перекрестие

      На атомной электростанции прогремел взрыв.       Если бы люди умели заглядывать в будущее, то многое могло бы изменить ход истории, но сейчас, перематывая плёнку в обратном направлении и просматривая быстро сменяющиеся друг за другом кадры, можно с уверенностью сказать, что раздавленной бабочкой стала девушка с плакатом, вышедшая на площадь четвёртого апреля.       Митинг.       Только в России это слово пугало всех кроме самих пикетирующих. Обозлённый народ, поздно заметивший «подачку» в виде очередного законопроекта, направленного на, говоря простым языком, распил государственных денег, организованно вышел на центральные площади города. Сначала это было мирное шествие. Огромная толпа плыла по главным улицам, скандируя лозунги, которые сливались в общий шум и головную боль полицейских. Потом кому-то из середины показалось странным, что защитники правопорядка вели себя спокойно и даже расслабленно, а их единственной заботой было скреплять между собой железные заграждения.       До самых наблюдательных сразу дошло, что толпа двигалась по заранее заготовленному маршруту, и в самом конце их вряд ли ждало поощрение.       Патрульный Бакунин, выдернутый из тёплой кровати после ночной смены, хмуро смотрел на проходящих и не улыбался в ответ милым девушкам с цветами. Ему хотелось только есть и пить, он мечтательно вздыхал, вспоминая оставленную на плите жареную картошку. Внимание Ильи привлекла внезапно остановившаяся молодая девушка с ярким плакатом, она что-то начала кричать, отмахиваясь от стоящего рядом мужчины. Основная масса проходила мимо. Но некоторые люди задерживались у назревающего конфликта: взрослые женщины потеснили девчонку за свои толстые спины и начали наезжать на мужика. На противоположной стороне патрульных не было, поскольку проходы заворачивали в глухие дворы и упирались в старинные дома-бараки.       Одна из женщин наотмашь хлестнула обидчика сумкой по лицу, началась потасовка. Рация на нагрудном кармане зашипела: «Внимание всем патрульным! Недалеко от кафе драка…»       Кто-то перебивал: «Бытовухой попахивает».       Сослуживец, стоящий справа, легонько пихнул Бакунина в бок, обратив на себя внимание: — Предлагаю пробраться через толпу и героически отстоять честь обиженной старшеклассницы, — полицейский похрюкивал от смеха и теребил козырёк форменной кепки. Илья смотрел на него с нескрываемым презрением и недовольно качал головой. Вот ему только и не хватало синяков по всему телу и красного пятна на щеке от кожаной сумки взбесившейся старушки.       Бакунин придержал коллегу за локоть, напоминая, что инициатива наказуема, и что их задача — в непредвиденных ситуациях координировать и направлять сержантский состав, щёлкнул боковой кнопкой и, сделав вдох, приказал: — Одну группу немедленно в третий квадрат, людей разнять, шибко активных — в бобик, — немного подумал и добавил, — табельным не пользоваться. Как поняли?       В ответ шикнули помехи и чей-то неразличимый голос прошептал: «принято», а уже через пару мгновений стычку почти удалось погасить: всё же нашёлся пьяный дебошир, который посчитал, что его резко ущемили в человеческих правах, зачем-то начал требовать адвоката и харкнул на обувь одному из стражей правопорядка. Полицейский сдерживал себя как мог, и на эту выходку лишь покруче заломал чужую руку за спину. Женщины, недавно отчаянно лупившие мужика чем попало, заохали и встали на сторону задержанного.       Группа попросила подкрепление. Бакунин отдал ещё один приказ, но заметив остановившуюся и разворачивающуюся толпу, занервничал. — Перекрыть все подходы к третьему квадрату, людей разогнать по домам, по одному выводить с ограждённой территории, есть риск давки. Приём, — сердце пропустило два неприятных удара. Что нужно было делать — непонятно. Металлические конструкции убирать было опасно — могли прорваться активисты, но оставить их означало затормозить работу уже подоспевших на помощь росгвардейцев; не успел Илья закончить свою мысль, как прогремели выстрелы, и народ в панике снёс ограждения и в прямом смысле пошёл по головам.       Никто не понимал, что именно случилось, в суете раздавались ужасающие крики, женщины от страха буквально рвали глотку, мужчины громко матерились и, расталкивая всех на своём пути, пытались спастись. Перед глазами мелькали заплаканные, испуганные красно-синие лица, в голове звуки выстрелов и пущенных в воздух автоматных очередей смешивались в какофонию с полицейской сиреной.       Люди в чёрном передавали пострадавших медикам, выносили на руках девушек и при этом получали в спину насмешки и оскорбления, самые бесстрашные отпускали шутки про верных царских псов, но все эти неуместные анекдоты тонули в страшном гвалте.       По всем социальным сетям мгновенно разнеслись кадры происходящего, и всё внимание страны было приковано к эпицентру событий. Под каждым постом сыпалась куча комментариев, обвиняющих в случившемся власть, требующих уменьшения полномочий и даже возвращения смертной казни. Мировая паутина наказывала всех попавших под руку без суда и следствия.       Через пять минут после первого выстрела были схвачены первые подозреваемые, через десять минут пойман потенциальный смертник, а спустя полчаса усиленной и непрерывной работы всеобщая паника была остановлена. Пострадавшим оказывалась первая помощь.       Бакунин передал последнего парня в руки фельдшера и отошёл в сторону, чтобы закурить. Его трясло изнутри, а подсознание подсказывало, что на этом дело не кончится, что надо срочно переводиться, пока начальство не устроило звездопад с офицерских погон. Дальше чирканья дело не зашло, в зажигалке кончился газ. Недовольно цыкнув, Илья выбросил её в ближайшую мусорку и присел на бордюр.       По-прежнему суетились врачи, забирая пациентов в тяжелом состоянии на носилках. Обнесённая красно-белой лентой площадь постепенно пустела, а поток машин регулировщики перенаправляли на объездную дорогу.       Кто бы знал, что этот митинг — лишь начало всех ужасающих последствий.       На следующий же день хлынула новая акция протеста.       Через неделю ситуация вышла из-под контроля — настолько резонансным оказалось дело — в некоторых областях ввели режим чрезвычайного положения и комендантский час, но и это не помогало. Быстро сформировавшиеся группировки с радикальными взглядами совершали ночные рейды, захватывая полицейские посты, разбивая стёкла спецприёмников, каждый день записывали обращения, одно из которых удалось увидеть и Илье.       Человек в чёрной балаклаве с непонятными флагами за спиной требовал от лица всего «нового» общества освобождения политических заключённых и смены власти, в противном же случае они обещали совершить не просто государственный переворот, а самую настоящую военную революцию.       