по привычке переворачивается на левый бок, приподнимается на локти и кулаком прикрывает рот.       Чтобы других не разбудить.       Северный ветерок неслышно проходится, кусая за неприкрытые щиколотки. Холодно и немного скверно. Миша снова падает на спину, чувствуя, как его подташнивает, как от яви кружится голова и горят уши. Исподлобья он глядит на размытый силуэт и не сразу узнаёт Мозалевского. — У тебя снова кошмары, — не вопрос, констатация факта. Саша один из немногих, кто в курсе, чем страдает Ще́па. О причинах этого он может только догадываться, строя теории на основе невнятного бормотания про тонкие иглы и красные шины, про горечь на губах и зелёные колбы. — Как ты себя чувствуешь?       Что ему сказать? Замечательно — ложь, плохо — значит есть проблемы. «Хуёво», — мысленно произносит Миша и ничего не говорит в ответ.       Чувствуя пересохшую глотку, он, кряхтя, кивает на алюминиевую фляжку. И пока Александр копошится у него под боком, воюя с армейскими пуговицами, ему кажется, что всё происходящее бессмысленно.       Но вот небо лениво окрашивается предрассветными красками, и где-то в костре вместе с углями тлеет надежда. — В этот раз ты сильно ворочался. Вон, — кивает в сторону, — аж берцы с ног слетели.       Щепилло слегка приподнимает корпус и щурится, чтобы рассмотреть, что случилось. Развязанный ботинок валяется на боку недалеко от костра. Миша поддевает его ступнёй и ловким движением подбрасывает к себе, щупает, рассматривает со всех сторон — вроде целый, только пластиковые наконечники шнурков слегка подплавились. — Который час? — спрашивает лейтенант. — Почти пять.       Нет смысла дальше ложиться спать. Миша садится, чувствуя, как от резкого подъёма кружится голова и темнеет в глазах, он такое обычно называет старостью и следствием пониженного давления. — Саш, — он смотрит осоловелыми глазами на Мозалевского и зубами отдирает кожу с губ.       Этот взгляд Александр выучил наизусть, и от этого… Страшно? Ему меньше всего сейчас хочется возвращаться в недалёкое прошлое, крючковатой палкой ворошить опавшие листья и без того опустошённой души. У них тогда всё, что могло случиться, — случилось. Коряво, оставив до жути мучительный след. Проходить такое заново Мозалевский боится, а себе твердит не хочу, не хочу, не хочу. — Нет, Мишен… — оговорка занозой под кожу врезается, надсечкой по сердцу бьёт болезненно, но Саша все чувства проглатывает, загоняя бабочек в желудок, — нет, Миш, не начинай.       Они не называют что-то конкретное, но понимают друг друга с полуслова.       Щепилло грустно вздыхает и с надеждой вытягивает вперёд руку: — Можно?       Сашино можно теряется в треске подкинутой в костёр чурки. Тёплые пальцы аккуратно касаются холодной ладони, сразу попадая в ледяной плен. Но ничего, Мозалевский потерпит. До общего подъёма есть ещё несколько минут.       Миша ласково пересчитывает острые костяшки и нежно поглаживает фаланги пальцев; от бессилия роняя подбородок вниз, лбом прислоняется к руке доктора, спасение и лечение ищет от замучившей мигрени и медленно пожирающих его ночных кошмаров. Ему бы пилюлю от всех проблем в этой тоскливой жизни, а уж с цианидом она или с действительно разработанным учёными новым препаратом — всё равно. Всяко лучше ведь.       Из цепкого хвата рука Мозалевского переносится на голову. Зарываясь в короткие волосы, он привычно укладывает их на левую сторону — Мише так идёт. Всегда шло, сколько он его помнит. Методичное поглаживание успокаивает обоих. Александр кладёт руку на макушку. И в этом робком касании вся нежность, вся привязанность, вся любовь, переросшая в дружбу.       Пете вся эта телячья нежность не нравится.       Из покрывшейся инеем палатки наблюдать, лёжа на животе, неудобно. Неподдельный интерес, пусть и ненадолго, всё же берёт верх, и Свистунов, затаившись хищником в относительно надёжном укрытии, пытается подслушать разговор, держа в руках блокнот с карандашом.       Но Щепилло с Мозалевским иногда бросают друг на друга неоднозначные взгляды и продолжают молчать. — Подслушивать не есть хорошо, — зевает Вениамин, потягиваясь после крепкого сна. — Ты-то откуда? — пугается Петя, старается накрыть собой записную книжку. — Живу я здесь, — он несильно бьёт по боковой стенке палатки, иней липнет к форме и мгновенно тает. Чудо да и только.       Из-за спины Свистунова, заталкивая его кучерявую голову обратно внутрь временного жилища, выползает разбуженный Щепин-Ростовский и, отворачиваясь от уличного света, выказывает недовольство: — Вы чё тут шепчетесь? Если вам не спится, то не мешайте другим! — Диман, подъём через минуту так-то, — из глубины спального мешка доносится приглушённый голос Пети. — Вот видите, сколько я из-за таких как вы недоспал, — он шуточно вскидывает палец вверх и исчезает за разодранной москитной сеткой.       Соловьёв оборачивается.       Завёрнутый и укутанный, как ребёнок в сто пелёнок, Ваня с довольным лицом досматривает свои последние на сегодня сны. Поза у него странная: лежит полубоком, одна нога задрана чуть выше другой, руки спрятаны во внутренней стороне бёдер. Веня не упускает возможности цапнуть мальчишку за нос, пока тот не начнёт дышать ртом и ворочаться. Сухинов кашляет. — Дурак, что ли? А если бы я задохнулся и умер? — Я бы съел твою порцию завтрака, — пожимает плечами Вениамин.       Ребята постепенно возвращаются в реальный мир из царства снов и не спеша собираются у кострища. Ночь сегодня была тихая, спокойная, и костёр горел, не выходя за каменные рамки дозволенного.       Пётр взглядом прожигает спокойного Мишу.       Скрежет зубов, звуки лопнувших пузырей в пальцах, которыми Свистунов хрустит, выдают злость и собственническую ревность. Один из них в этой безумной гонке проиграл, заглохнув перед самым финишем, а другому досталась победа и всеобщее внимание.       