Следом по пока ещё работающим закрытым каналам были озвучены приказы об усиленной охране зданий с заседающими в них министрами и чиновниками всех мастей, многие из которых в такой трудный для страны час предпочли свалить заграницу, забрав с собой семьи и имущество, которое можно было унести. Кто-то оставался из-за обострившегося чувства долга, а у кого-то не было ни выбора, ни возможности. Главу государства по слухам упрятали в одну из секретных резиденций.       Страна непривычно быстрыми темпами погружалась в хаос.       Бакунин долго упрашивал Вселенную подать ему хоть какой-нибудь знак, что пора валить, и однажды во время очередного патрулирования района он с напарниками наткнулся на подозрительную компанию, стоявшую недалеко от местного торгового центра и зазывающую людей. После недолгого наблюдения сослуживец вызвал подкрепление и всех, кого они успели поймать, отправили в обезьянник.       Предстояла муторная канцелярская работа по заполнению бумаг, проверке документов и установлению личностей. На одиннадцатом или двенадцатом человеке фамилия в паспорте показалась знакомой. Редкая, двойная, как будто графская. Илья устало потёр глаза и крикнул дежурному: — Следующего веди.       Через минуту на пороге стоял парень невысокого роста в мешковатой кофте и серых спортивках. Он держал голову опущенной, всё время шмыгал и, утерев нос тыльной стороной ладони, разглядывал полоски крови на руке. — Свободен, — дверь хлопнула со сквозняком, — фамилия, имя, отчество, дата рождения и цель Вашего позднего пребывания на улице в комендантский час, — ручка писала через раз, оставляя после себя синие кляксы и белые вмятины на бумаге. Услышав знакомый голос, Илья нахмурился. — Дмитрий Александрович Щепин-Ростовский… — представился сидящий напротив. — Диман? — Бакунин поднял удивлённый взгляд и пригляделся, будто не верил своим глазам, перед ним сидел его друг, с которым он всё детство провёл во дворе, но потом из-за вынужденного переезда потерял все контакты.       Щепин-Ростовский непроизвольно дёрнулся. Если бы жизнь была фильмом или хотя бы сериалом, то сейчас непременно заиграла бы типичная музыка из вестерна, когда ковбои стоят друг напротив друга и переглядываются перед перестрелкой, щурясь от поднявшегося столпа песка. — Илюха… не думал, что вот так с тобой встречусь, — стул оказался неудобным — Дима всё время ёрзал на нём. — Ты каким образом с этими уголовниками связался? — кивнул Илья, имея в виду пойманную компанию. — Почему с уголовниками? — Один сидел за кражу, другой привлекался по политической, есть ещё один, но он… Какой-то ебанутый, его сегодня утром в дурку отправят, — Бакунин взглянул на настенные часы. Было почти три утра. За маленькой форточкой, ведущей на улицу, светало.       Щепин-Ростовский заметно стушевался и ещё больше сгорбился, отвернувшись. — Итак, гражданин, — тяжело вздохнув продолжил полицейский, — с какой целью Вы вышли на улицу, прекрасно зная, что нарушаете комендантский час? — Не скажу. Имею право хранить молчание, не свидетельствовать против себя и своих близких — пятьдесят первая статья конституции.       В ответ на это остроумное заявление от якобы подкованного в юридических вопросах задержанного, которое Бакунин выслушивал несколько раз за день, раздалось недовольное цыканье и тяжкий выдох. И этот туда же. — Сам себе яму роешь. За содействие следствию судья может уменьшить срок или смягчить наказание. — За что? — всполошился Дима и хлопнул по столу снизу-вверх, зацепив бумаги. — За нарушение правил установленного режима, несанкционированный митинг и присоединение к группировке, представляющей опасность для общества. Ну… Может быть, что-нибудь ещё придумают, фантазия у них неисчерпаемая, — Илья вспоминал, как к делам подклеивали и подшивали новые статьи, как под настойчивым и убедительным уговором кулаков обвиняемые подписывали бумаги и пытались смириться с беспросветным будущем с солнцем в клеточку, — говори уже. Я или от тебя, или от других всё равно узнаю. А так хоть помочь попытаюсь. — С чего такая доброта? Неужто по старой памяти? — Блять, Дим, не ёрничай, знаешь, сколько таких через меня каждый день проходит? Я уже считать заебался. Шпана мелкая, ты по сравнению с ними вообще дед, нацепят на себя кто балаклаву, кто повязку и воображают из себя силу закона и справедливости, ходят, шугают всех встречных арматурой, а потом в отделении слёзы льют: «Вы только маме, пожалуйста, не звоните». И вот главное, спрашиваешь у них, почему на площади выходят, почему из-за них ЧП вводят в областях, города «на карантин» закрывают, а они в ответ сидят, что-то под нос себе мямлят, и никто толком объяснить не может, а таких ведь миллионы по всей стране. В школьных учебниках по обществознанию про демократию, мать её ети, вычитали…       Пересохшее горло не дало закончить монолог, полицейский закашлялся и потянулся к стакану с водой. Осушив половину, он замолчал и посмотрел на задержанного. Щепин-Ростовский безуспешно пытался остановить кровь, зажав пальцем ноздрю. Илья с негодованием закатил глаза и выдвинул шкафчик-аптечку, немного порыскал в нём в поисках ваты. — Подними, — приподняв за подбородок, Илья аккуратно вставил скрученную ватку в нос. Дима что-то буркнул в благодарность. — Сбежать хотели. В стране и так жопа полная, а впереди всё только хуже…       Бакунин повернулся к задержанному спиной и, сложив руки на груди, засмотрелся в закрытую форточку. Оранжевое небо прошивалось красными нитями рассвета, уходящими далеко за линию горизонта. Стоило признаться хотя бы себе, что Илья не раз думал о том, чтобы сбежать куда-нибудь, подальше от всего, что происходит и ложится чёрным отпечатком на психику. Так и с ума сойти можно.       Он вспомнил о том, как недавно просил подсказку у Вселенной и, кажется, понял, что вот она, эта подсказка, сидящая за спиной с куском ваты в носу. — Могу предложить тебе более надёжный вариант. — Что? О чём ты? — Сегодня утром тебя выпустят под подписку о невыезде, а вечером я жду тебя на втором вокзале.       Не успев осознать сказанное и переспросить ещё раз, Дима услышал, как открылась дверь, и дежурный, зацепив его за локоть, вывел из кабинета.       Бакунин не соврал, Щепина-Ростовского единственного отпустили из отдела под подписку. Илья провожал его, наблюдая через окно и допивая, наверно, четвёртую кружку быстрорастворимого кофе.       Дежурный высунулся из своей будки, чтобы включить телевизор. На экране мелькали каналы, практически на каждом в правом углу висела пометка «повтор», в конце концов выбор пал на первый новостной канал, который работал немного лучше остальных.       Уставшая девушка в красном вещала о стабилизации ситуации в обществе.       В этом отделении и по всей стране ей никто не верил.       Хоть и говорила она складно, но было видно, как боязливо бегали её глаза по суфлёру и распечатанным бумажкам, как нервно тарабанили пальцы по стеклянному столу, и дрожали ноги.       Её как будто держали в заложниках, а в перерывах между прямыми эфирами пытали правительственными сказками.       Неожиданно эфир прервался, и на экран выскочили вертикальные цветные полосы. Бакунин переглянулся с дежурным. Тот несколько раз щёлкнул по всем кнопкам, проверил батарейки в пульте и постучал им по столу.       Безрезультатно.       Также внезапно городские интернет-порталы взорвались сенсацией — на Калининской атомной станции произошёл взрыв. Окрестность тут же прозвали вторым Чернобылем. В написанные на коленках статьи впихивали фотографии и короткие видеозаписи с места происшествия.       Если это был чей-то пранк, то явно неудачный, если это не шутка, то устранять последствия кроме местных пожарных было некому — над столицей в ближайшие сутки могло нависнуть зелёное облако.       Плазма зашипела и вновь включилась. Ведущая продолжала рассказывать о стабильности и натянуто улыбаться. — Пиздец, — кто-то вздохнул за спиной. — Я домой — отсыпаться, — брошенные на стол ключи от кабинета звякнули. Бакунин снял фуражку и, выйдя из отделения, немного постоял на крыльце, понимая, что вряд ли сюда ещё когда-нибудь вернётся, что впереди его ждёт туманная неизвестность и, наверное, самое тяжёлое за всю жизнь испытание.       Дома он недолго покопался в шкафу, выбирая среди немногочисленных вещей нужные, переоделся в гражданскую одежду и, собрав на всякий случай документы, прошёлся по квартире, отключив везде свет, воду и электричество, посидел на дорожку, оглядывая съёмное жильё, решил, что всё-таки надо написать записку хозяйке, и только после этого наконец вышел на улицу и направился на другой конец города.       На вокзале было очень шумно.       Народ толпился и толкался, выбивая себе заветную дорогу к путям. Одежда и чемоданы сливались в одно большое пятно, от которого картинка перед глазами плыла, но, несмотря на это, Диму Илья разглядел сразу. Сложно было выбросить из головы воспоминания прошедшей ночи, когда незаметно для самого Бакунина решилась его судьба. — Здесь много патрульных, — вместо приветствия. Было видно, что Щепин-Ростовский сильно волновался и переживал, он как будто чувствовал какой-то подвох, но не мог понять, в чём тот заключался.       Илья огляделся. — Не мои. Не узнают. Уважаемые пассажиры, начинается посадка на специальный поезд Москва-Минск, поезд стоит у первой платформы, нумерация вагонов начинается с хвоста. — Читал новости? — Нет, не успел, — Дима отрицательно качнул головой, — из квартиры вещи первой необходимости подцепил и бегом сюда, а здесь то ли глушители стоят, то ли просто интернет, мягко говоря, херовый.       Оба замолчали и отвернулись в разные стороны. Со всех сторон продолжало напирать людское море, мужчины агрессивно теснили всех, кто-то, не желая стоять в очередях, ломал пропускные рамки и пробирался на другую сторону вокзала.       Проводницы подняли флажки, началась посадка.       Дмитрий дёрнулся с места и схватил Бакунина за плечо, чтобы тот не стоял как столб на одном месте, а наконец пошёл за ним, но Илья лишь пошатнулся и выдернул руку, продолжая неотрывно смотреть в одну точку. На том конце копошились железнодорожники в ярко-оранжевых сигнальных жилетах, казалось, что они специально запирали запасные выходы.       Полицейский, не поворачиваясь к другу и продолжая следить за происходящим, недовольно произнёс: — В данный момент мне не нравятся две вещи: приближающиеся к вокзалу военные и тот кучерявый парень, который сейчас прожжёт дырку в моей спине.       Внятно расслышав только последнее, Дима выглянул за спину Бакунина и увидел там того, кого вообще не ожидал встретить. В нескольких метрах от них стоял Свистунов и тоже приглядывался, пытаясь понять, показалось ему это или нет, но заметив, что Щепин-Ростовский мнительно поднял руку и помахал, двинулся навстречу, и через пару секунд полицейский лицезрел тёплую встречу двух старых друзей. Незнакомец Илье не понравился, а больше всего раздражала его глуповатая улыбка. — Петь, познакомься, — начал Дмитрий, — это Илья, он — мой друг. — Ну, друзья Димы — мои друзья, — парень протянул руку, — Пётр Свистунов. Юбилеи, праздники, банкеты, корпоративы, за двойной гонорар могу и поминки провести, — не увидев руки, протянутой в ответ, он ловко отряхнул штанину и засунул ладонь в карман.       Щепин-Ростовский усмехнулся: — С нашей последней встречи мало что изменилось, раз ты по-прежнему работаешь тамадой. — Клоун, — цыкнул полицейский. — Что прости? — Илья Бакунин, — бросил он на якобы не расслышанный ответ, — честно говоря, не нравится мне всё это…       Под кратким «всё это» Илья имел в виду выстраивавшееся оцепление за привезёнными ограждениями, снимающихся с рейса проводниц и о чём-то договаривающихся между собой машинистов. Внимание! Поезд Москва-Минск отправляется с первой платформы через пять минут. Убедительная просьба сохранять спокойствие и соблюдать технику безопасности. Не мешайте закрытию дверей, не задерживайте отправление поезда, поезд будет отправлен только после закрытия дверей. Повторяю, поезд Москва-Минск… — Пойдёмте, пять минут осталось, — дёргал их Щепин-Ростовский. — Да погодите! Что-то здесь не так, — призадумался Бакунин, прогоняя у себя в голове странную формулировку. Его настораживало это чётко сказанное объявление без предварительного музыкального сопровождения. Для записи это было довольно странно, и означало только то, что сообщения о посадке делались напрямую дикторшей из радиорубки.       Парни недоверчиво косились на Илью и вздрогнули, когда тот резко выкрикнул: «бежим!» и понёсся на цокольный этаж. Они недолго плутали в подземном переходе и вскоре вылезли на самую дальнюю платформу, на которой стоял санитарный поезд.       Свистунов своей природной харизмой, обаянием и смешными подмигиваниями убедил проводницу пропустить их. Та сильно удивилась и предупредила, что поезд едет на восток, а не к границе, и что им скорее всего нужна первая платформа, но после того, как парни заверили её, что им нужно уехать как можно дальше от границы, она покрутила пальцем у виска, но всё же впустила их в первый вагон.       Через шесть часов поезд остановился, началась выгрузка. Странные пассажиры: мужчины и женщины в строгих костюмах ступали на перрон такого же странного вокзала.       Коллективным разумом было принято решение прибиться к хвосту толпы и проследовать вместе с ними.       