Все собираются в кружок, Саша, как единственный, кто хоть немного умеет готовить, стоит, ложкой помешивая что-то в котелках.       Тишина и металлический скрежет неприятно давят. — Какие планы? — спрашивает Сухинов, кутаясь в плед. — Сворачиваться будем. Уходить надо, — рассказывает Дима, дуя на горячий чай, — в города выбираться надо. — И то верно, — вздыхает Вениамин.       Коля стоит с полотенцем наперевес и чистит зубы: — Знаете, что меня пугает? Вот сколько раз мы выходили в города — ничего не менялось…       Все задумываются и понимают, что Панов прав. Любой город — привычная российская глубинка с настроенными друг на друга обшарпанными пятиэтажками, со склонившимися над дворами высокими одноногими фонарными столбами. С пустующими детскими площадками и одиноко крутящейся каруселью. Город будто спит ранним, почти весенним утром, когда снег ещё лежит, но световой день прибавляется, а на календаре красным цветом горит воскресенье. Тихий выходной. В некоторых квартирах горит свет, оставленный хозяевами в суете эвакуации, хлопают на ветру деревянные дверцы подсобных помещений, скрипят:       Не шумите.       Автоматизированная система оповещения населения потрескивает в десять часов утра по московскому времени. «Внимание! Внимание! Граждане! Радиационная опасность, радиационная опасность. Прослушайте порядок поведения…»       Электричество подаётся с перебоями, красные лампочки то загораются, то тухнут. »…Исключить пребывание на открытой местности…»       В домах больше никто не живёт. Неразумно, опасно, и порой в панельных коробках холоднее чем на улице. Окна разбиты мародёрами, ими же вынесены все ценные вещи. Изредка сталкеры-одиночки шарятся по открытым квартирам в поисках медикаментов или консервных запасов, кто-то из соображений совести стряхивает с подоконников пыль, ставит на них уцелевшие горшки с иссохшими цветами, создавая иллюзию житейского счастья.       Подольше остаются в квартирах с большими домашними библиотеками, внимательно изучая содержимое полок. Интересно же, чем живёт или жил человек. Порой, книги говорят о своих хозяевах больше, чем люди говорят сами о себе. Толстые сборники сочинений, современная литература и обязательно в каждом доме есть русская классика. Пыльные монохромные корочки тоскливо выглядывают из ряда в надежде, что скоро пригодятся кому-нибудь. Сухо шелестят слипшиеся страницы раскрытого журнала на прикроватной тумбочке.       Стоит закрыться входной двери, здесь всё, сливаясь, замирает и превращается в одно безликое мгновение. »…Необходимо провести герметизацию жилых, производственных и хозяйственных помещений; В срочном порядке сделать запасы питьевой воды из ближайших закрытых источников водоснабжения…»       Спустя год чистого не остаётся. Нужно учиться не брезговать и выбирать продукты по принципу: «меньше фонит — дольше протянешь».       Парни, если есть хотя бы полчаса в запасе, кипятят воду в армейских котелках. Коля считает, что из Мишиного пить безопаснее, Ваня перечит, пытается доказать, что безопаснее из котелка Соловьёва, аргументируя это тем, что Вениамин в первую очередь по образованию инженер, а только потом старший лейтенант. Свистунов силится понять, как это может быть связано, а Щепин-Ростовский на это только закатывает глаза и разводит руками в стороны:       Детский сад, ей Богу.       Продукты они набирают в сетевых магазинах и местных ларьках. Ходят меж пустых полок, по-пластунски ползают, надеясь, что хотя бы один пакет сублимированной лапши быстрого приготовления завалялся в пыльном углу.       Пару раз попадали на продовольственные склады, не всегда успешно: однажды, не проверив перед заходом здание, они нарвались на перепугавшихся мародёров, которые тоже поздно заметили опасность и с криком «шухер, менты» начали отстреливаться и отходить.       Одного из парней неудачно задело: шарпальщик выстрелил из дробовика с близкого расстояния.       Не успевшая рассеяться дробь компактной массой вошла в тело полицейского. Смерть наступила не сразу: ещё несколько минут, лёжа на мёрзлом бетоне, Бакунин захлёбывался и кашлял кровью, чувствуя в животе древесные пыжи, по бледному лицу текли слёзы, а он отчаянно махал рукой и цеплялся за рукава Диминой куртки, чувствовал впивающиеся в поясницу ярко-оранжевые кирпичные крошки и смотрел в потолок, желая как можно скорее пройти через белый коридор и прекратить мучение.       Парни помнят, что тогда впервые за всё лето пошёл дождь. Странный, шипящий в крохотных лужицах, оставляющий на теле неприметные ожоги-кляксы, которые потом затянутся белой плёночкой и останутся на всю жизнь мрачным напоминанием о смерти товарища. Парни помнят, что в сигаретном дыму Дима пытался прятать слёзы, сжимая в руках тёмно-синюю куртку с форменной нашивкой, которую почему-то носит до сих пор. Щепин-Ростовский не умеет отпускать прошлое, продолжая им жить и дышать, словно это единственный спасительный воздушный карман на всём тонущем корабле. Парни помнят, как долго ещё раздавались тяжёлые удары по мёртвым телам в соседней комнате: Свистунов бил всех по очереди, не жалея собственных сил и обуви — у него ноги по колено в крови, а внутри засевшая желчь от несправедливости этого ёбаного мира.       Дима во всём обвинял Щепилло, которому Илья отдал бронежилет, но все ребята жалели об одном: что не смогли догнать ещё двух, так ловко ускользнувших из рук и скрывшихся в непроходимом лесу на окраине города.       Заевшей кассетой икают и плюются громкоговорители, выдергивая из воспоминаний: »…Для полу…ия дальнейш… информации не…одимо кажд… чётный час слуш… сооб…я радио и телеви…»       Затёртая плёнка обрывается на последнем слове.       Парни помнят: тогда в каждом из них что-то пошатнулось. Может, уверенность в завтрашнем дне — ещё не самое худшее. Есть то, что вышибает из колеи сильнее: уверенность в своём мнимом бессмертии, невидимом куполе, от которого рикошетят все снаряды, как в компьютерной стрелялке на самом лёгком уровне. У них нет волшебной аптечки с мгновенным восстановлением, нет сохранений на прошлых локациях и нет даже банальной второй жизни. Один шанс, один рожок боевых патронов в автомате и горсть сухарей в кармане.       У таких как они каждый день — последний. — А меня пугает это затишье, — Свистунов теребит свои кудряшки, зачёсывая их пальцами назад, натягивает кепку, — затишье обычно перед бурей бывает, а в нашем прискорбном случае буря равняется смерти, а я, уж простите, господа, умирать не собираюсь. Тем более из-за кого-то, — он презрительно смотрит на Панова и в заключение своего недомонолога бросает, — такой вот принцип.       Принцип, который не всем по душе, но с которым нельзя не согласиться. Петя всегда бьёт не в бровь и не в глаз, а куда-то посередине. Для профилактики полезно. — Это ты к чему сейчас клонишь? — правая рука в чёрных тактических перчатках сжимает крепкое плечо. — К тому, что если кое-кто научится проверять убитых, не тыкая палкой, а ногой со всей силы наступая на солнечное сплетение, то другие маслины перестанут ловить.       Оба смотрят на Мозалевского. Саша тушуется под двумя суровыми взглядами, инстинктивно поджимая забинтованное бедро, думает, что если станет очередной причиной пустяковой ссоры, то не пожалеет и перестреляет обоих клоунов. Но в этой ситуации ему больше всего жалко Панова. Мальчишке вечно достаётся от Свистунова за каждый шаг не в ту сторону. Тот случай, когда Александр получил огнестрельное ранение, — случайность и оплошность каждого. Не заметили, не проверили, вот и соответствующий результат. Хорошо, что у Вени реакция почти мгновенная — ногой выбил старенький наган и прострелил бандиту голову. — Петя прав. Такие ошибки могут стоить жизни, — огрызается Щепин-Ростовский. — Ну давай, ещё меня в сотый раз упрекни за смерть Бакунина, а его ты защищаешь только потому, что он твой друг. Будь это кто-то другой, ты бы, Димочка, и носом не повёл. Тоже бы отмахнулся, сказал: случайность, непредвиденное обстоятельство, — возможно, Щепилло поступает неразумно, каждый раз задевая командира, пытаясь принизить его в глазах остальных, но пока он ещё не пропустил ни одной такой возможности.       Дима впервые не знает, как можно возразить. Попался в капкан, в ловушку и выбраться не может. — Что вы всё время грызётесь и грызётесь? — цыкает Иван, — Соревнования устроили, эстафету с палочкой! — А что? Царевич прав: погавкать друг на друга здесь каждый может, а толком никто из вас ничего и не устроил, — разгоняет Петрушка. — Не язык у тебя, а помело, Ванюш, — раздражённо шепчет Вениамин на ухо.       Дмитрий удивлённо вскидывает бровь: — Предлагаешь разделиться? — Детский сад — штаны на лямках, — выражает Соловьёв своё тихое недовольство. — А что? Я не против, — соглашается Щепин-Ростовский.       Они мысленно чертят границу, и каждый из них, сделав выбор, встаёт по разные стороны.       Обратного пути у них теперь явно нет. Глупо это всё. По-детски. Но в мужчинах нежданно-негаданно взыгравшая гордость порой заглушает их собственный разум, потому они и вытворяют всякое, подписывая себе смертный приговор.       Ещё один негласный принцип: «Живи быстро — умри молодым».       Именно из-за этого многие из них не переползут порог третьего десятка. Пристрелят их или бандиты, или отряды, а может и сами на очередной заброшке навернутся с высоты. Это уж как карта ляжет, какую судьба вытащит своими длинными костлявыми пальцами из колоды, та и решит исход. Плохо будет, если на Справедливость ляжет аркан Башни. Тогда никто не уйдёт от расправы.       Ваня вообще фаталист. Верит в предначертанность судьбы, потому и живёт настоящим моментом, не заботясь о том, что будет и кто что скажет. Оно, может, и правильно, но по-печорински безрассудно.       Веня ко всему относится скептично.       А Мозалевский иногда жалеет, что согласился бежать из госпиталя. — Я в шоке, господа, как вы ещё живы-то остались? — хмыкает Антон. — И тебя переживём, если язвить не прекратишь, — Дима недвусмысленно хватается за изъятый у самого же Арбузова автомат.       Начавший всю эту возню и детский лепет Пётр решает выйти сухим из воды и живым из болота: — Так, умники, — говорит, будто одолжение делает, — закрыли тему. У нас есть проблема поважнее, — гул постепенно пропадает, превращаясь в язвительные переглядывания. Свистунов устало чешет переносицу и тяжело вздыхает, внезапно осознавая, что прекрасно справляется с ролью пожарной каланчи. Оправдывает, так сказать, свою школьную кличку.       Все переводят взгляд на Петю. — Не хочу вас расстраивать, но у нас заканчивается еда. Два дня, максимум три, если кое-кто из нас продолжит голодовку, — он незаметно косится на серо-зелёную шапку и продолжает, — нужно идти в город. — Ты же понимаешь, что сейчас не самый подходящий момент для совместных действий? — встревает Щепин-Ростовский, вытягиваясь из-за спины Мозалевского. — Предлагаешь передохнуть здесь всем от голода? Молодец, разумно, — напирает Миша. Никак успокоиться не может, хочет доказать своё превосходство; привыкший к особому статусу во время службы, он не смог смириться, что звание главного перешло от Бакунина не к достойному по силе и интеллекту человеку, а по блядской дружбе. Рука руку моет, чтоб их всех… — Миша.       