Неожиданно к четвёртому с конца вагону подбежали санитары в защитных костюмах с каталкой и медленно через окно выгружали полуживого человека. Проводницы давились жалостью и брезгливо морщились. — Куда это нас занесло? — вокруг них стерильная чистота и с детства знакомый запах хлорки. — Если судить по концентрации людей в белых халатах, то логично предположить, что в госпиталь. — Ты всегда такой умный или только по четвергам? — съязвил Бакунин.       Не успел Свистунов что-либо ответить, как Илья, обрадованный внезапно пришедшей на ум идеей, замахнулся и ударил его со всей силы. Удар пришёлся в правый бок. Пётр согнулся и чуть не упал на подкошенных болью коленях. — Ты что творишь? — Доктора! Доктора срочно! Тут человеку плохо, — кричал Бакунин. — Мог бы и просто попросить, — ворчал Свистунов, сжимая живот руками, — я зря, что ли, актёрские курсы заканчивал? — тут же подбежали медики и подхватили его под руки, усадили на лавочку и начали засыпать вопросами, успели вынести подозрение на аппендицит. — Предупреждать надо, — подмигнул Илья потенциальному пациенту и обратился к медсестре, — куда можно отнести его вещи?       Девушка не сразу расслышала вопрос и вопросительно повела бровью, потом рукой махнула в сторону палат и показала на пальцах цифру пять. Полицейский тут же подхватил вещи, цапнул за рукав товарища и быстренько смылся.       На пороге он столкнулся с высоким военным, но решил не подавать виду и просто попросил отойти с прохода. Парень постоял ещё пару секунд, по его лицу пробежала едва приметная тень сомнения, и отошёл.       Это была их первая встреча.       Парни разложились на кроватях и проспали до самого вечера. Очнулись, только когда дверь открылась с размахом, ударившись о стену, и на пороге появился недовольный Свистунов.       Он выглядел злым и измученным. После короткого расспроса выяснилось, что Петя кое-как убедил врачей, что это не аппендицит, который ему вырезали ещё лет пять назад, а просто резкий приступ тупой боли, тогда врач, тяжко вздохнув, выдал ему таблетки с обезболивающим эффектом и попросил самостоятельно покинуть операционную.       В девять часов к нему заглянула проверка — эта встреча оказалось второй по счёту.       Военный в отличие от доктора постоянно молчал и внимательно осматривал помещение. Особенно его привлекла бакунинская одежда с погонами. Он будто мысленно сделал пометку.       Доктор осмотрел Свистунова, посветил ему фонариком в глаза и сказал, что тот полностью здоров и в медицинской помощи не нуждается, что должен покинуть госпиталь в самое ближайшее время, чтобы не занимать палату без надобности.       В палату вошёл молодой парень. — А, Ипполит, — протянул врач, — здесь заданий у меня для тебя никаких нет, у пациента кратковременные боли с правой стороны. Я дал ему анальгетик, всё должно пройти. — Вас там зовут, — кивнул парнишка, — в пятнадцатой палате женщине плохо, рвать начало, медсёстры не справляются. — Да что же с ней такое, — с горестью вздохнул доктор, видимо, знавший эту пациентку больше других, — откланиваюсь с вашего позволения. Михаил! Вы как привидение, ей-богу, пойдёмте со мной, поможете, — врач и военный исчезли за дверью. — Тебя чё, реально Ипполит зовут? — внезапно очнулся Свистунов, немного отошедший от действия таблеток. — Нет, я просто так решил прикольнуться. А если фамилию узнаете, то вообще упадёте, — сильно уставший от подобных недошуток, буркнул Ипполит и представился, — Муравьёв-Апостол.       Дмитрий лишь подметил: — Аристократично. — Ой, Диман, гляди, у него тоже фамилия, как у тебя, двойная. — Я заметил, спасибо.       Бакунин покачал головой и, не желая участвовать в назревающем разговоре, лёг на свободную кровать, отвернулся к стене и прикрыл глаза.       Ипполит не ушёл. Видимо, решил скрасить скучный вечер новой компанией. Он долго рассказывал о себе, жаловался на своего брата и его ужасную позицию в отношении всего случившегося, упоминал имена и фамилии его друзей, которые никто из парней не старался запоминать, но все кивали головой и продолжали слушать.       Практиканту недавно стукнуло девятнадцать, но типичные подростковые проблемы никуда не исчезли — в мальчишке играли остатки юношеского максимализма, напоминали о себе гормоны и чрезмерно выраженная эмоциональность. Муравьёв-Апостол постоянно жестикулировал и сильно размахивал руками, особенно когда речь заходила про старшего брата и его засевшую в печёнках гиперопеку, от которой Ипполит никак не мог избавиться. — Вообще отряды — интересная тема, я не понимаю, почему Серёжа так плохо к ним относится, — он постоянно ёрзал на кровати, то подворачивая под себя, то спуская на пол ноги, — слышал ещё, что бандитские ОПГ возрождают, говорят, платят в них много за полезную информацию. — Да сейчас вся информация может быть полезной, потому что никто не знает, что случится завтра или даже через пару-тройку часов. — Слушай, — затянул Свистунов, и Илье эта интонация не понравилась сразу, — раз тебе надоело под крылом у брата сидеть, то, может, с нами завтра «выпишешься»? А что? — он посмотрел на Щепина-Ростовского, — Свой врач никогда не помешает. Мне так ещё моя бабушка говорила, земля ей пухом.       Мальчишка стушевался от такого резкого предложения и, поднявшись с нагретого места, только у самой двери задержался и тихо проговорил в ответ: — Я подумаю.       Ипполит выключил свет в палате и вышел.       Ночь была тихая. Не шуршали даже накрахмаленные подушки и одеяла, прозрачные шторы мотались на холодном ветру, не скрывая тёмное ночное небо, сквозь которое пробивались бледные звёзды. Молочным блинчиком сияла луна, и вся эта тишина, прерываемая сопением, нагоняла щемящую грусть. Бакунин, скрипя пружинами койки, повернулся на другой бок. Громко застучала секундная стрелка настенных часов. Стук бил по голове: тик-так, тик-так. Захотелось умыться.       Кровать прогнулась под резко вставшим Бакуниным.       Полицейский выглянул за дверь: в коридоре было пусто, в самом начале горел свет, а за крошечным столом, оградившись от всего мира бумагами, спала дежурная медсестра. Шоркая ногами, он дошёл до кулера и налил себе воды.       По спине пробежали мурашки.       Сзади кто-то стоял. — Ты у них главный? — грозная высокая фигура военного напирала. — Ну я, — кивнул Илья и, склонив голову на левый бок, внимательно слушал. — Я слышал, что вы хотите… Сбежать.       