Негромко, но чтобы Щепилло услышал, с небольшим нажимом в рассудительном голосе хрипит уставший Соловьёв, придерживая за запястье. Оказывается, привычка у него такая, с детства выработанная. За двумя младшими братьями глаз да глаз нужен. Особенно, когда по пути в школу заводишь их в детский сад и ведёшь короткими тропами вдоль оживлённой дороги, где того и гляди сшибут кого-нибудь, даже оглянуться не успеешь. Веня, даже стоя спиной, научился чувствовать опасность, не глядя находить чужую руку и дёргать ближе к себе, держа за запястье.       Миша недовольно играет желваками, но замолкает, отступается. Сейчас правда важнее достать всем еды хотя бы на три дня сверху. Лейтенант мысленно подсчитывает, сколько ребята смогут протянуть, если от еды совсем откажется и он и уже не в тихую будет пересыпать гречневую кашу в котелок Панова, а подходить, совать в руки и грозно настаивать «ешь». Протянут немного.       Максимум полтора месяца, но это он, всю жизнь готовившийся к самым различным условиям выживания, закалённый службой в горячей точке и пару раз возвращавшийся оттуда, где многие пропадали навсегда.       А что будет с этими? «Ну, Веня, может, тоже протянет, если не прекратит делиться порцией с проглотом Ванькой, Свистунов — потому что крупный и живучий падла, ну и стоит всё-таки признать, что Дима благодаря своей любви к экстриму, тоже способен пережить половину здесь всех присутствующих», — Щепилло глазами проходится по всем ребятам кроме Антона. Забывает про него, никак привыкнуть не может.       И пока снова начинает разгораться почти потухшее пламя раздора, Александр берёт автомат в руки и своими музыкальными пальцами не с первого раза передёргивает затвор: — Я пойду. — Я тебе сейчас по рукам так подёргаю, — сегодня, похоже, все пытаются окончательно вывести Мишу из себя. Повезло, что у автомата был чистый патронник. — Да прекрати ты орать, истеричка, как тебя в армию-то, блять, взяли с нервами, как у барышни, — рычит Свистунов, неожиданно для себя заступаясь за Мозалевского. — Пойду я, — отрезает Вениамин и протягивает руку к цевью, забирая Калашников без лишних вопросов. Смотрит на Ваню, удивлённо приподнимая брови, спрашивает, почему тот сегодня такой тихий. Не успевает подумать, что может это и к лучшему, как Сухинов едва слышно произносит: — Я с тобой.       С ним, потому что не может иначе, потому что боится оставаться без него, боится, что другие съедят, забудут или оставят где-нибудь в этой безлюдной дыре.       Соловьёву Ваня доверяет больше, чем себе.       Никто не возражает, Вениамин ласково приподнимает уголки губ, опуская взгляд вниз, и Сухинов спокойно выдыхает.       До ближайшего города, судя по картам, около тридцати километров. Щепин-Ростовский пытается отговорить парней от этой затеи: в этом городе они ещё не были, он не проверен, никто не знает, кто и что может там обитать, есть ли там вообще люди. Дима предлагает отступить немного назад. Да, идти в другой город, а если быть точнее, то в посёлок, в два с половиной раза дольше, но там безопаснее. Соловьёв от предложенной задумки отказывается наотрез. Ване ничего не остаётся, как кивнуть головой, вторя старшему.       Быстрым шагом, без перерывов они добираются в назначенное место за пять часов, даже до заката успевают, и у них есть чуточку больше времени, чтобы исследовать новую местность. — Смотри, там какой-то указатель, — у обочины покосившийся ржавый знак с облупившейся краской и чёрными заметками-тегами. — Граница областей, — лениво поясняет Соловьёв. Они вдвоём идут по центру пустующей трассы, шаркая ботинками о разбитый асфальт, и изредка смотрят по сторонам. Отовсюду тянет безнадёгой и едким смогом, по-любому впереди их ждёт какой-нибудь брошенный впопыхах завод тяжёлой промышленности. Руки немеют под тяжестью укороченного автомата, сложенный приклад неприятно упирается в рёбра. — Великая охота, — читает Ваня, водя пальцем по воздуху. — Охта, балбес, — это река. Пойдём, мы почти на месте.       Первое правило относительно безопасного пребывания в новых городах — надетый и накрепко затянутый на лице респиратор. Сухинов, как всегда, путается в резинках. Эта битва продолжается недолго — Ваня отдаёт защитную полумаску Вене и слегка наклоняет голову, чтобы тот помог ему надеть её.       Горизонт затягивается туманом. Ничего хорошего это не сулит, к вечеру температура падает до неприятно покалывающих на кончиках пальцев минус семи в умеренно-континентальном климате. Натужно дышат голые деревья, незаметно покачиваясь из стороны в сторону, ветви путаются в оборванных проводах и с каждым воздушным порывом тихо стонут, ломаясь под тяжестью давно наросшей наледи.       Поставить бы где-нибудь камеру, и можно кино снимать. Эпичная сцена ухода двух парней в белое никуда под замогильное завывание студёного ветра отлично бы подошла отсылкой или открытым финалом после титров, давая надежду на продолжение, показывая, что если кончается кинолента, то это не значит, что вместе с ней заканчивается и жизнь.       У них год без лета и зима без срока, каждый день как спасительный вдох. Каждый вздох в эпицентре отгремевших событий даёт приятный металлический привкус на языке, ощутимый укол в воспалённой гортани, будто кто-то прищемил подбородок собачкой от куртки, и красивую картинку бренности русского бытия. И без того тяжёлого, угнетающего. У новой реальности притуплённое сигаретами чувство пустоты в желудке и приторное послевкусие шоколадных батончиков. У новой смерти вместо косы урановые стержни и армейский противогаз в подсумке.       В чужом городе неуютно. Гостей здесь больше никто не ждёт и на порог не пускает, непрошенных держат на расстоянии выстрела не больше пяти секунд. Потом за ноги волочат до ближайшей канавы. Отвратительно сладковатый аромат смерти с чесночными нотками въедается в одежду и незакрытые участки кожи, чтобы такой вывести, надо будет мыться около часа, до красноты растирая кожу химозным гелем для душа. Респираторы больше защищают от витающих в воздухе трупных ядов и смрада, стоящего по умолчанию.       