Чужие руки ушли за спину, незнакомец выпрямился, вздохнув, выдержал непонятную паузу и едва слышимо притопнул берцем. Эхо разнеслось по пустому коридору. — Я хочу вам помочь. — А взамен? — такие дела за просто так и красивые глазки не делаются, уж кому, как не полицейскому, знать об этом. — Взамен одно условие, — правый уголок рта, словно привязанный к ниточке, пополз вверх, — вместо Ипполита мы берём другого парня. — Мы? Не могу припомнить, что пил с тобой на брудершафт и крестил детей, — Бакунин немного отхлебнул. — Илья, это не в твоих интересах. — П-погоди, что? Откуда ты знаешь, как меня зовут? — по самодовольному лицу военного было понятно, что он явно ставил себя выше и не собирался отчитываться перед Бакуниным, — Ладно, чёрт, это не так важно. Что за парень? — Его зовут Саша, тоже практикант, но более смышлёный и уравновешенный. Спокойный, — он протянул фотокарточку. Илья засмотрелся. — Как бы он с нами покойным не стал.       Военный устало шмыгнул носом и продолжал вглядываться в глаза полицейского, вылавливая момент, когда стоило начать смеяться над сказанной шуткой. — Не знаю, что ты там задумал, но другого выбора у меня нет, да и больше шансов, что в сопровождении военного пропустят через границу.       Незнакомец на последних словах показался растерянным, будто что-то решил утаить от собеседника. — Миша Щепилло, — он протянул руку. — Илья Бакунин, хотя есть ли смысл представляться? — полицейский продолжал с недоверием коситься на протянутую руку и спустя минуту раздумий произнёс, — Я согласен.       Вопросов меньше не стало. На другом конце узкого коридора порыв ветра распахнул окно, и вместе со свежим воздухом в здание ворвался аромат цветущей черёмухи. Только жалобный лай бродячих собак портил картину нерушимого ночного спокойствия и неприятно резал слух. Снова подул майский ветер и, хлопнув форточкой, растворился в сонной тишине. — Почему не Ипполит? — не унимался Илья, продолжая разглядывать на нахмуренном лице морщины и выступающую с левой стороны венку. Щепилло выглядел озабоченным. — Тебе расписать по пунктам? — Бакунин кивнул, — У Ипполита есть старшие братья, с одним из них ты, вроде как, не знаком, а я тебе по секрету скажу, что с такими людьми дел лучше не иметь — это первая и основная причина. Предвижу твой глупый вопрос, да, есть дополнительные: Саша работает дольше, а значит, рука набита лучше, он флегматичен и более сдержан в сравнении с импульсивным Муравьёвым-Апостолом, и есть ещё одна причина, о которой вам знать необязательно, — Миша замолчал, поджал губы и повернул голову вполоборота — ему показалось, что кто-то за ними подсматривает. — Ладно, — выдохнул полицейский и поморщился — в носу что-то зачесалось — он дёрнул большим пальцем кончик носа и провёл ребром ладони.       Что за причина, приравненная лейтенантом к государственной тайне, оставалось непонятно, но выбора у Бакунина не было: в пока ещё чистом воздухе витала опасность радиационного заражения, ибо последствия взрыва, произошедшего на Калининской АЭС, ликвидировать не успели, да и вряд ли смогут из-за отсутствия централизованной власти и людей, которых можно было бы туда направить. Близлежащие города мгновенно превратились в зону отчуждения, а те самые военные отряды закрыли границы областей и, судя по новостным сводкам, не пропускали жителей, рвавшихся за спасением.       Опасения подтверждались потрескиванием внезапно сработавшего счётчика Гейгера и недавно привезённым больным с признаками лучевой болезни лёгкой степени.       Уходить надо было как можно скорее. — Ты видел того мужчину, которого привезли сегодня днём и после обследования упрятали в закрытую зону? — Илья надеялся получить какой-нибудь ответ от военного. — Нашим об этом ничего неизвестно. Но дело явно гиблое, раз из-за него даже эвакуацию на двенадцать часов раньше перенесли. Первый поезд, он, кстати, наш, практически не будет охраняться отрядами, поскольку на него планируют посадить женщин и детей, но… — Но? — Но помимо них в закрытом купе вывезут важную шишку с семьёй. Если хотите остаться незамеченными, то вам придётся действовать осторожнее, — Щепилло ещё раз нервно оглянулся и в отражении стеклянной двери заметил человека с выпирающими во все стороны кудряшками, — твой? — кивнул он в сторону. Бакунин разглядел в силуэте старого друга Димы и качнул головой в ответ. — Я надеюсь, что ты доверяешь ему так же, как себе. Общий подъём прозвучит примерно через полтора часа, если не раньше, поэтому будьте всё время начеку. Как только толпа начнёт рассаживаться по вагонам, вырываете Сашку под любым предлогом и протискиваетесь в самый конец поезда.       Щепилло хлопнул полицейского по плечу и, вернув руку на рукоять автомата, быстрым шагом ретировался с места разговора. Озадаченный Илья завис на месте и засмотрелся в одну точку, не заметив, как близко к нему подкрался Свистунов и налетел со своим любопытством. — Что за дела у тебя с этим? — Пётр недовольно зевнул и уставился на Бакунина, тот окинул его презрительным взглядом с ног до головы, немного потоптался на месте. — Спасаю наши задницы.       Где-то хлопнула дверь. В соседних отделениях послышались разговоры врачей, их перешёптывание было больше похоже на шуршание целлофанового пакета, а недовольный тон, прерываемый протяжными зевками, говорил о чрезмерной нагрузке и сильной усталости. Из кабинета вышел седой мужчина, недавно представлявшийся им как главврач госпиталя, рукой махнул лаборантам в сторону палат, что-то проворчал, потом закрыл лабораторию на ключи и медвежьей походкой, заложив руки за спину, исчез за поворотом.       Наблюдавшие за происходящим спокойно выдохнули — их не заметили. — Толкай Димана и разберите вещи. Скажи ему, чтоб по-походному собрался. Он поймёт. Я попробую свистнуть что-нибудь из столовой и буду ждать вас у выхода со стороны железной дороги. Помогайте всем женщинам, вписывайтесь в толчею, главное — сядьте в вагон. В случае непредвиденных обстоятельств тамбур перед последним вагоном — контрольная точка.       Свистунов на эти шифрованные условности лишь кивнул головой и закурил.       У санитарок Илья успел узнать короткую дорогу до подвального помещения, в котором находилась столовая. Он шёл быстрым шагом, не глядя по сторонам, держал руки в карманах и всё время думал о том, что можно было взять у зазевавшейся поварихи.       Хлеб и консервы — первое, что пришло в голову.       И если с хлебом проблем не было, то второе было достать трудновато, мясо перестали выдавать на обед пациентам, ничего не объяснили, но кто-то из лаборантов однажды проговорился, что все незначительные запасы хранятся в холодильнике и выдаются исключительно персоналу госпиталя.       В конце коридора гремели тарелки и стучали ложки, половник цокал, ударяясь о края стеклянного бокала. Пахло гречкой.       В голове не было ни единой мысли, под каким предлогом можно было бы пробраться мимо работниц на кухню и продуктовый склад, но вся проблема решилась спонтанно сама по себе.       