Ваня никогда не признается, что ему страшно, что он чувствует, как эта самая смерть ходит привязанным хвостиком и противно хихикает, слюнявит свой карандаш, занося его над своим старым как мир блокнотом.       Чьи-то безумные глаза подглядывают за путниками, скрывшись за пеленой-шторкой.       В первом попавшемся магазине пусто — и даже неудивительно как-то. Во втором Соловьёв едва не получает по голове отвалившейся с потолка советской лампой: длинной, ребристой и со светодиодами, похожими на джедайские мечи. Вениамин ворчит забавно и немного по-дедовски — имя-то у него как раз подходящее, пенсионерское. Тут же вспоминается гаденькая улыбочка Свистунова, и Ване хочется ему врезать, бросить в лицо перчатку или с детства заученное «Да я тебя с землёй сравняю. Ты знаешь, кто мой отец?».       А потом Ваня вспоминает, что сейчас это не сработает, что он на целую голову ниже Петра и улетит в полный нокаут с первого удара, что на него все смотрят-то как на среднего брата, потому что младший — Панов, смотрят как на типичного мажора, невидавшего настоящей жизни. Сухинов пустым взглядом сверлит пыльную полку и одиноко стоящий рулон туалетной бумаги. — Стратегический запас бумаги у нас, конечно, не израсходован и даже превышает потенциальные затраты, но если тебе жалко его, то можешь взять нового друга с собой, — Соловьёв щёлкает его по носу. — Нашёл что-нибудь?       В этот раз удача машет им рукой и улыбается мясными консервами и сублимированными супами. Веня показывает содержимое рюкзака и, покрепче затянув узлы, надевает на спину. На плечо забрасывает автомат: — Пойдём, нам надо ещё сигарет раздобыть.       Ивану порой кажется, что они больше готовы рисковать жизнью ради пачки сигарет, а не чёрствой булки. Курят все, и все ждут преждевременную никотиновую смерть, как обещают производители на упаковках. Но пока что в горле только горечью першит очередная выкуренная в затяг до фильтра.       Что-то упорно так продолжает давить на затылок, и из ниоткуда доносится звук, такой странный, будто деревянные палочки цокают о мраморный кафель. У Сухинова такое бывает, когда рядом находится опасность. Не интуиция, но что-то в этом роде, доставшееся от природы, что работает лучше всяких датчиков. Он ловит секундный взгляд старшего лейтенанта, и блик отражённого света слепит левый глаз.       Поживиться в городе вышли не только они. «Веня, сзади», — испуг гасит даже шёпот, и потому Сухинов не успевает издать и звука.       Но зато он успевает схватить Вениамина за рукав и оттянуть в сторону.       Стекло прилавка разлетается вдребезги. — Да чтоб вас… Трактором переехало, — откуда такой махине взяться в лесной глуши — неизвестно, — валим через склад, там чёрный ход есть. — Нет, — эхом отражается в пустом помещении.       В глазах всего один вопрос: почему? — Они же там явно не пять минут сидят, хотя тут и их хватит, чтобы найти все входы и выходы.       Соловьёв на месте стоит как вкопанный, ресницами хлопает и понять не может, откуда у Вани столько хладнокровия и времени, чтобы придумать путь отступления. И откуда он вообще всё это знает?       Но мальчишка прав. И как же Веня сам не догадался. А ещё погоны носит — наверное, снимать пора. Но сначала нужно незаметно выбраться. — Если они в одной точке, — рассуждает инженер, — то нам нужно их просто наебать, а самим выйти через слепое пятно. И если они там, то оно… Вон за теми коробками. Значит так, я отвлекаю их, а ты разбираешь коробки и даёшь дёру до старого здания, которое мы проходили. Помнишь, где оно? — А как же ты?       Как же, Ваня, ты по-мальчишески наивно полагаешь, что его планы всегда идеальны.       Но Соловьёв просто игнорирует его: — Услышишь выстрелы — съёбывай вместе с едой, — рюкзак с самым ценным спасительным вымпелом переходит из рук в руки. — Но?.. — Съебал отсюда, чтоб духу твоего здесь не было! — раздражённо кричит он уже вслед.       И чуть тише, смотря в пол, добавляет:       И парням скажи, чтоб сильно не грустили.       Бегать Иван умеет. От ментов, охранников и новых ухажёров своих меркантильных бывших научился. Всё-таки настоящая жизнь у него была, с небольшой поправкой на влиятельного отца и сейф, доверху забитый американской зеленью. Он помнит, что тот старый дом, построенный, наверно, в девятнадцатом веке, находится через одно строение от магазина. Ваня подмечает, что на улице немного похолодало, но где-то позади по-прежнему веет смертью.       Поздно обернувшись, он замечает летящий краешек чёрного балахона. Не за ним ходила. За Веней. И, может быть, Сухинов много берёт на себя в этот момент, когда мысленно заключает сделку с судьбой и, сбросив рюкзак за углом, меняет траекторию пути. Миша ему как-то рассказывал про зачистку снайперов. На НТВ когда-то крутили сериал про спецназ, который он в детстве от нечего делать включал на фоне, пока делал домашнее задание. Собирая теорию по крупицам, нужно ещё придумать, как её применить на практике.       Идея приходит почти сразу. Лишь бы сработала.       Нарочито громко топает берцами и, перебегая от одной машины к другой, подбирает тяжёлые камни. — Давайте, парни, быстрый заход, окружаем и по домам! — Ваня? — старлей то ли злится, то ли переживает, — Ты что, блять, делаешь? Какие…       Господи, Ваня, ты гений.       Кто-то на третьем этаже начинает нервничать. Веня выглядывает в щёлку между дверных петель и пытается понять из какого именно окна бликует прицел. Сухинов мысленно считает до трёх и на втором счёте вытягивается в полный рост, швыряя в окно увесистый булыжник.       Выстрел.       Блять.       Веня успевает засечь снайпера и даёт короткую очередь. Точно в яблочко.       