Повариха приняла Бакунина за какого-то помощника, которого требовала у главврача уже третий день, сама лично завела его на склад и рассказала, что и куда нужно перетащить. Илья ради приличия покопался там, поворочал тяжёлые коробки, а когда услышал общий подъём, прихватил с собой парочку жестяных банок и ретировался с места.       А через несколько минут столовую заполнили пришедшие на завтрак пациенты.       В запасе у полицейского было не больше двадцати минут на то, чтобы отговорить Ипполита от затеи бежать с ними и убедить в обратном Мозалевского, которого он видел один раз мимолётом и смутно помнил. Илья разглядывал фотографию и видел, что Саша худой и высокий, — такого бы в модельном агентстве оторвали с руками и ногами — что у него чёрные волосы и красивая белоснежная улыбка-оскал.       Временами он скорее походил на замаскировавшегося среди людей вампира, который специально выучился на врача, чтобы получить доступ к крови.       Бакунин осторожно постучался в ординаторскую, заглянул внутрь, но там было пусто. — Кого-то ищете? — Илья вздрогнул. Он повернулся и увидел, что перед ним стоял Саша. — Ипполита… и тебя, — сегодня всё складывалось в его пользу. — Ипполита нет, он… — стушевался Мозалевский, — брат забрал его ещё ночью, они вместе с нашим хирургом Анастасием Дмитриевичем отчитывали его за что-то, я так и не понял, за что, а потом он зашёл сюда в ординаторскую, попрощался со мной и ушёл. Утром я заходил в комнату, но его вещей там уже не было. — Понятно, — протянул Бакунин, а голове его созрел план, — очень даже жаль. — Вам нужна какая-то помощь? — три тома личных дел тянули мальчишку вниз. — Да, но не мне, точнее… Короче, в поезде нужен медик-сопровождающий. Мне сказали взять Ипполита, но раз его нет, то тогда со мной пойдёшь ты, — Илья забрал амбулаторные карточки и сбросил их на стол — кто-нибудь потом и разберёт их.       Мозалевский неуверенно кивнул и без лишних вопросов последовал за полицейским. В его голове даже не возникала мысль, что это, как минимум, странно — брать в сопровождение не опытных докторов, которых в госпитале было предостаточно, а практиканта.       Но приказ главного врача, как ему сказал Бакунин, есть приказ, и он не обсуждается.       Илья пробирался через самый центр, встав позади Саши, он просил всех расступиться, дать дорогу медику, успел пригрозить ворчливой женщине и всё же смог пробраться в вагон. — Я тебя кое с кем познакомлю, — параллельно помогая снимать матрасы с верхних полок и закидывать туда огромные тюки с одеждой, полицейский высматривал Свистунова и Щепина-Ростовского, — вон они, — кивнул он вглубь вагона. — Диман! Дмитрий обернулся. — Идите сюда оба, — Бакунин слез с полки, — это Дима, это Петя — мои друзья. Ну я это так, чтоб тебе одиноко не было. — Приятно познакомиться, — Александр с каждым поздоровался за руку. — Они тут тебе расскажут, чё к чему, а я пошёл Мишу поищу, — хотел уйти, но развернулся и пригрозил Свистунову, — только попробуй мне его обидеть — голову откручу, и ничего мне за это не будет.       Пётр непонятливо посмотрел в ответ, но ничего не сказал. Его больше пугало то, что он должен был объяснить этому мальчишке с пугающим орлиным взглядом, что его фактически выкрали, как восточную красавицу для русского офицера.       Найти отдельный «элитный» вагон, в котором везли важную шишку, было не так-то просто. Ещё сложнее оказалось туда попасть. Сначала охранники в тамбуре вежливо поинтересовались, куда это прорывался гражданин, одетый по форме наполовину, и с какой целью. Илье повезло и долго разговаривать не пришлось — на шум вышел Щепилло и, сказав, что всё в порядке, а это — проверка, провёл Бакунина внутрь. — Я выполнил свою часть нашей сделки. — Говори потише, — шикнул Миша, подтягивая ремешок автомата. — Мне повторить? — Не надо, — он отвернулся к окну и задёрнул занавеску, — я знаю, мне доложили. Твои дружки не до конца вжились в роль, и мне пришлось постараться, чтобы убедить начальство, что это помощники.       Зашипела рация. «Четвёртый и седьмой, разыщите врача. Он должен провести профилактику заражения. Как поняли?» «Принято». «Щéпа за старшего, потом отчитаешься. Всё — отбой».       Миша ничего не ответил и, ненадолго оставив Бакунина, двинулся к двери. По ту сторону вскоре вновь зашевелились охранники. В коридор вагона вошёл парень в белом халате, и Щепилло сразу же, сам не зная, почему, схватил его за руку. — Опять ты? — глаза Мозалевского сверкнули, он немного притупил взгляд, будто задумался о чём-то, затем перевёл его на Мишину руку, которая вцепилась в запястье, на самого Мишу и быстро-быстро пару раз метнул туда-сюда на стоявшего рядом Бакунина. Видимо собрав догадки воедино, Александр ошеломлённо приоткрыл рот и снова уставился на Щепилло. — Это же ты их подговорил! Ну конечно, больше-то ведь некому, а они изначально Польку забрать с собой хотели…       Он сделал несколько шагов назад и выдернул руку. Илья чувствовал себя лишним в этой сцене, напоминавшей ему семейную разборку, чувствовал себя виноватым за то, что насильно привёл этого худого черноволосого мальчонку в цепкие руки военного. Ему даже ненадолго показалось, что он расплатился чужой жизнью за своё спасение.       Бакунин винил себя за поспешные действия и плохо обдуманные решения, хотя прекрасно понимал, что в сложившейся ситуации по-другому нельзя, что всё-таки лучше стоит не держаться за момент и ждать, когда с небес посыплется манна, что лучше цепляться за первый попавшийся гвоздь и карабкаться дальше, пробивая себе путь к спасению.       Испугавшись, что их могут услышать, Щепилло шикнул на Мозалевского, но, одумавшись, тоже сделал шаг назад, увеличив между ними расстояние. Саша с заметным спокойствием выдохнул. В его руках подрагивал металлический лоток, на котором лежали две пластинки таблеток с закрашенными названиями и написанной сверху непонятной химической формулой и три маленьких шайбы порционного молока по десять миллилитров.       Трое погрязли в неловком молчании. Первым опомнился Саша, который, встряхнув головой, натянул на лицо маску, сильно прижал пальцами железку на переносице и несмело протиснулся между Ильёй и Мишей. Прошёл чуть меньше метра в поисках нужного номера купе и только занёс кулак, чтобы постучать, как дверь открылась, а оттуда с криками, не заметив врача, вылетел юноша.       Александр кое-как удержал казённое добро в руках и робко промямлил: — Простите, Вы случайно не Сухинов Иван? — прочитал с приклеенного на край стикера. — Он, но тебе нужен мой отец, — незнакомый парень на вид лет двадцати оглянулся назад и вышел из купе в сторону тамбура. Мозалевский исчез за дверью. — Сын важной шишки, — шепнул на ухо Щепилло. Илья прожигал взглядом спину паренька чуть ниже него ростом, теряясь в догадках о причине ссоры отца и детей, потому что из купе по-прежнему доносились громкие незнакомые голоса. — Понятно, — полицейский случайно пересёкся взглядом с Мишей, немного задержавшись, прищурился и, задумавшись о том, что было бы неплохо пожевать чего-нибудь, направился вслед за Сухиновым.       