Короткими перебежками он переходит на другую сторону улицы и вслушивается в сизые сумерки — с правой стороны тишина. Неужели попал? Зато слева, двумя этажами выше щёлкает винтовочный затвор, и это означает только то, что дуэль продолжается.       Сухинов приходит в себя и думает, что попал в рай. Но задетое по касательной плечо уверяет, что он всё ещё на земле. Не успел до облаков долететь — подбили. Перед глазами у него деревянный дом с резными ставнями и красивым балкончиком на втором этаже, который напоминает детство, лето в деревне и первую выкуренную ранним утром сигарету на двоих. Тогда ещё с первой… Любовью? Да, пожалуй, так.       Розовые сопли и приятные воспоминания — это прекрасно, но сейчас есть задание поважнее. Нужно спасать товарища.       Друга.       Того, кто действительно дорог.       Ване страшно смотреть вниз и видеть, как под ногами быстро перебираются ступени, ведущие на третий этаж. Он немного притормаживает, прислоняясь спиной к стене, прислушивается. Перестреливаются. Значит живой. Неправильно просчитав сторону, Сухинов выходит в пустую комнату и тратит одну пулю впустую. По телу неприятно пробегают мурашки.       По-настоящему страшно становится, когда за спиной раздаётся хлёсткий удар и глухое падение двух тяжёлых тел, перекатывающихся туда-сюда, один на другого. Страшно, когда понимаешь, что человеческое тело не способно самостоятельно справиться с внезапными приступами панического шока. И только далёкий, едва слышимый отголосок холодного разума говорит, что надо стрелять. Стрелять и надеяться, что попадёшь во врага. А иначе конец придёт вам обоим, и никакие товарищи по оружию вас не спасут. Да даже искать не будут, потому что решат, что вы сбежали к «южанам» в поисках лучшей жизни. «Три на поражение, одна по касательной и одна в молоко», — Ваня считает потраченные пули и, рисуя пистолетом в воздухе незамысловатые линии, целится.       Из оставшегося нужно выжать максимум. До последнего патрона. Сжавшееся от страха сердце ловит момент.       Три-два-один.       Бах-бах-бах.       Ноль.       Дрожащий палец по инерции продолжает вдавливать спусковой крючок пистолета, но в ответ затвор лишь методично щёлкает в пустоту.       Свинцовым занавесом на двоих опускается тишина. В голове ни единой мысли о том, как хорошо, что они спаслись. В голове сразу сотни вопросов: нет ли кого-то ещё? Был ли кто-то поблизости? Слышала ли хоть одна живая душа выстрелы? Может, здесь вообще орудуют банды, о которых им известно только то, что «северяне» отличаются особой жестокостью?       Но вольный ветер гладит их по волосам, успокаивая и заставляя ненадолго забыться. Всё же они живы, и это главное.       Соловьёв сбрасывает с себя мёртвое тело и стягивает респиратор с лица. — Прикинь, в меня бы отрикошетило, — кнопка на кожаной оперативной кобуре щёлкает с эхом, — смешно было бы. Такая глупая смерть, — Ваня улыбается своей недоголливудской улыбкой и ждёт хоть какой-нибудь реакции от севшего по-турецки Вени.       В глазах напротив только рассеивается туман осознания произошедшего, Вениамин крутит головой во все стороны: на коленях лежит автомат, справа медленно заходит за горизонт солнце, а слева его друг, пыхтя, волочит тело под металлические балки, обыденно обшаривает чужие карманы разгрузки и глупыми репликами пытается разрядить напряженную атмосферу.       Но шутки, оказывается, — не его конёк. — Ва-аня, — Веня, как Чеширский кот, растягивает любимое имя и кулаком трёт глаза. Ему почему-то хочется сейчас истерически рассмеяться, чтобы, не дай бог, не показать своё настоящее состояние, скрыть дрожащие руки за приступом дебильного смеха проще всего, — если захочешь умереть, то ты только скажи — я тебя сам пристрелю, — он сдерживается, чтобы не наорать на Сухинова. Какой же он дурак, зачем-то решивший поиграть в героя.       Слезы катятся по впалым щекам. Вениамин думает, что Сухинов — моральный урод и отъявленный шкурник… Часто-часто кивает головой, что больше похоже на нервный тик: долго копить эмоции в себе тяжело и больно. Веня стонет, давая выход всему, что сидело внутри него больше года, утыкаясь лицом в ладони, падает вперёд корпусом и хочет, чтобы кто-нибудь пристрелил его — бесхарактерного и ни на что не годного слабака.       Когда Сухинов слышит первые тихие всхлипы, то думает, что он действительно конченный эгоист. А ещё через секунду с ужасом понимает, что никогда не успокаивал людей. Ему остаётся импровизировать.       Он маленькими шажочками пододвигается ближе и осторожно касается чужого плеча. Веня отдёргивает и просит — не трогай. Но Ваня просто так не отступит. Его холодные пальцы неуверенно цепляются за сухую ладонь, отводя её в сторону и разворачивая внутренней стороной к себе. Тоненькая линия жизни Вениамина заканчивается примерно на третьем десятке. Жалко, конечно, что судьбу нельзя продлить острым ножом и глубоким порезом. Но у Вани находится свой способ. Сухинов робко ластится порозовевшей на холоде щекой к влажным от слёз дорожкам, позволяя прикоснуться к длинной ссадине, показывает — ему тоже больно.       Смотрит в заплаканные глаза и, не отводя взгляд, мягко целует сначала выступающую косточку, потом запястье и лёгкими тычками покрывает обнажённое предплечье, судорожно втягивая воздух. Руки у Соловьёва железом пахнут. Порохом. И совсем немного табаком — старший лейтенант курит редко, вернее, почти бросил.       Вене сказать нечего.       Веня в ахуе.       От того, что чуть не остался лежать здесь морской звёздочкой с простреленной башкой, от того, что наконец вытянул из себя солёными нитями всё, чем так старательно заштопывал душу, и от того, что, мать вашу, царевич целует ему руки и просит прощения непонятно, за что. Наверное, за всё сразу. И в награду за пережитое Соловьёв позволяет себе то, что так давно мечтал сделать, — он трепетно касается Ваниных пухлых губ. Потому что одним шёпотом прощение не вымолишь.       Сухинов отдаёт себя, растворяясь в моменте без остатка.       Потому что может.       Потому что любит.       А закатное солнце алой тенью рисует нежный поцелуй на огромной стене старого облезлого здания, стоящего на окраине мёртвого города. — В лагерь вернёмся завтра. Сейчас надо подняться на последний этаж, найти глухую комнату и развести костёр, — Соловьёв облизывает губы и, искренне сияя от счастья, улыбается. — Скажи честно, ты так любишь портить милые моменты? — утыкается лбом в плечо и незаметно зеркалит улыбку. От этой радиации Ваня из дерзкого мажора мутировал в трогательного парнишку. — Какие ты сказал? Что, царевич, влюблённый волк — уже не хищник. По-моему, как-то так молодёжь говорит. — Повыше забраться говоришь? Ну, я пошёл, — и ухмыляясь, бубнит себе под нос, — тоже мне дед нашёлся.

***

— Долго их нет как-то.       Ребята взглядом провожают уходящее за горизонт солнце. Дима устало оглядывается и думает, что же ему, командиру, делать — ответственность взял, а нести её никак не получается: то Ванька посреди дороги заноет, что у него, не желающего менять брендовые кроссовки на удобные и функциональные берцы, ноги устали, то Свистунов с Щепилло подерутся, а прилетит нечаянно Панову, то Соловьёв Петю своей невозмутимостью выбесит, и свет клином сойдётся на этом практически двухметровом обалдуе.       Закрадываются мысли, что, может, всё-таки прав был Щепилло, когда назвал его никчёмной выскочкой? Грубо, неприятно, конечно, но военные вокруг да около не ходят, всё в лоб сразу говорят, а в строгом секрете хранят только государственную тайну.       Щепин-Ростовский до сих пор никак не разобрался кто друг другу Миша, Микола и Вениамин. Двое — офицеры, а третий тоже форму носит, хоть и с чистыми погонами. Совесть, видать, у него чище, чем у невинного младенца. Они не так много общаются между собой, они не похожи на тех военных, с которыми они когда-то встречались и еле-еле унесли ноги, они улыбчивы и открыты как книги. Как книги с пустыми страницами. И это пугает.       Петю он знает дольше — с самого детства. Вместе росли, учились, гуляли, после одиннадцатого класса разошлись как в море корабли, но потом, по случайности сплетённых судьбой дорог, встретились вновь. На вокзале.       Они встретились, когда Россия утонула в митингах, а её будущее захлебнулось в море вышедших на площади людей во всех городах и в каждом уголке страны. Такого никогда не было, но рано или поздно оно должно было случиться. Потому что не могло не.       Люди бежали, забывая в суматохе свои чемоданы, кто-то умудрялся терять и детей. Они случайно встретились взглядами: среди всеобщей неразберихи Петя приметил знакомый профиль и долго-долго всматривался, пока Диму не толкнул стоящий рядом полицейский, указывая на подозрительного парня, наверно, все глаза сломавшего о его висок. Щепин-Ростовский сначала даже не поверил. Но через секунду они крепко пожимали друг другу руки и обнимались. От мента Бакунина Свистунов узнал, что все отправляющиеся поезда, скорее всего, развернут на границе, а людей сгонят в ближайшие поселения.       Илья предлагал перебраться втроём незаконно. Петя смеялся над его большим носом с горбинкой.       Манерами Свистунов никогда не отличался. — Ну, мы же их подождём? — зевает Панов. — Только до обеда, потом лагерь сворачиваем и им навстречу. Засиделись мы здесь, а долгая стоянка вон к чему приводит, — Дима смотрит на Антона, как будто тот виноват во всех смертных грехах. Ненавидит. А за что? За то, что Арбузов больше склоняется на сторону Щепилло, а Миша не побрезгует устранить главного конкурента чужими руками.       Он Мишу боится. — Наш маршрут не идёт через город, — шмыгает носом Мозалевский, заразившийся от Коли насморком так некстати.       Лучше бы молчал. — Если мы их не встретим на половине пути, то… Бросим? — Коля парень смышлёный, но иногда так сильно тупит, что хочется ему врезать и рот скотчем заклеить, чтобы тоже не вякал. — Мм… Замечательно, Дим, то есть чужих мы не спасаем, но и на своих тоже болт ложим? — Правильнее кладём. — Микола, утихни.       Панов закатывает глаза — не больно-то и хотелось. Саша треплет по голове, мол, не обращай внимания, а лучше вообще иди спать. Потому что сейчас кроме очередной драки ничего интересного не будет. Они отсаживаются подальше, но на удивление парни расходятся по разным углам. Коля остаётся дежурить вместо Мозалевского.       За всем происходящим Антон наблюдает с неподдельным интересом. Странные они все какие-то. Вроде не дружат, но друг за друга держатся, вещами, едой и даже патронами делятся. — Обычно, — поджимает под себя ноги Арбузов, — в такой ситуации люди оказывают моральную поддержку, помогают ближним, либо, если не могут договориться между собой, не объединяются в команду или как у вас это называется…       Мягкой апельсиновой тенью ложится свет пламени, светлыми отблесками отражаясь в притомившемся взгляде. В сон клонит. Щепилло протяжно зевает, утыкаясь локтями в колени, и поворачивается к Антону лицом: — А у нас тут необычно. Все особенные. — Ты говорил про какого-то Бакунина, я могу спросить… — Илья был нашим лидером. Ему доверяли все, он помогал каждому, кто в этой помощи нуждался. Он единственный, кто встал на мою сторону, когда я за шкирку притащил Панова и упрашивал оставить в лагере, зная, что без меня тот погибнет. Потом началась чёрная полоса: на вокзале, когда ещё люди отчаянно давили друг друга ради места в поезде, мы познакомились с парнями. Из всех имён я помню только забавную двойную фамилию — Муравьёв-Апостол — парнишка всё время ругался со старшим и даже готов был уйти с нами, но в самый последний момент дал дёру. Илья что-то шепнул ему на ухо, а тот смотрел на него глазами беззащитного котёнка и был готов расплакаться… У меня до сих пор, честно говоря, в голове больше вопросов, чем ответов. С теми парнями мы ещё один раз случайно встретились в госпитале и больше никогда не виделись.       