Приятный холодок в тамбуре помогал немного остыть, собраться с мыслями. Обозлённый на своего отца Ваня недовольно фыркал себе под нос, время от времени театрально копируя чужое выражение лица или жесты, истерично бил по всему, что попадалось под руку.       Доставалось железным стенам, заклеенным стендам и даже стекло в пустующей каморке проводника треснуло и поползло ветвистыми молниями.       Благо, ума хватило не шарахнуть со всей дури по работающему дровяному водонагревателю.       Сухинов откинул форточку, достал электронку и, предвкушая приятный морозно-яблочный вкус, сделал затяжку. Но под пару раз насмешливо подмигнул ему красной лампочкой и начал плеваться протёкшей жижей, за что моментально вылетел в окно.       Расстроенный несправедливостью жизни Ваня плюхнулся на закрытые мусорные контейнеры, натянул рукава кофты до запястий, скрестил руки на груди и опустил голову, рассматривая перепачканные непонятно чем и непонятно когда кроссовки. Всё как будто шло против него. Он подтянул правую ногу к себе и перевязал шнурок. Красивый бантик немного поднял настроение — Сухинов ухмыльнулся. — Может, классику? — он вздрогнул, когда одетый по форме наполовину полицейский протянул ему новую пачку сигарет. — Спасибо, — смущаясь, Сухинов вытянул одну, подцепил зубами и потерянно обшаривал карманы в поисках зажигалки.       Илья любезно предложил свою. — Ты… — немного помедлив, Ваня решил, что к человеку при погонах всё же стоит обращаться более уважительно, — Вы что-то хотели узнать? — Нет. С чего ты взял? — Вышли в тамбур и не ку́рите, — вежливо указал на жёлтую пачку с верблюдом. — Да я так… За компанию с тобой. Слышал, что ты с отцом сильно ругался. Из-за чего? — Из-за его трусости и консервативных взглядов, — хмыкнул Сухинов, — нам здесь со всеми остальными явно не по пути, мы до первого международного аэропорта и за бугор… — А что в этом плохого? Наоборот, радоваться должен.       Иван выкинул окурок и с силой хлопнул форточкой: — Ага, только отец забыл, что эта страна его взрастила, вскормила и обеспечила всем необходимым: домом на Рублёвке, кучей любовниц-проституток и тёплым местечком, а он в благодарность чемоданчики собрал и ариведерчи, до скорых встреч. — Я всё ещё не понимаю, в чём твоя проблема, или ты какой-то идейный? — Упаси бог, нет, конечно. Я подслушал его разговор и узнал, что он решил сдать меня на границе, мол, там для показухи, что все перед законом равны, за попытку бегства отвечают даже золотые сынки, а отряды ему за это пообещали свободный проход, проезд и перелёт. Нас потому и охраняют эти амбалы. — Хорош папаша… Ничего не скажешь, — Бакунин покачал головой и повернулся к Сухинову, хотел предложить помощь, но вовремя опомнился, что и так взял на себя слишком много чужих жизней, что ещё одного подопечного он явно не потянет, как бы сильно он этого не хотел. Нашёлся помощничек народный. Даром, что полицейский.       Размеренный стук колёс успокаивал, нагоняя беспричинную тоску по прошлому. Сменялся пейзаж за овальным стеклом в двери. Проплывали леса, огромные распаханные поля, и млел краешек голубого горизонта. Бакунин думал, как было бы хорошо держать сейчас в руках горячий чай в подстаканнике, мочить в нём сушки и не спеша разгадывать сканворды. Но все мечты цеплялись за надломленные ветки берёз и оставались где-то далеко позади.       Только слышалось старое доброе чу-чух чу-чух. Чу-чух чу-чух. Чу-чух чу-чух.       Илья вышел из тамбура, нарочно оставив рядом с Сухиновым пачку сигарет. Захочет вернуть — найдёт. Если нет, то нестрашно, может, ему они окажутся нужнее.       В соседнем вагоне было шумно: женщины громко переговаривались, пытаясь переспорить друг друга, кричали грудные младенцы, а их братья и сёстры чуть постарше носились по проходу, шугая зазевавшихся подростков, бабушки пытались накормить внуков, самые приспособленные даже умудрялись вздремнуть на верхней полке. Если бы не обстоятельства, то можно было бы подумать, что этот поезд везёт их на юг на отдых.       Звякнули струны. Илья прошёл чуть дальше и увидел сияющего от потерянного счастья Свистунова с гитарой в руках. И где он только умудрился её достать? Пётр, окружённый женским вниманием, со слишком умным видом подкручивал струны и между делом узнавал, какой репертуар предпочитают прелестные дамы.       Девушки охали, перебирая в голове названия красивых романсов, дети почему-то настойчиво требовали шансон.       Щепин-Ростовский сидел напротив Пети и уминал бутерброды с колбасой. Он-то и заметил Бакунина, предложил перекусить. Получив отказ, Дима пальцем постучал по запястью и вопросительно посмотрел на полицейского. Илья молча кивнул, мол, время ещё есть, можно не торопиться.       Тогда Дима радостно пожал плечами и продолжил трапезу под песни Кипелова.       Пейзаж за окном изредка менялся, Россия по направлению на север становилась всё скучнее и однообразнее, чаще встречались хвойные ели, и высокой стеной выстраивались сосны. За окном розовело небо. Гул постепенно стихал, матери укладывали вымотавшихся малышей спать и устало прижимались головой к стене, напевая колыбельную, под которую засыпали сами. Постоянно хлопала железная дверь туалета, и лампочка на табло менялась с зелёной на красную — у каждой девушки был свой вечерний ритуал, в который входили не только снятие макияжа и чистка зубов, но ещё и бережный уход за кожей лица.       Илья прошёлся по вагону, собирая парней, Свистунова пришлось выкупать у детей плиткой молочного шоколада — так сильно они привязались к нему и не хотели отпускать. Петя даже успел чего-то наобещать.       