Осёкся Щепилло, когда говорил «без меня», или они тут все не так просты, как кажется на первый взгляд? Антону ещё предстоит это узнать, увидеть, может и в самом неприглядном виде, но когда, чёрт побери, правда нравилась людям?       А Панов просто напоминает Мише его погибшего напарника.       И раз уж на то пошло, то почему смолчал Арбузов, услышав знакомую фамилию и узнавший братьев по практически никакому описанию характера? Может, потому что среди всех правил диверсантов главное — это собрать как можно больше информации, не выдавая себя? Может быть.       А может потому, что он знает об этих ребятах чуточку больше других. — Почему ты снял шевроны? — Арбузов теребит липучку на левом плече. Не сразу заметил, что у Миши там тоже серый защитный квадрат. — Так же, как и ты: из соображений безопасности.       Носить шевроны, когда ты дезертировал из армии, — это просто верх бесстрашия, граничащего с беспросветной тупостью. — А их кто-то видел? — Это уже переходит в допрос… — алюминиевая кружка греет замерзшие руки, — Не знаю. Надеюсь, нет.       Мише с Антоном легко и спокойно во всех смыслах. Арбузов чувствует будто дольше положенного задержался в гостях у Щепилло, но его никто не гонит, а, наоборот, ласково подливают кипяток и предлагают последнюю шоколадку. Он смотрит на идущий от кружки дымок. Чаю хочется. Зелёного, с ложкой мёда и щепоткой тёртого имбиря, немного забелённого молоком для мягкого вкуса. Привычно домашнего и, увы, безвозвратно утерянного.       Антону не спится.       Странное чувство гложет его, он как будто переживает. И было бы за кого, вряд ли за тех, кто ушёл за продуктами в город. С чего бы ему за них переживать? Кто они вообще такие? Всего лишь те, кто предстали перед Арбузовым лицом исковерканной, исчерченной вдоль и поперёк, переписанной несколько раз, словно черновик неудавшегося романа, судьбы. Сумасшедшей вершительницы, давшей восьмую, вроде бы, по счёту попытку. У Антона есть предназначение в этом мире. Но он этого сам понять не может, только иногда в минуты глубоких раздумий подсознательно чувствует, что цикл не завершился. Не хватает чего-то. Или кого-то.       Начинают чесаться руки, скелет танцует внутри кожаного мешка и места себе не находит. Всё не то, всё не так.       И небо сегодня какое-то обычное. Чернильное до скрежета в зубах, с молочными крапинками, на которых, возможно, есть жизнь. Нормальная жизнь. Такая же простая и ясная, как небо утреннее с ласковыми лучами, как первые минуты румяной зорьки, как первая любовь в пятом классе, как последний урок в пятницу, когда уже ничего и делать-то не хочется. Только сидеть-стоять-лежать и вслушиваться, всматриваться в грядущее.       Только бы успеть налюбоваться.       Антон вспоминает о Мише. Или, вернее сказать, помнит.       Думает постоянно, по сто раз прокручивая в голове события той самой ночи, вспоминает вечер, расписывает каждую секунду и ищет подвох, зацепку, тоненькую ниточку. Ворочается. Нет, не чувствует ничего его сердце, значит живой, бродит Бестужев где-нибудь в лесу, заблудившись. Нет у него топографического кретинизма. Ага, как же… Антону хочется верить.       И он не поймёт: то ли в чудо сказочное, то ли в того, кто сильнее библейских героев, то ли в самого Мишу. В простого человека. Арбузову хочется услышать родной голос, и он мысленно умоляет его:       «Прошу, поговори со мной.       Расскажи всё, что ты чувствуешь, что видишь. Расскажи обо всём, засевшем глубоко в душе, доверяй, до конца договаривай, мне доверять можно — я ни за что твоих скелетов в шкафу не выдам, собой закрою, за спиной спрячу». А в ответ пульс настукивает слабый ритм. Размытая картинка перед глазами превращается в чёрный экран.       Он шагает по зимнему лесу. Под ногами неприятно похрустывает снег, треском отдавая в разгорячённых висках. Угораздило же его заболеть. Впереди огромное заброшенное здание — спасение и ночлежка на ближайшую неделю, которую Антон мысленно отдаёт себе на лечение. Последнее, что он помнит перед тем, как отключиться, — размеренный стук секундной стрелки на наручных часах.       Сквозь сон он чувствует, как кто-то тормошит его за плечо, ворочает и дышит на ухо. Ему, наверно, кажется.       Озноб пробивает тело, покрывая кожу мурашками, автомат в руках словно огромная примёрзшая сосулька. Голова сгорает в болезненной лихорадке, а жар мягко расплывается по всей спине. Он бредит. Ему всё время кажется, что за спиной кто-то ходит, ласково прикасается ко лбу, проверяя температуру, шуршит таблетками в серебристых пластинках и пытается развести костёр.       Арбузов вспоминает тряпочную сумку оливкового цвета с белым кружком и крестиком в центре, держащуюся на соплях лямку и кучу медикаментов внутри. Кто-то, перебирая разные скляночки, шарится в ней, ищет что-то, а когда находит, будто шепчет под нос «то, шо я и шукав». Знакомый бархатный голос с южным акцентом — не больше, чем слуховая галлюцинация, а когда военный переворачивается на другой бок, то и двухметровый блондин с обворожительной улыбкой — всего лишь радиационный мираж.       Сам же Антон, хоть и не высокий, но доходит до него как до жирафа: медленно, с усилиями и намёками.       На другом конце лагеря кто-то зовёт Щепилло.       И только с этой прямой подсказкой Арбузов начинает догадываться. В голове складывается незамысловатый пазл, остаётся одна последняя часть, которую вдавливают в её законное место. Воображаемая картина готова, остаётся прочитать зашифрованное на ней послание.       Антон открывает глаза, осознавая одну очень важную деталь:       Миша жив.