Милая старушка предложила занять две пустых полки в её купе, но ребята отнекивались, говоря, что у них есть свои места, отшучивались, что желают ехать согласно купленным билетам и боятся помешать каким-нибудь важным делам. Бакунин смог отыскать только двоих, Мозалевского, как назло, нигде не было, а за Мишу Щепилло он не переживал: во-первых, с чего бы, а во-вторых, они обо всём договорились ещё днём. — Скоро будет следующая станция с относительно долгой остановкой — пятнадцать минут, — инструктировал Илья, — вот за это время вы должны собраться, не привлекая внимание, и тихо сидеть до следующей короткой остановки. — И где ты решил нас высадить? — поинтересовался Свистунов, который ко всему относился несерьёзно и которого вместо скорого побега его интересовал заусенец на большом пальце. — Не я, а Миша, и, скорее всего, в каких-нибудь ебенях, — вспомнив о Мозалевском, он недовольно цыкнул, — доктора бы ещё этого найти… — Вспомнишь го… Солнце — вот и лучик, — хихикал Петя, заметивший за спиной Ильи Александра. Тот в своём белом неглаженом халате расслабленно подтягивался и лениво улыбался, пытаясь сдуть чёлку с глаз. — Чё ты скалишься? — толкнул его Щепин-Ростовский. — Да он как будто с сеновала и счастливый, как мартовский кот, которому перепало… — Не завидуй, — шепнул ему на ухо Бакунин и рассмеялся, вспоминая, как Свистунов ходил мимо молодых девушек и облизывался, а одну очень усердно завлекал своим умением играть на гитаре. Пётр обиженно фыркнул и закатил глаза, а полицейский продолжил, — раз все в сборе, для медработников повторяю: скоро будет станция…       Саша зевнул: — Я знаю, мне Миша рассказал. — Когда это он успел? — присвистнул Петя, проверявший свои догадки. — А… Ну… Его просто час назад сменили, — мямлил Мозалевский, пытавшийся подобрать отговорку, смотрел куда-то в сторону, — мы с ним пересеклись случайно и, ну… Вот, да, рассказал.       Свистунов поджал губы. Надо будет в следующий раз поговорить с ним, чтобы все свои шутеечки он оставил при себе и желательно засунул куда-нибудь подальше. — Ладно, чёрт с вами, встретимся на земле.       Выбирать хорошие места с точки зрения военной тактики Миша умел, только он не учёл погодные условия, образовавшееся под ногами болото и отсутствие какой-либо видимости в радиусе нескольких километров.       Они даже нашли друг друга, аукая, как потерявшиеся грибники. Хорошо, что Дима вытащил со дна своего походного рюкзака работающий на батарейках фонарик. — Все в сборе? — Щепилло оглядывался, забросив оружие на плечо, глазами кого-то выискивал и успокоился только на Саше. — Один, три, пять, шесть, — пересчитывал людей Мозалевский, — так, стоп…       Что-то было не так. Кто-то оказался лишним.       Яркий свет фонарика Щепин-Ростовский направил на силуэт, стоящий поодаль. Парень зажмурился и прикрылся рукой: — Да прекратите же в глаза светить! — Иван?       Вот Сухинова Илья, как и, впрочем, все остальные, не ожидал увидеть. Ваня топтался на месте, под ним хлюпала грязь, кроссовки увязали в чёрно-коричневой жиже. Вот теперь их ни салфетками не ототрёшь, ни водой не отмоешь. Удачно выпрыгнул вслед за парнями. Ничего не скажешь.       Никто из них не стал устраивать разборки — все были уставшими и хотели только поесть и полноценно поспать положенные семь-восемь часов.       На вопрос о том, что же делать дальше, Миша указал на невидимую точку на горизонте, сказал, что им нужно туда, ибо по картам, которые он успел посмотреть в поезде, там должна находиться наполовину живая деревня.       Вскоре стал заметен жёлтый огонёк, что увеличивался с каждым шагом.       На самой окраине стоял дом. Из трубы пышными клубками вываливался пар, а за белёными окнами мелькали силуэты и слышались голоса. Женщина журила то ли мужа, то ли сына. В мгновение всё утихло, шелохнулась занавеска, а из раскрывшейся двери с криком выскочил кот. — Хто таки будете? — жилистый дед с двуствольным ружьём наперевес наступил на порог. Баба за ним, прикрываясь кухонным полотенцем, охала. — Мы из госпиталя, — крикнул Миша, — должны были добраться ещё днём, но вся техника в грязи погрязла. — Слыхала, Михална? — обратился старик к жене, — А ведь говóрили такое по ящику-то. — Отец, ну я же по глазам вижу — добрый ты человек. Пустите переночевать, а мы в долгу не останемся, — с улыбкой, которую всё равно было не разглядеть в темени, махал Пётр. — Пустим? — спросил мужик, женщина что-то шепнула ему на ухо и кивнула, — А ну цыц! Кому говорю? Иди сготовь чего-нибудь, богатырей кормить, чай, надобно, — и уже обратился к парням, — заходите, сынки.       И пока женщина возилась на кухне, бегала из комнаты в комнату, таская подушки, наволочки и одеяла, Свистунов развлекал рассказами деда, плёл откровенную чушь похлеще киселёвской пропаганды, но старик слушал, поддакивал, ругался через слово, а через каждое третье подгонял жену. — Готово всё, а ты тут чего разворчался пень старый? Идите за стол, мальчишки, — взгляд её упал на Александра, — ой, какой худенький, господи, помилуй, совсем ничего не ешь поди, кожа да кости, чернота под глазами, ой-ой-ой, как всё плохо, — она часто-часто закачала головой, причитая, совала ему пирожки в тарелку.       Ещё в поезде Мозалевский догадался стянуть с себя халат и запрятать его подальше, и сейчас он сидел в разноцветном свитере, замотанный в серый шарф, чтобы не простудиться, пытался почесать ступни через вязаные колючие носки.       Хозяева положили их всех в отдельной большой комнате.       Но сон у Ильи никак не шёл, и он решил выйти на крыльцо, чтобы хоть немного подышать чистым деревенским воздухом и поглядеть на утыканное звёздами небо. Было холодно.       Половицы сзади скрипнули, не успел Бакунин закурить, как к нему присоединился Щепилло, который, к счастью, от последней сигареты отказался. — Слушай, всё хотел спросить. Ипполит рассказывал о каких-то отрядах и бандитах… Что за явление такое? Просто у меня есть подозрения, что мы сейчас к кому-то из них попали. — Вот помело… — хмыкнул Михаил, — власть в стране сменилась. Теперь правит матушка-анархия, военные пытаются за штурвал встать, но получается плохо — тяжко без лидера — поэтому они устанавливают свои правила не в крупных городах, а в областях, подминая под себя госпитали, продуктовые и прочие радости человеческой жизни. А вот бандюги будут посерьёзнее. Слышал когда-нибудь про русскую мафию? — Тебя американец укусил? — Так вот, частично это правда. Отголосок девяностых ещё долго преследовал бы нашу страну, если бы мы сами не откатились до этого времени. Кто хорошие, а кто плохие, пока непонятно, но могу точно сказать, что с этими людьми нам не по пути.       Илья, согласившись, кивнул. — И на твоём месте я бы не доверял Свистунову. Подозрительный тип. В поезде его успели пробить, всплыло много очень, — он сделал упор на последнее слово, — неприятных и непристойных фактов. Ты знал, что он проходил по делу одной ОПГ? Его только в качестве лишних глаз и ушей смогли приплести. — Знал, — Бакунин потузил сигарету о перила и теплее укутался в собственную форменную куртку. Ночи стояли холодные. — И? — Ничего. Всегда надо начинать с себя, а потом уже и на остальных переключаться, — берцы отбивали засохшую грязь. — Почему всё-таки Саша? — ему не давал покоя этот странный выбор между двумя практикантами. — Я уже рассказывал. — Не всё. — А больше ты и не услышишь, — шумно выдохнул Щепилло и ушёл спать, в очередной раз избежав неприятного разговора, в очередной раз сохранив тайну.       Илья прислонился к резному столбу, достал полупустую пачку сигарет, которые ему вернул Сухинов, и снова закурил. Впереди их ждал трудный путь…